Рядовой Егоров. В военторге

Жизнь в армии полна разнообразия. Сегодня ты стоишь в наряде по кухне, а завтра, глядишь, уже в карауле или на подхозе дерьмо свиное гребёшь. Случаются, конечно, и более приятные вещи. Недавно в библиотеке я близко познакомился с библиотекаршей Марией Семёновной, прелестной женой прапорщика Руденко. С тех пор я засыпаю и просыпаюсь с её именем на устах, а свободное время провожу в читальном зале. Наверное, скоро получу приз лучшего читателя части. Лишь бы прапорщик Руденко не засомневался в моей тяге к литературе…
Я тщательно чищу зубы и любуюсь их глянцевым блеском в зеркале. Голливуд отдыхает. Серо-зелёные глаза мускулистого пижона с зеркала придирчиво рассматривает моё тело, и напряжение на лице сменяется маской полного удовлетворения. Порядок – готов к свершению ежедневного подвига. Труба зовёт!
Нет, это не труба. Это старшина. Но, впрочем, большой разницы нет. Поспешаю на зов и нахожу старшину в сильно озабоченном состоянии. Прапорщик Тимофеев мужик неплохой, и вся рота уважает его за то, что солдат для него ближе собственного ребёнка… Ну, это я наврал. Тимохе лишний раз на глаза лучше не попадаться. Иначе обеспечит работой до дембеля и ещё на пару недель после.
— Егоров, в рот те ноги, долго мне орать?
— Никак нет, товарищ прапорщик, — отвечаю. – Я уже здесь!
— Ты в тумбочке порядок навёл?
Вопрос, казалось бы простой, но я напрягаюсь в поисках наиболее верного ответа.
— Ещё немного осталось!
— Хрен с ней, — машет рукой и презрительно морщится. – Потом с тумбочкой разберёшься. Хотя, конечно, непорядок! Ну, ладно… Пошли со мной. Тебе сегодня будет индивидуальное задание.
Вижу злорадные ухмылки боевых товарищей, вылезающих из временных укрытий и избежавших добровольно-принудительных работ. Что ж, сегодня на их улице праздник – завтра на моей! В конце концов не мешки же ворочать. Всё ж таки я полковой «господин оформитель». Ну, порисую на благо части, пока товарищи пузом будут мерить тактическое поле или ломами плац подметать.
Я следую за широкой спиной старшины, как на привязи – повторяю его маршрут и походку. Кто-то со стороны смеётся, и мы со старшиной грозим кулаками. С удивлением осознаю, что мы направляемся к гарнизонному военторгу. Никак старшина задумал угостить меня конфетами! Отец родной!
— Стой здесь, раз-два! – сказал старшина перед дверью и исчез, растворившись в волнующих запахах продовольственного отдела.
Стою. Скучаю. Рассматриваю асфальт под ногами – сильно загажен. Куда только дежурный по части смотрит? Скрипнула дверь с прилепленным скотчем листком «Санитарный день». Могли бы и красивее написать…
— Егоров, хватит муравьёв пересчитывать! – говорит голова старшины, торчащая из дверного проёма. — Заходи!
Мы проходим мимо витрин, с вызывающими слюну вкусностями (сюда бы собаку Павлова!), и проходим на склад, где нас ожидает продавщица Татьяна. Насколько известно, девушка замужем за старшим лейтенантом Сысоевым, который днём тянет лямку в качестве начальника продовольственно-вещевой службы полка, а вечером зависает в местном кабаке. Таня бросает на меня оценивающий взгляд, и я замечаю скептическую ухмылку. Пытаюсь ответить ей тем же и с иронией разглядываю стройные ножки, обтянутые джинсой, полоску загорелой бархатистой кожи, с бесстыдно выглядывающим пупком, два округлых полушария, натянувших до неприличия маечку… Громко сглатываю.
Таня улыбается, в то время как старшина запихивает в рот остатки «Краковской» колбасы, запивает пивом и с набитым ртом мычит, пытаясь мне что-то сказать.
— Не понял, товарищ прапорщик.
Тимофеев ускоренно перемалывает пищу и едва не давится, проглатывая.
— Твою мать, — говорит он в сопровождении пивной отрыжки. – Я те говорю, поступаешь в распоряжение Татьяны э-ээ… Татьяны. До восемнадцати часов делаешь всё, что она скажет. А в восемнадцать ноль одну докладываешь мне лично о выполненном задании. Понял?
— Так точно, товарищ прапорщик! – вытягиваюсь в струнку и кошусь на Татьяну. Та прыскает в кулак и отворачивается.
— Ну тогда всё. Давай на совесть работай, не то… Ну сам знаешь.
— Так точно, товарищ прапорщик – знаю!
— Хватит тут «ваньку» валять, — досадливо отмахивается Тимоха. – Тань, ты смотри за ним. Егоров парень шустрый – сожрёт тут у тебя на тыщу.
— Да пусть ест, — смеётся Татьяна. – Отработает.
— Ну да. Я о том же. Смотри, Егоров, что без этих…
— Без каких? – уточняю.
— Без эксе… тьфу! Без дураков, короче!
— Понял, товарищ прапорщик. Всё будет пучком, — успокаиваю, подмигивая развеселившейся продавщице.
— Смотри, — грозит пальцем Тимоха. – Вырву я тебе твой пучок, если что…
Прихватив бутылку пива, старшина любезно распрощался с продавщицей, для острастки зыркнул на меня и удалился неторопливой походкой человека, уверенного, что достиг в жизни всего.
— Ну, что делать? – интересуюсь исключительно для заполнения возникшей неловкой паузы.
— Для начала, — принялась загибать пальчики Татьяна. — Нужно переложить мешки с сахаром с прохода на стеллаж. Потом…
— Мешки? – недоверчиво спрашиваю с прищуром.
— Ну да… А что?
Татьяна непонимающе моргает, взмахивая чудесными ресницами. Наверное, не ожидала, что ей пришлют такого тупого солдата.
— Понятно, — говорю. – А на второе что у нас?
— Ящики с пивом, — уже без энтузиазма отвечает девушка.
— Ну ладно, — пожимаю плечами. – Куда тут чего класть и перекладывать?
Татьяна с готовностью показывает мешки и ящики. Сказать, что при виде такого количества мешков я впал в уныние – значит наглым образом соврать. Я не впал в уныние – я запаниковал! Никогда не думал, что в таком маленьком складе можно хранить столько мешков и ящиков…
Татьяна сидит откинувшись на стуле и наблюдает как я перекладываю грёбаные мешки. Она есть зелёное яблоко. Сорт «Семеренко». Откусывает большие куски и с хрустом их перемалывает беленькими зубками. Её огромные почти чёрные глаза смотрят на меня не отрываясь. Мне было бы приятно, если бы не мешки. Вот помогла бы, а потом сиди и смотри сколько влезет.
— Маша говорит, вы неплохо рисуете, — вдруг произносит она.
— Какая Маша? – спрашиваю, хватаясь за «уши» очередного мешка.
— Ну Мария – библиотекарь, — уточняет Татьяна, и я выпускаю из рук мешок.
Что это? Зачем она Марию поминает? Она что-то знает? Я всматриваюсь в лицо девушки и вижу в глазах затаившуюся искрящуюся чертовщинку. Она хрустит яблоком и выжидающе смотрит.
— Ну, Мария Семёновна врать не будет.
Мы продолжаем игру в «гляделки».
— А ещё она говорит… – растягивая, произносит Татьяна и загадочно улыбается.
Я утираю пилоткой пот со лба и подхожу к девушке. Она грызёт яблоко и неотрывно смотрит в мои глаза. Я невольно опускаю взгляд на майку. Искажённое изображение то ли Алсу, то ли Бритни Спирс ходит ходуном. С трудом отрываюсь от волнующей картины.
— Ну так, что она ещё говорит?
— Хочешь яблочко? – улыбается Татьяна и протягивает своё яблоко.
Я, не отводя взгляда, впиваюсь зубами в сочную мякоть и мысленно отмечаю, что она перешла на «ты». Отлично…
— Тебе не жарко? Вон взмок весь…
— Жарко…
— Ну так…
Глаза Татьяны подобны омуту. Засасывают так, что вырваться невозможно. Влажные губы чуть приоткрыты, поблескивает глянцем полоска ровных зубов. Розовый язычок на миг показывается, проходится по верхней губе и скрывается.
Я снимаю ремень, расстёгиваю курточку и вижу, как заблестели её глаза, и зарделись румянцем щёчки. Курточка летит на мешки, и я играю мышцами перед глазами изумлённой публики.
— Уважаемая публика! – кричу я, дурачась. — Единственный раз в вашем городе, проездом в Нью-Йорк — «Мистер-вселенная»! Спешите видеть, господа! Билетов почти не осталось!
Таня смеётся и встаёт со стула.
— Ладно, мистер, работай. Не буду мешать…
Уппс!..
Провожаю Татьяну печальным взглядом и без сил опускаюсь на чёртов мешок сахара. Странно… Что я не так сделал? Я же видел её желание! И вот те раз… Раскатил губу. «Мистер-вселенная»… Мудило!
Всё раздражение вкладываю в мешки – бросаю их так, что будь они живые костей не собрали бы. За работой время летит незаметно. Мешки ровными рядами укладываются на стеллажи, после занимают свои места ящики с пивом. Уставший и злой иду докладывать о выполненной работе. Смотрю на часы – управился за час. А мог бы растянуть на четыре, теперь Тимоха ещё подкинет работу. Ну, что с идиота взять кроме анализов? Говорят, и те после обеда…
— Принимай работу, хозяйка! – говорю, входя в отдел.
Негромко играет магнитола. Татьяна сидит на вращающемся кресле, покачиваясь в такт медленной музыке. В руках фужер с вином «Исповедь грешницы», бутылка которого стоит на прилавке.
— Неужели всё сделал? – спрашивает она, скользя взглядом по моему потному телу.
— Всё, что было велено, барыня, — отвечаю и картинно кланяюсь.
Её глаза вспыхивают озорным огоньком. Она ставит фужер на прилавок, поднимается с кресла и выгибается подобно кошке.
— Ну, пошли, проверим. И, если сделал плохо – прикажу конюху шкуру с тебя спустить, — подхватывает она игру. – А впрочем, я сама накажу.
Мы идём на склад, и я почти физически ощущаю на спине её жгучий взгляд. Что-то мне подсказывает, что…
— Ну? И что ты тут сделал?
— Вот. Мешки… ящики…
— И это ты называешь выполненной работой? – прищуривается «барыня».
— А что? Плохо? Не так?
— Придётся тебя жестоко наказать! – говорит Татьяна, упираясь кулачками в бока.
— Смилуйся, матушка-государыня! Пошто забижаешь сиротинушку?
— Так, немедленно снимай портки и подай ремень!
Глаза Татьяны горят огнём необузданного желания, щечки вспыхивают румянцем. Её трепетное волнение передаётся и мне. Я подаю ремень и, не отводя взгляда от бездонных глаз, медленно расстёгиваю брюки. Зрачки Татьяны расширяются, и дыхание становится более глубоким.
— Снимать? – нерешительно спрашиваю, поддерживая расстёгнутые штаны.
— И немедленно! Стащи пару мешков на пол и ложись, каторжанская твоя душа. Пороть буду!
Ложиться обнажённым на грязные мешки негигиенично. Я расстилаю поверх них белый халатик, висевший на крючке и, оставшись в трусах, ложусь на живот. Подо мной обеспокоено задвигался «младшой», желая лично взглянуть на происходящее.
— Вот тебе, паршивец!
Солдатский ремень мягко опускается на мои ягодицы.
— Ой-ёй! Не губи, матушка!
— Ах, ты ещё перечишь?!
Таня сдувает, упавшую на лоб челку, и снова опускает ремень. И на этот раз от души.
— Ой, — вскрикиваю я вполне искренне.
Татьяна входит в образ слишком быстро. Она стегает мой многострадальный зад и извергает поток ругательств. Я не выдерживаю и вскакиваю.
— Ну хватит! Моя очередь!
Я выхватываю ремень, толкаю опешившую девушку на мешки и с трудом стягиваю джинсы.
— Да как ты смеешь? Скотина! Сволочь!
Она изворачивается и пускает в ход коготки.
— А-ааа… Ну всё! Звездец котёнку!
Я брючным ремнём привязываю её руки к стеллажу, и, раздвинув упорно сопротивляющиеся ножки, протискиваюсь между ними. Девушка издаёт протяжный то ли стон, то ли рык, и закусывает губу. Задираю кверху маечку, закрывая красивое лицо, и любуюсь открывшейся панорамой. Гордо возвышаются, чуть расплывшиеся под собственной тяжестью, холмики, увенчанные тёмно-коричневым ореолом сосков. На девичьей шее бьётся полнокровной жизнью синяя жилка. Пальцы касаются смуглой кожи, описывают по спирали восьмёрку вокруг сосков и упругой груди. Скользят вниз, уступая место губам и языку, и, очертив пупок, опускаются ниже, пока путь не преграждают белоснежные «стринги». Что за преграда эти «стринги» для настоящего солдата? Рывок, треск материи, и бывшие трусики скрываются где-то за стеллажами. Я впиваюсь в сочащийся похотью нежный бутон, и Татьяна со стоном выгибается дугой. Мои ласки продолжаются до тех пор, пока мелкая дрожь не начинает бить тело девушки. Вот тут-то я выпускаю давно рвущегося в бой «братишку». Тот стремительно проникает в глубину обороны «условного противника» и поражает его серией мощных ударов. Татьяна кричит, кусая майку, и я временно отступаю для передышки и перегруппировки основных сил, чтобы чуть позже вновь броситься в атаку. Освободив лицо девушки от майки, я ловлю губами влажные уста и развязываю руки. Переворачиваю податливое тело девушки и проникаю с тыла. Татьяна вскрикивает и обессиленная отдаётся на милость «врагу». Но милости не будет. Только не сейчас… Ещё немного, ещё один натиск и… Батарея реактивной артиллерии бьёт по «врагу» всей мощью, и тот бьётся в предсмертной агонии, издавая последний крик…
— Ты зверь, — вяло говорит Таня через какое-то время.
— Угу… Кинг-конг жив…
Я провожу пальцем по изгибу спины и она, прогибаясь, умоляет прекратить.
— Не нужно, не то я опять…
— Я не против, — зеваю. – Хотя измотала ты меня, Танюшка… своими мешками…

В восемнадцать ноль одну, еле передвигая ноги, вхожу в каптёрку. Прапорщик Тимофеев с удовлетворением отмечает мой потрёпанный вид.
— Товарищ прапорщик, рядовой Егоров ваше приказание выполнил, — докладываю. – Сделал всё, о чём просила Таня.
— Она, Егоров, тебе не Таня, а Татьяна э-эээ… Татьяна. Понял?
«Это тебе она «э-э Татьяна», а мне Таня, Танечка, Танюша», — думаю я, но вслух рявкаю:
— Так точно, товарищ прапорщик!
С того дня, братцы, мой ежедневный рацион стал богаче на колбаску и конфеты. А за «особые заслуги» я частенько поощряюсь дармовой выпивкой или интересной книгой. Зависит, от обстоятельств…