Как-то солнечным летним утром встретились три великих русских литератора Задронтов, Карандашов и Бюльбюльман. Присели в кафе и, заказав по кружке пива, стали обсуждать всякие новости.
– Вы посмотрите, что пишут российские газеты!– Сказал Карандашов, доставая из пиджака свернутую трубочкой газету:– Та-ак, вот: интервью с председателем нижней палаты парламента! Ага, вот! Оказывается, российскому народу только кажется, что он живет плохо! А на самом деле он живет очень хорошо! И, правда, господа, я был в Москве недавно… совсем как у нас в Америке! Ну натуральная Америка! Везде одни иномарки, люди одеты так же, как и среднестатистический американец, цены такие же, как и у нас в «Макдоналдсе»! Ведь можем, когда захотим!
– Боюсь, уважаемый господин Карандашов, это к русской литературе, которую мы в данный момент представляем, не имеет никакого отношения.– Улыбчиво спокойно, отхлебнув из кружки, заметил Задронтов.
– Думаю, вы правы…– безучастно согласился Карандашов, высматривая в газете объявления проституток.
– Кстати,– подал голос Бюльбюльман,– что за газета?
– «Московский комсомолец»! Самая объективная российская газета!– ответил Карандашов и углубился в чтение.
– Тупые, бескультурные люди не признают за ближним право на внутреннюю свободу… – промычал, всматриваясь куда-то в даль Бюльбюльман.
– Видимо редакторы этой прелестной газеты последователи господина Некрасова, который говорил: «Я не намерен пятнать страницы моей газеты тою ржавчиною литературы, которую желал бы смыть кровью». – Патетически приподняв голову, произнес Задронтов.
– Да-да!– Поддержал товарищей отвлекшийся от объявлений Карандашов,– это самые хорошие журналисты!
– А литература русская между тем испытывает жесточайший кризис!– Проговорил, допивая остатки пива, Задронтов.
– Книга-лекарство для души, а ее превращают в чтиво!– Мудро напомнил Бюльбюльман.
– Мир нашей литературы наводнен такими писаками как Сорокин, Стогов и ekt.– Продолжал немного захмелевший Задронтов.
– Кто такой ekt?– Спросил Карандашов.
– Не знаю! – Быстро ответил Задронтов и продолжил:– у этих
писак нет никаких понятий не только сугубо литературных, но и моральных! Видимо, они пренадлежат к Homo Non Sapiensам!
– Русское зло — объемнее гойтсва. В составе ментальности проникло сквозь одежду и еврейскую кожу!– Согласно закивал головой Бюльбюльман.
– И ведь что они сделали в своей жизни! Ничего! А я бурил скважины, проектировал большинство бурильных установок, объездил всю страну. И сейчас всячески помогаю многим бизнесменам…– возмущенно задышал Карандашов.
– Господа! Давайте еще пива возьмем?– Предложил Задронтов.
– Какие они патриоты?– Продолжал яриться Карандашов,– Они не любят Россию! А я, живущий в Штатах, вижу их зависть, вижу их перекошенные, заплеванные ядовитой слюной рты, вижу всю их неспособность к лирическому творчеству!
– Валет метит на место короля…– вздохнул Бюльбюльман.
– Вы знаете, дорогой господин Карандашов,– глубокомысленно заговорил Задронтов, сдувая пену с принесенного пива,– пародоксальность ситуации, в которой оказалась русская литература, во многом благодаря усилиям отечественной демократической критики, проявилась в нарушении определенного социокультурного равновесия, поддерживаемого в культуре за счет взаимосответствия развития.
– Да-да! Эпоха тоталитаризма неожиданно для себя натолкнулась на противодействие своим замыслам и планам всей предшествовавшей культуры, включая и литературу, исторического прошлого, аккумулированного в традициях и человеческой памяти выдающихся творческих индивидуальностей, таких как мы!– Поведал Карандашов.
– Я из категории одаренных – выделенных судьбой!– Сурово забубунил захмелевший Бюльбюльман.
– Совесть, по словам господина Пешкова,– пьяно заговорил Задронтов,– позволили мещанину создать новое орудие – гуманизм! После этого чуть ли не все крупные русские прозаики и поэты выглядят, с этой точки зрения, мещанами…
– Обрезанная крайняя плоть – признак еврейства. Усы и борода ¬– доказательство интеллекта!– Глубокомысленно произнес Бюльбюльман.
– Гарсон, пива!– прокричал Карандашов.
– Бердяев справедливо отмечал такие «издержки» русского культурного ренессанса, как культурная утонченность и настроения упадочности, чрезмерная многозначность и утрата правдивости и простоты классики, умножение «двоящихся мыслей», словесной игры ¬– «магии слов» интерпритация жизни как своеобразного «искусства жить», «жизнетворчества».– Продолжал говорить заплетающимся языком Задронтов.
– Гения учат жить одиноким!– Закричал вдруг Бюльбюльман, и, уронив голову на липкий от пива стол, добавил,– в окружении ничтожеств…
– Это кто ничтожества!– Замычал пьяный Карандашов, но Бюльбюльман уже спал.
– Милый мой коллега!– Томно задышал Задронтов, хватая Карандашова за руки,– помните, господин Иванов в цикле сонетов «Голубой покров» упоминает «порог
Положенный меж наших двух дорог:
Моей – к ночным, твоей – к дневным селеньям»!
– Да-а-а! – Согласился Карандашов, гладя уснувшего Задронтова по голове,– перпендикулярность этих двух дорог, непреступность разделяющего их рокового «порога» выступают здесь во многом скрытыми изысканной тканью поэтического размышления о сложной многозначности мира…
* * *
Вечером к кафе, где сидели великие русские литераторы, подъехала карета скорой помощи, и санитары дурдома стали грузить литераторов на носилки.
– Отпусти народ мой!– Закричал санитару, вдруг проснувшийся Бюлюбюльман.
– Да!– Взвизгнул спросонья, запеленованный в смирительную рубашку Карандашов,– отпусти его народ!
– Абыр-валг, абыр-валг!- Во сне забредил Задронтов.
– Чо случилось то?– Спросил санитара случайный прохожий.
– Да уроды какие то, мать их, обожрались пива и вольтанулись! Белку, видать, словили. А еще ителлихенты!– возмущенно ответил медработник.
Великих русских литераторов отправили в психиатрическую лечебницу.
Конец.
(Все персонажи и имена вымышлены. Любое сходство абсолютно случайно. Произведение – плод чистейшей фантазии автора. А с фантазии какой спрос?!)
