В невзрачной московской забегаловке, на самом краю города, около окружной, куда заходят только знатоки и посвященные, неожиданно появился совсем незваный и неожиданный посетитель. Усатый положительный немецкий бюргер, окончательно замерзнув на суровом русском морозе, сочетающимся с пронзительным ветром, свернул в первое попавшееся питейное заведение, спустившись по ступенькам в подвал. Он протер очки, оттаивая после лютого холода, и собрался уже заказать излюбленную кружку пива, а то и что-то покрепче, как вдруг замер, вытаращив глаза на смотревший на него со стены портрет, кого бы вы думали? Самого вождя третьего рейха. Немец несколько минут бессмысленно таращился на увиденное, и даже тихонько ущипнул себя за руку, решив, вероятно, что потерял всякую ориентацию во времени и пространстве. Между тем, собравшаяся в этом специфическом заведении местная публика, прервала разгоревшийся, было за бутылкой горячительного, спор, и тоже во все глаза смотрела на посетителя.
«Эй, дядя! Тебе что-то не нравиться?» — довольно агрессивно начал наголо выбритый подросток, вставая из-за стола. За ним подтянулись и остальные. На иностранного гостя они смотрели определенно без приязни. Только теперь немец обрел дар речи, пролепетав что-то невразумительное на своем родном языке. Однако, молодежь заметно оживилась. «Да это же представитель Великой Германии!» — воскликнул кто-то, хлопая иностранца по плечу: «Ну-ка , ребята, налейте ему наше «Гжелки». А то пьют они там у себя, уж извини, друг, черт знает что.» И парень потащил немца к столу. Тот, с перепугу, почти не сопротивлялся. Только как рыба открывал рот, разглядывая мелькающие на рукавах свастики. Ситуация осложнилась тем, что немец знал по-русски от силы десяток слов. Парни же, как ни старались освежить в памяти любимый язык, многое тоже не извлекли. Но тут из-за барной стойки выглянул человек постарше, явно с жизненным опытом, который и был здесь предводителем. Он не спеша, плеснул ошалевшему немцу водки, степенно предложил закусить соленым огурцом, и уверенно перешел на английский. Немец взглянул на него как на спасителя, и отчаянно залепетал. Смысл его речи, как перевел потом публике немолодой дядя, сводился к следующему: на родине немца, в свободной Германии давно и помыслить не могли, чтобы открыто поддерживать фашизм. Все дети и внуки немецких оккупантов стыдятся своих предков, и стараются всячески искупить их вину. И уж никак почтенный немец не мог предположить, что в России, которая больше всех пострадала от войны с Германией, могут найтись поклонники Адольфа Гитлера. «Может, это шутка?» — окончил свою речь немец, с надеждой обводя глазами присутствующий. Парни и две воинственно настроенные девицы, дружно захохотали. Их руководитель выдержал положенную паузу, и продолжил беседу: «А почему уважаемый, не знаю твоего имени…» «Рихард.» поспешно представился немец, умолчав о фамилии, ровно, как и о роде занятий. Тем более, что к нему так бесцеремонно обратились. «Так вот, Рихард, объясни нам, почему мы должны плохо относиться к вашему фюреру?» — продолжил говоривший. Парни как по команде, вскочили, и закричали «Халь!» А немец с трудом подавил желание залезть под стол, проклиная и свой неурочный поход по магазинам, и вообще приезд в эту варварскую страну, ожидая в любой момент появления бдительных правоохранительных органов, которые загребут его вместе со всеми смутьянами в плачевно известную русскую Сибирь. Однако ничего страшного не произошло. А оратор, поняв какие чувства, испытывает их гость, подбодрил: «Да, ты не бойся. Вон у нас своя милиция. Иван, покажись.» — окликнул он одного из молодых людей. Из-за стола встал парень в форме курсанта милицейской школы. Немец окончательно лишился дара речи. А дядя продолжил, радуясь возможности подискутировать с представителем коренной нации их кумира: « Да ты не стесняйся. Ешь. Пей. Для тебя все бесплатно. И расскажи нам, почему это вы своего вождя предали?»
Немец, глотнув с горя водки, бросил снова взгляд на стену, с которой на него сурово смотрел фюрер, и только сейчас заметил надпись на немецком: « Я должен сперва создать народ, и уж только потом думать о решении задач, поставленных в эту эпоху перед нами как нацией»
В баре было душно, пахло перегаром, но о том, чтобы незаметно улизнуть, не могло быть и речи. «Вот влип, так влип» — с горечью подумал немец. Однако, то ли из-за принятой солидной дозы алкоголя, то ли по природному любопытству, но он уже не рвался сбежать. Ему стало интересно, что же эти русские смогут сказать в защиту человека, намеревавшегося на месте их столицы сделать лебединое озеро.
Уже изрядно набравшийся немец, слушал аргументы своих, тоже не трезвых, оппонентов. Молодые люди разгорячились. Перемежая цитаты из Адольфа Гитлера, с матерной бранью, они старались в доходчивой форме объяснить свои взгляды. В связи с практически полным незнанием немецкого языка, они пытались говорить на английском. Но, от избытка чувств, периодически сбивались на русский. Несомненно, Рихард почерпнул немало для себя полезного из матерщины. Но кое-что по сути вопроса, он так же уловил. Основное сводилось к следующему: во второй четверти XX века немецкая нация, наконец, получила свой великий исторический шанс, доказать всему миру, что она перестала быть маленьким, терпящим постоянные поражения в своих амбициях, государством. Гитлер не только дал народу свободно вздохнуть после экономического кризиса, паровым катком, прошедшимся по Германии. Он спас людей от голода, дал работу, но самое главное, подарил национальную гордость, сознание величия и цель. По грязным заплеванным мостовым ходят толпы безработных? Дадим им работу по расчистке этих улиц. Не хватает денег выплатить им зарплату? Накормим голодающих! Выдадим жалование кашей, горячей похлебкой, хлебом. Молодежь не имеет возможности учиться? Направим их в специальные партийные школы, где они осознают величие и значимость своей нации, испытают гордость за отчизну, изучат историю своей страны и понесут свои знания изголодавшемуся по простой истине народу. «Экономика Германии во многом предопределила идеологию.» — Красноречиво убеждал немца предводитель неофашистов. «Когда мир поразил кризис перепроизводства в легкой промышленности, он потянул за собой хвост увольнений. Пошла цепная реакция. Когда в семье один безработный, члены этой семьи уже не купят себе какие-то предметы роскоши. Например, косметику или парфюмерию.» — Вещал дядька, а осоловевший немец энергично кивал. Подкрепившись новой порцией пива, русский лидер продолжил: « А когда не покупают предметы роскоши, что происходит?» — И обвел присутствующих гордым взглядом посвященного. Но все и так смотрели ему в рот: «Закроется производство этих предметов. А значит, в семье образуется хотя бы еще один безработный. Что тогда не сможет купить себе эта семья? А практически ничего, кроме самых необходимых товаров. И тогда еще кто-то потеряет работу.» — Под аплодисменты закончил оратор. Юнцы не сводили с него восторженных глаз: «Что же остается делать? Отвечаю. Развивать тяжелую промышленность. Но ведь Германия не Россия, с ее богатыми недрами и обилием земли. Это в России можно добывать уголь, газ, производить трактора и сенокосилки. У немцев не было такой возможности. Что остается делать? Развивать военную промышленность. А для чего? Для продажи? Страна сразу станет богаче. Но зачем вооружать своих врагов? Да и не таким человеком был фюрер. Он решил не просто дать людям работу, но и завоевать мир, доказав всем, что национальная гордость превыше всего.»
Ошеломленный этой лекцией по экономике и политологии, немец потихоньку стал сползать под стол. Стены кружились у него перед глазами. Он не помнил, как бравые молодцы вытащили его на свежий воздух. Только ощутив прикосновение московского мороза, Рихард начал приходить в себя. Слова о самосознании его великого народа прочно засели в его памяти, и с каждым шагом, походка его становилась тверже, поступь увереннее. Орлиным взором он обвел всю эту заледеневшую серость, спешащие по домам невзрачные фигурки. Новая эра наступала. Рабам не место в свободной жизни. И, в конце концов, прав был тот, кто сказал, что на месте этого вечно непокорного города должно быть озеро или болото. А, может, памятник? Ему, новому владыке мира.
