Одна ночь.

Неожиданно Василий затеял развод с Нюркой. Жили вроде мирно, хорошо. И вдруг развод. Нюрка — баба смирная, для хозяйства — клад. Кругом у нее чистота и порядок. Сама — носик курносенький, глаза — бирюза с грустиночкой. Василий наоборот — огонь. Высокий, худой. Темные глаза играют. До женитьбы был первый гармонист. Девки с ума сходили. Как женился — все.
Трактор долго тарахтел у дома и заглох.
— Уходишь, значит?… — тихо спросила Нюрка и опустила голову.
— Да ну ее к черту, жизнь такую, — отвернулся к окну Василий. — С тобой как в могиле. Скукота.
Нюрка заплакала:
— Куда пойдешь-то? — испуганно вздрогнула. — Отца — матери нету.
— К Хандренку пойду. Хата пустая.
— Пьет он.
— Пускай пьет. Не помеха.
Нюрка опять голову книзу, плечами задрожала:
— Уходишь, значит! -повторила снова.
— А-а, хватит, — кулаком по колену и на улицу. Только пыль хвостом.
А вечером — гармонь за селом. И Хандренок у магазина:
— Любка, две белых давай. Жилец новый у меня.
Любка баба толстая:
— Хы, обрадовал. Сорок лет, а ума ни на грош. Васька, что ли, Нюркин?
— А хоть бы и так.
— Другой бы не пустил, а тебе лишь бы с кем выпить. На, чтоб ты поперхнулся.
— Не поперхнись ты, когда тебя с Кирюхой накроют.
— Ах ты… кобель шелудивый…
Но Хандренок уже далеко.
Темно. Со стороны автопарка еще летят удары молотка. Хлеб только убрали. Пахнет хлебом. Соловьи в посадке. Под копной шорох посильней мышиного. Погодя гармошка выдохнула, вроде как устала. Звезды крупные и месяц серпиком.
— Любый ты мне, Вася. Ох, как любый! Радость ты моя первая.
— Отодвинься… Хандренок скоро придет
— По мне хоть сам черт…
Тамарка красивая. Волосы распушила. Глаза сабельками пых-пых. Но раньше была лучше. Подносилась. А ласкает как! Нюрка ласкаться не умеет. Уткнется в подушку и сопит. Но Нюрка хорошая. А Тамарка красивая. Первая любовь. Все Нюрку побить грозилась. Проходу не давала.
От посадки тень отделилась:
— Вась, где ты?..
Хандренок.
— Здесь мы. — Тамарка соломой зашуршала, поближе приткнулась. — Чего один?
— Отказала Валюха.
Хандренок упыхался. Прет, как от сивушной бочки. И лучной запашок. Заедал.
— Пять лет мозги бабе сушил. — Тамарка стакан взяла и бутылку туда — буль буль, буль, буль…
— На, Васенька.
Водка теплая. Не лезет, отрыгается. Жарко облепила Тамарка, шепчет что-то. Оттолкнуть? А в душе червячок еще копошится. По иному все виделось. Ан нет, надломилось видение. Не так как-то.
— Перестань.
— Ты чего, Вася?..
Отвернулся в солому. Тяжело. Встал. Гармошку под мышку.
— Пойду.
— Вася!..
Не глянул. За посадкой асфальт речкой под луной сбоку села. Дома чернильные, крыши серебрятся. Тихо. Тропа через коровники к пруду. Вода усохла. Осока звякает. Шаги, вроде.
— Вася!!! — Тамарка шею обвила, чуть не в голос. — Люблю тебя. Ждала, ждала. Замуж не выходила. Ва-а-ся!..
Встряхнулся. В голове колокольцы.
— Домой надо. Вставать рано.
— Ушел же ты.
— Не-е, поругались маленько
До дороги дошли. Как в серебро окунулись.
— Здесь буду ждать. Не пустит, ко мне придешь.
Крылечко фонарем облитое. В занавесках свет. Стук — стук. Свет погас. Стук — стук. Дверь скрипнула.
— Кто там? — голос тихий.
— Я это. Открой.
Молчание. Вроде как выдохнула:
— Не, Вася.
— Что так?..
— Не знаю… Потом поговорим.
Брякнул спичками. Закурил.
С крыльца шагнул. Заря занимается. На дороге Тамарка светом оделась. Красивая. И… чужая. Махнул через плетень в кабине трактора рассветы встречать. Пока Нюрка не простит.