Глеб Околышев, потомственный пролетарий в четвертом поколении, до перестройки сменил много мест работы, освоил немало специальностей. В промежутках между двумя своими отсидками «по молодости лет», был и подручным сварщика, и нарезчиком левой резьбы, откусывателем шляпок гвоздей и сцеживателем молока, оператором валеночных голенищ и монтажником установочных каркасов для загона свиней на мясокомбинате. Последнее название сыграло решающую роль, когда в привычной обстановке кабака, он хвастался своими трудовыми подвигами перед осоловевшим и плохо соображавшим своим друганом, Васькой Шепелем, бывшим подельником по второй ходке.
— Монтажник? — заплетающимся языком по слогам промычал Васька, — Так дуй к нам в ЗСНА, у нас берут монтажников, — закончил с трудом он свою непривычно цельную фразу и уронил обессилевшую голову в тарелку с макаронами, отчего рабочий лик его украсил родной классовый цвет — цвет томатной пасты, которой сдабривала макароны на итальянский манер продвинутая повариха Груня.
— И пойду, а что? Имею право, у нас демо… демо… кр..ати…я, — с трудом выговорил Глеб родное слово, осоловело глядя на друга.
Демократию Глеб любил, она спасла его от третьего срока, когда взявши на гоп-стоп какого-то фраера и уже попав в СИЗО, он, усваивая уроки бывалых и авторитетных зеков, привнес в дело политическую окраску, и на суде яростно доказывал, что фраер — бывший коммуняка, и напал он на него из чисто принципиальных и политических соображений.
— Они народ мучили, — нес он на суде, — Не для того мы на баррикадах за демократию боролись, чтобы такие вот — Глеб грязным заскорузлым пальцем тыкал в сторону потерпевшего пожилого человека — безнаказанно ходили «на районе». «На районе» у него получилось особенно звучно и убедительно, эта терминология недавно вошла в уголовный лексикон и пользовалась популярностью среди районного «пролетариата».
Его тогда пронесло, дали условно полторашку, на том и дело закрыли. А два поломанных ребра и моральные унижения пожилого человека, получившего отныне статус потерпевшего, мало кого волновали, ибо крутым и богатым этот человек не был, а был самым рядовым интеллигентом, бывшим советским инженером в заводском КБ, и на него по большому счету всем было глубоко наплевать.

Начальнику монтажного участка, вечно заваленному спешной и авральной работой, было некогда разбираться в тонкостях человеческой души, и Глеб был сходу принят в дружный и сплоченный рабочий коллектив. Он быстро освоил все премудрости прокладки кабеля, кое-что начал смыслить в монтировании щитов. Держался он дерзко и уверенно. Хамское поведение издревле в пролетарской среде почиталось за норму, даже за доблесть, и на сие внимания особого не обращалось.
Попыхивая сигареткой перед началом рабочего дня Глеб хвастал, перед такими же как и он сам, бойкими ребятишками своими похождениями в кабаках, стоя напротив окна помещения охраны, отчего уже немолодой интеллигентный охранник, не в силах более выносить его обильно сдобренную матом и «феней» речь, с силой захлопывал окно, дабы поберечь свои нервы и свой слух.
— Пень, бля — большим пальцем указывал он на охранника и продолжал вдохновенно нести свою блатную ахинею, всем своим гордым и независимым видом показывая свое превосходство над человеком в форме в частности и над всем начальством вообщем. Это заводило братву, это нравилось, и авторитет блатной его прирастал.

Но как-то раз, проветривая перед сдачей смены помещение, охранник не услышал ни привычного уже мата, ни едких и злых блатных шуточек. За окном было непривычно тихо, рабочие переговаривались вполголоса, было видно, что они обсуждали серьезное событие. Не нужно было особенно напрягать слух, чтобы понять, что речь идет о Глебе и о вчерашнем событии.

Вкратце дело было так. Глеб с друганом, как всегда, вечером, пили в своем родном кабаке. Когда друзья уже дошли до своей обычной кондиции, то есть были уже в изрядном подпитии, к ним подсела небольшая компания из трех человек. Соседи мирно пили пиво и беседовали, пока в их разговор не стал вмешиваться словоохотливый Глеб. Вначале новая компания только посмеивалась, глядя на осоловевших своих соседей, потом им это надоело, и самый представительный человек из новой компании заметил:
— Шли бы вы ребята по-хорошему пока…
Глеб начал по обыкновению хамить, задетый за живое:
— Указывать дома будешь, своей жене, — твердо глядя в глаза обидчику, довольно членораздельно произнес Глеб, о чем ему пришлось тут же здорово пожалеть. Крепко сложенный молодой человек, похожий на спортсмена тяжелоатлета, без лишних слов выволок тщедушного Глеба за дверь кабака и легко бросил его на газон, прилегающий к пивной. Полет Глеба был успешным, но приземлился он неудачно, снайперски попав задним местом на металлический колышек ограждения. Взвыв нечеловеческим голосом, Глеб вскочил с колышком в заднице, выдирая попутно, связанные проволокой между собой, остальные колья ограждения. Так он бегал, завывая от боли и унижения, под сочувственными взглядами окружающих, прохожих и всех посетителей кабака, давних корешей Глеба, пока его, вместе с «реквизированным» им ограждением не умчала в больницу «Скорая помощь».

Прошло немного времени, Глеба вылечили, сделав ему три операции, но стал он каким-то тихим, от былого его дерзкого хамства не осталось и следа. Походка его изменилась, стал он передвигаться, широко расставляя ноги, враскорячку. На районе над ним ухахатывались, но встречали с деланным видом молчаливого сочувствия, он это видел и страдал невыносимо. «На районе» за ним отныне утвердилась кличка — Штырь.

20.05.2005.

Глеб Околышев, потомственный пролетарий в четвертом поколении, до перестройки сменил много мест работы, освоил немало специальностей. В промежутках между двумя своими отсидками «по молодости лет», был и подручным сварщика, и нарезчиком левой резьбы, откусывателем шляпок гвоздей и сцеживателем молока, оператором валеночных голенищ и монтажником установочных каркасов для загона свиней на мясокомбинате. Последнее название сыграло решающую роль, когда в привычной обстановке кабака, он хвастался своими трудовыми подвигами перед осоловевшим и плохо соображавшим своим друганом, Васькой Шепелем, бывшим подельником по второй ходке.
— Монтажник? — заплетающимся языком по слогам прочитал Васька, — Так дуй к нам в ЗСНА, у нас берут монтажников, — закончил с трудом он свою непривычно цельную фразу и уронил обессилевшую голову в тарелку с макаронами, отчего рабочий лик его украсил родной классовый цвет — цвет томатной пасты, которой сдабривала макароны на итальянский манер продвинутая повариха Груня.
— И пойду, а что? Имею право, у нас демо… демо… кр..ати…я, — с трудом выговорил Глеб родное слово, пряча документ в карман и осоловело глядя на друга.
Демократию Глеб любил, она спасла его от третьего срока, когда взявши на гоп-стоп какого-то фраера и уже попав в СИЗО, он, усваивая уроки бывалых и авторитетных зеков, привнес в дело политическую окраску, и на суде яростно доказывал, что фраер — бывший коммуняка, и напал он на него из чисто принципиальных и политических соображений.
— Они народ мучили, — нес он на суде, — Не для того мы на баррикадах за демократию боролись, чтобы такие вот — Глеб грязным заскорузлым пальцем тыкал в сторону потерпевшего пожилого человека — безнаказанно ходили «на районе». «На районе» у него получилось особенно звучно и убедительно, эта терминология недавно вошла в уголовный лексикон и пользовалась популярностью среди районного «пролетариата».
Его тогда пронесло, дали условно полторашку, на том и дело закрыли. А два поломанных ребра и моральные унижения пожилого человека, получившего отныне статус потерпевшего, мало кого волновали, ибо крутым и богатым этот человек не был, а был самым рядовым интеллигентом, бывшим советским инженером в заводском КБ, и на него по большому счету всем было глубоко наплевать.

Начальнику монтажного участка, вечно заваленному спешной и авральной работой, было некогда разбираться в тонкостях человеческой души, и Глеб был сходу принят в дружный и сплоченный рабочий коллектив. Он быстро освоил все премудрости прокладки кабеля, кое-что начал смыслить в монтировании щитов. Держался он дерзко и уверенно. Хамское поведение издревле в пролетарской среде почиталось за норму, даже за доблесть, и на сие внимания особого не обращалось.
Попыхивая сигареткой перед началом рабочего дня Глеб хвастал, перед такими же как и он сам, бойкими ребятишками своими похождениями в кабаках, стоя напротив окна помещения охраны, отчего уже немолодой интеллигентный охранник, не в силах более выносить его обильно сдобренную матом и «феней» речь, с силой захлопывал окно, дабы поберечь свои нервы и свой слух.
— Пень, бля — большим пальцем указывал он на охранника и продолжал вдохновенно нести свою блатную ахинею, всем своим гордым и независимым видом показывая свое превосходство над человеком в форме в частности и над всем начальством вообщем. Это заводило братву, это нравилось, и авторитет блатной его прирастал.

Но как-то раз, проветривая перед сдачей смены помещение, охранник не услышал ни привычного уже мата, ни едких и злых блатных шуточек. За окном было непривычно тихо, рабочие переговаривались вполголоса, было видно, что они обсуждали серьезное событие. Не нужно было особенно напрягать слух, чтобы понять, что речь идет о Штыре, так Глеба звали свои «на районе». Вкратце дело было так. Глеб с друганом пили в кабаке, деньги кончились. Занять до получки денег они решили у своего кореша, Лысого. Зашли к нему, Лысый был дома, но денег не дал. Слово за слово, произошла драка, Лысого здорово побили. Лысый тоже не раз чалился в зоне и цену себе знал, а посему, не стерпев оскорбления, тотчас метнулся на кухню и выскочил оттуда с ножом для разделки коровьей туши среднего размера. Вообщем, Штыря Лысый порезал и порезал здорово, и судьба Лысого сейчас зависела от того — выживет Штырь или нет.

Не смотря на свою неприязнь к этому, с изломанной судьбой, человеку, в душе пожилого охранника поднялась волна жалости и сочувствия к несчастному Глебу, и он мысленно обратился к Богу о милости к пропащей душе. И никак, пожилой, повидавший в своей жизни многое, человек, не мог понять, почему люди живут так, как этот Глеб, ломая судьбы окружающим и ломая свою собственную судьбу, тратя мгновения драгоценной своей жизни на пустое и никчемное существование. Но более всего оставалось загадкой для него, отчего сами они, эти люди, никогда над этими вопросами не задумываются, и, более того, существование это свое, почитают правильным, всеми своими немалыми усилиями утверждая вокруг себя паскудные, отвратительные нормы этого существования. И растут новые и новые штыри, и новые и новые лысые, и несть им числа в нашем разнесчастном обществе.Грустный и подавленный, пожилой человек шел домой, думая свою невеселую думу.

20.05.2005.