«Весь мир — театр…» (глава из романа)

Иван Мазилин
Весь мир – театр…

…Пора чудес прошла,
И мы должны искать причин всему,
Что совершается.
В. Шекспир «Генрих V»
1.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
И так много-много раз, на разные голоса и интонации. С посылом и без… и уже несколько часов кряду, неотвязно, как ночной кошмар. Будто закольцованная пленка на плеере, эта идиотская из Мольера выдернутая строчка дергается в мозгу, когда глаза закрыты, дергается и перед открытыми глазами по потолку вагона.
Дергается и сползает подо мной матрац и если бы не боковая скоба, то уже пару раз я точно летал бы сверху. Угораздило же, последний вагон, последнее купе — мотает ни к черту.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
На верхней полке слева, деваха с крашеной рыже-оранжевой щетиной очень коротких волос. В джинсиках и в топике сиреневом парится. Лет двадцати. Худющая и костлявая, сиськи под второй размер, без лифа. Всю дорогу шуршит обертками шоколада, булькает минералкой и, с ума сойти не встать, читает. На нос огромные колеса свой длинный нацепила и читает! Дарью Дончакову «Идеальное убийство» читает! Эту «Д» в квадрате. Поветрие что ли такое на подобную литературу? Мне бы скинуть лет пять… да может, и не надо ничего скидывать, я бы ее… не Дончакову, конечно, а эту… не посмотрел бы, что кости да кожа, не посмотрел бы даже на соседей снизу. Уж, я бы ее «уговорил». А сейчас лень, курить хочется, и пиво кончилось… а уже выпитое, наружу просится.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
В который уже раз, прихватив сигареты и зажигалку, ловко соскакиваю вниз. И в который раз этим своим действием привожу в легкое замешательство и трепет нижних попутчиков – замшелую супружескую пару древних пенсионеров. И каждый раз они, до этого тихонько шушукавшиеся, замолкают, отворачиваются, и с преувеличенным интересом утыкаются в окно.
На этот раз они лежат, и свое негодование от моих гимнастических экзерсисов выражают тем, что демонстративно отворачиваются, каждый к своей стенке, лежат прикрытые простынями две груды колыхающихся как студень масс.
В купе, несмотря на то, что дверь открыта, духота. С самого утра солнце прожаривает вагон со всех сторон, как на вертеле. Стоит запах какой-то «медицины», пыли и еще чего-то. Старости, наверное. Весь столик завален собственностью этих «нижних». На позавчерашнем номере «МК» гора мусора, яичная скорлупа, плохо обглоданные куриные кости, огрызки огурцов, хлебных крошек, пакетиков чая. И все это тоже начинает попахивать. К тому же, приткнуться куда-нибудь со своим харчем невозможно. Кстати, его и нет. Но это неважно, главное это права на четверть столика. Хотя бы кулак положить просто так. А этим старым пердунам все по барабану, как будто они здесь одни, а то что «сверху», бесплатное и досадное приложение.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Я, конечно, могу вынести весь этот мусор, но боюсь, что подымится такой, хай, что лучше не делать этого. Да и есть я все равно не хочу. Весь день пью только пиво, благо запасся еще в Москве с вечера. Пиво теплое, но другого, холодненького, только из холодильничка, не предвидится, ибо сказано «ничего так не согревает душу, как холодное пиво». В ресторан топать для меня слишком, а до последнего купе, тележки с «разностями» не доползают. Ну, и черт с ними. Осталось ехать около двенадцати часов, сойдет и так. Да и с деньгами у меня не очень.
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Дурь какая! Вот же привязалась, зараза. Тьфу, на нее! Столько лет прошло, а тут, на тебе, выскочила и пристала. Это меня, а не «его», меня понесло к черту на рога. Может быть, на галерах было бы лучше, кто знает. А еще лучше, сидел бы себе в Москве и не рыпался, были же предложения. А теперь вот…
«Кой, черт, понес его на эти галеры?»…
Да, не на галеры, а к черту на кулички, а точнее в Засранск! Решил явить себя столичной «штучкой», повыпендриться в провинции со своей режиссурой… ни денег, ни славы, ни боже мой… тусня одна. Представляю себе…
Блин ты, как круто забирает, паразит. В дверь не вписался. А тут еще под ногами в коридоре «шнурки» шустрят с визгами – не задавить бы кого. И чего он раскочегарился, куда летит?
В тамбуре пусто, жарко как в сауне. Майка мгновенно прилипает к телу. Нужно быстренько курнуть, надышаться, отравиться… и забыться снова на ползающем под тобой матрасе. Одно радует, солнце уже цепляет за лесополосу. Еще часок продержаться и прохладней станет. Окно выбить, что ли?
— Клюшку дать?
Так, приехали. Я здесь не один. Вроде бы никого не было, когда выходил в тамбур. Оба-на! Ты только посмотри, какой колорит! Такую старушенцию не заметить, совсем мозги поплыли. Это же чудо природы – в кино такой грим сделать, на «Нику» потянет, чистая баба-яга или столетняя ведьма из сказки. С виду, метр с подошвами вместе, а если разогнуть, то может и выше меня станет, а я, между прочим, выше среднего… «шнурков» по ночам пугать. Вот только по прикиду больше на Голливуд смахивает. Ведьма из средневековья. Таких ведьм в свое время на кострах палили. Хотя бы за то, что борода редкая как у этой на роже, и один глаз мутно-зеленый, а на другом бельмо…
— Так я спрашиваю, Пашенька, тебе клюшку дать?
— Какую клюшку, старая?
— Ты же оконце собрался высаживать. Не кулаком же. Тут клюшкою моею вдобнее.
И действительно, достает откуда-то из-за спины палку, на вид дубовую, массивную, вроде бейсбольной биты. Вдобавок в нескольких местах металлическими кольцами…
— Так вот же посошок мой. Заговоренный. Им и махать не надо, только коснись, а стеклышко само и посыплется. А то, девствительно, дыхнуть нечем. Пекло оченно.
— Слышь, старая… стекла я бить не буду, потому как неправильно это. А ты мне вот чего… про имя мое. Ты что, в паспорт мой глядела? Ась? Ты же не глухая?
— Сам ты глухой, Пашенька. Обижаешь старую жанщину. Это ж как? Тышу лет прокантоваться на свете, да чтоб имен-то не знать?
— Так уж и «тышу»?
— А то.
— Да тебе… лет девяносто завтра к обеду только.
— Срамник какой, комплимантами смущать вздумал. Не хошь лупить оконце сам, так мне это раз плюнуть.
Пошамкала ртом беззубым и плюнула на стекло. И странное дело, от этого легкого плевочка, стекло вдруг зашипело, трещинки по нему мелкие-мелкие побежали. И при очередном стыке рельс, сыпанулось, вылетело беззвучно наружу. В тамбур ворвался свежий ветер, наполненный запахами перезрелого августовского вечера.
— Вот так-то лучшее будет.
— Хулиганка ты, бабка, я смотрю.
— Сам такой! Я вот тебе чего скажу. Ты теперь в Засранск едешь, как на галеры какие…
— Тебе-то что?
— Не перебивай, а то я сама забуду… про что это я хотела… поганец ты все же, Пашка, перебил, вот ведь…
— Ты про галеры…
— Ну, да… да при чем тут галеры? Я про Засранск…
— Который Никольск?
— А говорил… ну, пусть Никольском будет. Про него. Ты уж там, поаккуратнее со своим балаганом. Че попало не выставляй на сцене. Вон, я гляжу, пиеску немчуры представить хочешь. Не срамись. Не бывать успеху…
— Не хочу заглядывать в будущее — зачем лишний раз себя расстраивать. Не будет успеха, и что с того?
— Как что? Погоришь…
— Ну, накроюсь медным тазом, из него же умоюсь, да и слиняю…
— Дело конешно твое, но беды не оберешься. Сам поймешь, я тебя пердупредила. Може тебе клюку свою оставить? Ты не гляди, что она больша, она… как это… вот ведь… как его — склейроз! Тэлэскопична. Складнивается.
— Обойдусь.
— Ну, гляди сам. А то мне не жалко.
— Куда я с такой хреновиной?
— Так я тебе ее на место сама уж… че там, так уж и быть, доставлю. А покуда прощевай. Може и не свидаемся боле.
И старуха прошла сквозь межвагонную тамбурную дверь. Я, рванулся за ней – «куда ты, бабка, вагон последний» — даже успел, что есть силы, рвануть дверь. А тут вагон с сильным толчком в очередной вираж зашел, я не удержался на ногах и полетел в угол…

Мне тридцать пять недавно грохнуло. Я крепкий мужик. Не «шкаф», конечно, но все же. В свое время «университеты» в ВДВ проходил, в Чечне тоже «сессия» была. Потом, правда, все больше «руками разводил» на сцене, форму потерял. Но и при этом, всякое было по жизни, но так, чтобы с одного удара в нокаут вырубиться, это уже слишком. Но вот же – вырубился.
Пришел в себя оттого, что по моим щекам лупят чем-то костисто-царапающим. Реакция у меня мгновенно сработала. Еще и глаз не открыл, а этот «ударный инструмент» все же поймал. В руке сразу хрустнуло, а рядом завизжало.
— Отпусти, паразит, пальцы сломаешь!
От такого визга я разом открыл глаза.
Вот это номер. Сидит передо мной на корточках соседка по купе, трясет своей ладонью и ругается.
— Вот же сволочь какая! Я его в чувство привожу, а он, гад, руки ломать! Чтоб тебя… — и дальше замысловатое матерное ругательство последовало. Красивое, ничего не скажешь. Жаль, не запомнил. Отвлекся.
У этого рыжего «ёжика» солнечный зайчик на секунду заблудился на голове, и голова на мгновенье огнем полыхнула и погасла. А из-за стекол очков такие огромные, злые со слезами глаза на меня сверкнули, что я вдруг чуть снова не отключился, на самом краю несколько мгновений балансировал.
— …и еще и улыбается, гад. Знала бы, что так будет, хрена лысого тебя приводила бы в сознательность.
Вот только здесь ко мне вернулся дар речи, и я даже начал подниматься на ноги. Голова гудит, затылком крепко приложился…
— Подруга, прежде чем по мордам лупить, ногти надо обрезать.
— Вокзальная шлюха тебе подруга. А у меня ногтей нет.
— Ну, ты… ну, извини. Попутчица…
— Нет, точно, паразит! Пальцы чуть не переломал, а теперь «извини»…
— Я сказал же, извини. Ну, реакция у меня такая. А вообще я не буйный, бываю ласковый… редко, правда.
— Не буйный? А кто тогда тебя вырубил, если не буйный?
— От жары наверно башню снесло. Как хоть тебя зовут… если не «подруга»?
— Валентина. Конечно, снесет, целый день одно пиво дуть, да сигареты…
А я как пацан с грязной попкой, не могу оторвать от нее глаз. Пришлось напрячься, хоть и не хотелось. Отвел я от нее, наконец, глаза и глянул на окно.
Не понял — целое! Головой крутанул в другую сторону – и на другой стороне, тоже целое стекло. Фантастиш!
— Слушай, Валентина, меня, кажется, глючит. Здесь до тебя никого не было?
— Да кто сюда попрется, это же последний тамбур. А во всем вагоне только один придурок и курит.
Ну, «придурка» я понятно пропустил, карманы стал проверять.
— В голове открылся люк. Ты не бойся это глюк. Вот, пачку помял, нет пара сигарет еще целых.
— Куда тебе еще курить, здесь и так дышать нечем. Пошли отсюда, в коридоре и то прохладнее.
— А тебя сюда, за каким, принесло?
— За таким… не знаю. Читала себе, а тут вдруг слезла с полки и сразу прямо сюда… Не знаю.
— Это судьба, не иначе. Павел.
— Кто Павел?
— Меня Павлом отец с мамкой назвали. У тебя что, тоже… с головой?
— Рядом с тобой, в такой парилке, возможно. Все, я пошла. Эй, Павел… может у тебя жрать нечего? Нельзя одним пивом… там у меня шоколаду навалом. Только он совсем мягкий.
— Вот уж не надо, спасибо. Я пива надулся – тоже калории.
— Как хочешь.
— Ты иди… я только несколько затяжек и тоже…
Только Валентина вышла, я к окнам рванулся, и давай пыльные стекла руками щупать. Со стороны, точно – придурок, как есть. Глазам своим не поверил, а тут… целехонькие стеклышки, невредимые. Значит, вывод — эта старуха и все такое, связанное с ней, только привиделась. Может, действительно, сначала в «осадок выпал», а потом, уже, будучи в отключке, старуха и… ну, и глюк. Одним словом, бредятина, чего еще сочинять?
Все. Проехали. Главное, из головы эта строчка… только не произносить… выпала. Уже хорошо. А эта… да и не такая уж она и костлявая. Сейчас докурю вот и… все… все, иду «на минное поле». Авось что-нибудь обломится. А нет, так все равно до четырех утра делать нечего.
Когда уже открыл дверь… наверно, все же почудилось, пахнет в тамбуре полевыми травами, и все тут…

О, праздник души! Только из тамбура вернулся, по пути заскочив в туалет, а в конце коридора долгожданная тележка никелем замаячила.
Пару бутылок холодненького пивасика и несколько бутербродов с «докторской»колбаской. Тут же в коридоре на откидном стульчике пристроился и с такой жадностью проглотил эти бутерброды, будто сто лет не ел. А уж потом, медленно, с чувством, маленькими глоточками, поглядывая в окно на пробегающий пейзаж. Да еще с теневой стороны… супер.
Только собрался в купе, как услышал, Валентина со своей полки сползла и ко мне в коридор выходит. А без своих очков она еще приглядней оказалась. Откинула сиденье по другую сторону окна, села и на меня близоруко уставилась. Так что, очень даже похоже, что, по меньшей мере, десерт из трепа мне обеспечен.
— Пожевал? Я слышала, как ты тут чавкал.
— Я никогда не чавкаю. Это удел черни.
— А ты?..
— А принадлежу к новейшему поколению рашен интелегейшен.
— Не хило. Я думала, что ты из этих…
— Из братков?
— Ну да.
— Если скажу, кто я, вообще отпадешь.
— Ты далеко?
— В Никольск. Работать. А ты?
— Я дальше. Кем работать, не секрет?
— Очередным режиссером в театр.
— Так я тебе и поверила.
— А ты себе режиссера представляла как? Что-то вроде рафинада в шоколаде с бабочкой? Все так и представляют. А в рваненьких джинсиках, да стебанутого, не представляешь? Слабо?
— Нет.
— Тогда гляди. Перед тобой пример нового поколения постановщиков театральных зрелищ. Сама-то на театре когда в последний раз была?
— Позавчера. В Ленкоме.
— У этих динозавров? Поздравляю. Ну и как?
— Понравилось. Жаль только Караченцова…
— Хороший мужик, ничего не скажу. Не повезло ему. Может еще оклемается.
— Хорошо бы. Ну, ладно, ты лучше расскажи, что уже поставил и собираешься творить?
— Да так, брожу из театра в театр. В одном не могу долго, надоедает. Вот теперь еду в Никольск. Пригласили. Макса Фриша ставить буду. «Биографию».
— Читала.
— Иди ты! Ты, оказывается кроме Дончаковой, в литературе шаришь? Слушай, а ты случаем не библиотекарша?
— Не угадал, но очень близко.
— Ну, тогда разговор у нас пойдет классный.
— Ты всегда сленгуешь в разговоре?
— По обстановке и по случаю. А что? Ты, я смотрю, тоже «родной речью» не пренебрегаешь.
— По обстановке и по случаю. А что?
— Грамотно воспроизводишь.
— Учителя хорошие были…

Разговор затянулся допоздна. Начали в коридоре, потом лежа на своих полках. Пенсионеры, навострили уши, думая услышать последние молодежные сплетни. И кажется порядком охренели только от обилия имен, большую часть которых они, быть может, и не слышали вовсе. И кого мы только не «обсудачили»? Даже если кратко перечислять и то получается прилично: Манна, Пруста, Джойса, Достоевского, Толстого, Набокова, Чехова, Метерлинка, Кафку, Сартра, Камю, Борхеса, Маркеса, Платонова, Шестова, Бердяева, Добычина, Штейнера. Юнга, Фрейда, Ортега-и-Гассет, Кьеркьегора, Хайдеггера, Сведенборга, Хаксли, Орвелла, Гессе, Во, Хемингуэя. И это только старички-классики. Драматургов вообще не буду перечислять – от Софокла до Беккета. В общем, оторвались по полной, пришли к полному взаимному удовлетворению.
И не только лишь на духовном и интеллектуальном уровне… Само собой, совершенно естественно, за взаимным притяжением душ, потянулись друг другу навстречу и наши тела. В час ночи мы были в тамбуре… потом еще и в туалете. У меня «нашелся один «презик» и у нее тоже один. Это было нечто! Мы трахались и одновременно читали стихи. В тамбуре начала она. Я не знаю, чьи стихи это были… спросить забыл, но этих вирш хватило… на дружное «окончание»… Но запомнил же.

Ямбы, зомби, линий стаи, мягкий почерк звонче стали,
самбо, ноты, пишем, таем, над стокатто восклицаем,
Под вопросом знанье темы, девы, демон, вкус удачи,
На охоте в малой Охте на кровати в той палате
Где над стенами — планеты, под столом — пустые рифмы,
На столе бутылка водки, сводки, цифры, диаграммы,
Кредит, сальные убытки, томный крик, цепочка, нитки
Вен, нейронов, децибелы и октавы криков, звона
Журавлей, и под вуалью смеха только после плача,
Палачей икота, рвота, клип «Негоды», сверхзадача-
Указать планете эллипс, отвернуть луну и солнце
С потолка у самой люстры и прибить их над кроватью
Вместо крестика и жути пустоты желаний, сути,
Вольной жизни, пьяной смерти, и на черной беглой точке
Синих глаз пятнистой лани замереть.
Лежать в тумане, освежая чью-то память…

Потом, в туалете, уже меня на Пастернака понесло. В зеркале над умывальником мелькали проносящиеся за окном огни, глаза ее, в темноте дико расширенные, открытый в судорожной истоме рот, и шепот мой толчками…
Поэзия, я буду клясться
Тобой, и кончу, прохрипев:
Ты не осанка сладкогласца,
Ты лето с местом в третьем классе,
Ты пригород, а не припев.
Ты душная, как май, ямская,
Шевардина ночной редут,
Где тучи стоны испускают
И врозь по роспуске идут.
И в рельсовом витье двояся,
Предместье, а не перепев
Ползут с вокзалов восвояси
Не с песней, а оторопев.
Отростки ливня грязнут в гроздьях
И долго, долго до зари
Кропают с кровель свой акростих,
Пуская в рифму пузыри.
Поэзия, когда под краном
Пустой, как цинк ведра, трюизм,
То и тогда струя сохранна,
Тетрадь подставлена, струись!
В моей жизни было по-всякому,
Но вот так, завидуйте все,
Я девчонку
В клозете вагонном трахал,
С Пастернаком на языке…
Последнее уже потом само сочинилось. Не Пастернак, зато правда.
В купе вернулись усталые и опустошенные. Старики притворялись спящими, но по напряженной атмосфере, чувствовалось, что они не только знают, чем мы занимались, но мысленно меж нами были там.
Валентина хотела меня проводить, но не выдержала и уснула, тихонько засопев. Я тоже задремал, проснулся только тогда, когда проводнк меня за ногу потрогал.
— Эй, мужик, через двадцать минут Никольск. Стоянка две минуты. Тебе нужен талон на белье?
— Неплохо было бы. Пригодится.
Я взглянул на часы. Было без четверти четыре. Валентину будить не стал, захватил свою дорожную сумку, и вышел из купе.
— Хорошо оттянулся? Надо же, со стихами! Такого еще не было на моей памяти.
— А что, здорово было слышно?
— Да весь вагон слушал… а девка ничего.
— Дарю.
— Да, ладно, куда мне. Моя тут рядом в купе, зубами мается. Вас наслушался, так хоть дрочи… держи квитанцию. Все. Бывай.
— И вам добраться…
— А куды мы с рельсов денемся…
Только вышел из вагона на низкую платформу железнодорожной станции города Никольска, проводник махнул рукой, на прощание и дверь закрыл. Не успел я поставить сумку, чтобы достать сигарету, состав медленно тронулся. В последнем купе дернулась занавеска, выглянуло на секунду растерянное лицо Валентины. Я успел изобразить ей улыбку, махнуть рукой… и все. «Окончен бал, погасли свечи…», состав унесся вдаль…
А на пустом перроне впору вздохнуть свежего ночного, бодрящего… и достать последнюю сигарету.
Что я сделал без промедления. И уже вытаскивая из кармана зажигалку… снова поймал «вирус».
И кой, черт, понес меня на эти галеры?.. С прибытием…