Донкихоты

Ветер гладит травы в пепле.

Поле битвы. Ни души.

И земля доспехом ржавым

С корнем вынута на свет.

Ветер наши косы треплет,

Шепчет глупые верши,

Нам фату сплетают травы, —

Разве только колец нет.

Но я не знаю, если ли кто-то

В этих выжженных местах…

Этой ночью донкихотов

Всех распяли — на крестах…

Возлюбив мечту и сказку,

Я схватил картонный меч,

Начертав на куртке мелом

Обереги и кресты.

Я обрел и путь, и паству —

Сказки сеять, правду жечь…

Я был сильным, дерзким, смелым,

И была со мною ты.

Ты такой сладчайшей мукой

Обнимала грешный мир,

Ты была звездой и правдой,

Лучшим ядом на земле,

Обращала в крылья руки,

Тризну — в милый, славный пир,

Патоку лила на раны,

Нити резала в петле…

Просто было слишком много

Веры, света и тепла,

И ломались мимоходом,

Как соломины, мечи.

Стала полниться дорога

Углем, сажей, стопы жгла,

И Пифон из пекла родом

Посылал нам вслед лучи.

Я сгорал и ветер гладил

Пепел в травах и в косе;

Ты дрожала в этом жаре,

И согреться не могла.

Ты ещё смеялась, глядя,

Как красиво плачут все,

Наблюдая нашу пару:

Лёд, а в нём тепла зола…

(Автор Александра Уралова)

Этьен стоял и смотрел, как засыпают курган над могилой Люси, его любимой девушки. Девушки-рыцаря. Её друзья застыв в полном молчании, со слезами и сдерживаемыми рыданиями, смотрели, как Бенджамин, её учитель и брат по оружию, втыкает меч девушки в золотых ножнах в середину кургана. Этьен видел его сосредоточенное лицо, изборождённое морщинами, тусклые седые волосы, развеваемые неумолимым ветром равнин. Неумолимым и бесконечным, не встречающим преград, кроме редких холмов и пожухлой травы.
Золотые ножны с огромным брильянтом на гарде горели на солнце, как луч света, ослепляя всех. Его сияние ранило глаза, но Этьен не мог плакать, настолько глубоким было его страдание. Слёзы были бы освобождением от боли, хоть и недолгим, а он этого не хотел.
О смерти Люси он узнал случайно, когда прибыл на гостевой турнир Алекса, дяди Люси. Совсем недавно они крупно поссорились, Этьен до сих пор не мог себе простить, что оставил её одну. Одну в смерти. Он должен был умереть, защищая её.
Но кто знал, что мирные времена закончатся войной с орками? Эти твари вышли из своих пещер, и неисчислимым множеством хлынули на людские земли. А он в это время гостил у своих давних друзей, гномов. Правда, они его пригласили на церемонию освещения нового вооружения, сделанного зимой и осенью. Освещение — церемония почти святая, приглашали на неё только самых уважаемых из людей. Отказаться — значит, оскорбить друга-гнома. К тому же, они тогда поссорились. Люси не захотела выйти за него.
«Этьен, я тебя люблю, ты это знаешь, — вспоминал он её последние слова, обращённые к нему, не замечая, что шевелит губами, повторяя их едва слышным шёпотом. Но я не создана быть женой и матерью! Я воин!» Он вспомнил лучистый взор её синих глаз. Синих…почти как… эльфийские озёра в заповедных лесах. За эти глаза эльфы прозвали её Водяная дева. «Я отдала тебе своё тело и душу, что же ты ещё от меня требуешь? Что ты имеешь право требовать?»
«Я знаю, что не имею на тебя никаких прав, я не выигрывал тебя в турнирах, как младших царских дочерей… — говорил он. Её губы тогда брезгливо скривились, что обозначало её отношение к царским дочерям вообще, и к слабым женщинам в частности. Я не заплатил за тебя огромный выкуп, как за восточную невесту. Я просто… просто давно и преданно люблю тебя. Только тебя. Ты — моя дама сердца! К тому же, сейчас мир… Ты можешь оставить рыцарские подвиги и побыть немного просто…женщиной. Любимой. Матерью. Почему бы и нет?»
Он помнил мельчайшие жесты, словно одна и та же картина постоянно рисовалась в его мозгу: как она опустила голову, изящными руками с длинными пальчиками — совсем не грубыми ладонями воинов — сорвала цветок, и начала машинально сминать его в ладонях. Густые чёрные локоны шевелил ветер. Она была в лёгких серебряных доспехах, подаренных эльфами за спасение эльфийской принцессы Локин; её длинные, стройные ноги были в чёрных мужских штанах и высоких сапогах из драконьей кожи — подарок гномов за спасение знатной гномовской семьи от нападения орков. Она была стройной, высокой и тонкой. Но железный, сильный дух, воля и хладнокровие светились в её глазах. Только он видел, как эти суровые, синие молнии становятся нежными и мягкими, как цветы на лугу. Только с ним она была податливой и нежной, но никогда не слабой. А ему, идиоту чёртовому, этого показалось слишком мало!
— Не кори себя! — тихий голос Лина, его друга-эльфа вывел парня из печальных раздумий. — Идём, все уже разошлись. Ты, конечно, не пойдёшь на поминки?
Он сумрачно покачал головой: — Нет, я не хочу. Конечно, её родные ни в чём меня не обвиняют, даже её учитель молчит. Но, их молчание — хуже любых упрёков.
— Они знали, как ты любил её, — Лин положил свою изящную руку ему на плечо. — В жизни случается всякое. Это просто судьба, а не твоя вина!
— Как легко свалить всё на судьбу! Тогда, пожалуй, и обвинять будет некого! — сердито ответил Этьен. Он с силой пнул землю. Ещё раз взглянул на ярко сияющий кинжал любимой, прошептал «прощай» на эльфийском наречии — он всегда использовал этот мягкий, несравнимо прекрасный язык для любовных признаний — и пошёл по степи, не оглядываясь. Верный друг Лин поспешил за ним, желая уберечь его от самого себя. И от боли.
— Я слышал, пророчица говорила, — осторожно начал он, видя, что Этьен смотрит в никуда, и только из-за отсутствия ям и холмов на их пути не падает и не спотыкается. Он знал отношение Этьена к пророчице — старая, слепая женщина предсказала ему, что его сватовство окажется напрасным. Но не это не мог простить Этьен, а то, что она не предсказала смерти любимой. Он бы умер вместе с ней.
— Что? Что опять несла эта старая ведьма?
— Что Люси оживёт. Но не в этом мире.
Он хмыкнул: — Забавно! А что, существуют и другие миры? Это ведь ересь, Лин!
— Не для нас, — кротко ответил тот. Этьен мельком глянул на такие знакомые красивые черты, нежную кожу, золотистые волосы, скреплённые обручем, дорогие одежды, которые удивительным образом никогда не мялись и почти не пачкались. Когда-то он боялся знакомить Люси с Лином. Усугубляло опасение то обстоятельство, что в отличие от большинства эльфов, Лин не относился презрительно к дочерям человеческим. К тому же, красота Люси ничуть не уступала прославленной прелести эльфийских дев. Разве что кожа была чуть смуглее, а волосы — гораздо темнее, чем у эльфов.
Этьен только устало пожал плечами, безнадёжно опустив голову.
— Мёртвые не оживают, Лин. Но их бессмертные души живут вечно.
— А вот это уже ересь, Этьен!
— Не для нас, — невольно усмехнулся парень.
***

Я, я, я… слово «Я» навсегда запечатлелось в моей памяти. Я — памятник самому себе. Герой. Гений. Великий актёр — Андрей Соловец. Так говорит моя мать, так утверждает мой агент, может быть, так думают зрители. Я — актёр с манией величия. Иногда, — например, сегодня,- я считаю себя полным ничтожеством. Выпить, что ли? Что у нас тут имеется в холодиль… тьфу, баре? В холодильнике быть никак ничего не может, я сам всё съел… А в баре наверняка завалялась какая-нибудь бутылка вина или мартини. Не водка, но сойдёт. И мои любимые конфеты с ликёром. Ммм! Можно забыть о собственном будущем в качестве оскароносца и народного героя.
Я встал, поморщился от утреннего похмелья, почесал голый живот над трусами, и меланхолически побрёл к роскошному бару по пушистому ковру, вдоль шикарной мебели, итальянских обоев и громоздкой люстры, свисающей почти до пола. Кажется, вчера ко мне приходила любовница и жизнерадостно плюхнувшись на новый кожаный диван (Египет), кокетливо скосила глазки и спросила раздражавшем меня тоненьким голоском: «Угадай, что я от тебя хочу?»
Пришлось угадывать. Ага, с трёх раз… Что ещё женщины могут хотеть от такого гениального красавца, как я? Уж точно не автограф!
…Раздался звонок в дверь, когда я как раз только подступился к третьему бокалу. Тоскливо пожав плечами, я пошёл открывать: всё равно от судьбы не убежишь. Далеко. Разве что в туалете запереться и просидеть часа два с поносом.
Слава всем аллахам! Это оказалась не сексуально голодная Даша, а мой агент. Конечно, лучше, но не очень. Даша хотя бы пьёт и понимает чувства правоверного алкоголика.
— Привет, я тут пью…выпьешь? — пригласил я его, зная, что бутылка с бокалом предательски стоит на столе, и к тому же, у Георга Рубенсова сверхъестественный нюх — как бы мало я не выпил — допустим, одну бутылку — этот подлец всё равно унюхает. Последнее время Георг постоянно припирается как раз тогда, когда я пью. Или я в последнее время я слишком часто стал пить?
— Ага, пьём, значит? — грозно воскликнул он, снимая ботинки, облепленные грязью. Наверное на улице идёт дождь. А может, шёл вчера, и Георг попал во вчерашнюю лужу — что-то я давненько в окно не заглядывал и на улицу не выходил. — Опять?
— Не опять, а снова! — обиделся я. — И не пью, а лечусь от вчерашнего похмелья.
— Долечишься… до белой горячки, — ворчливо пробурчал он, невысокий и лысоватый. Мой верный друг и почти отец.
— Ты устал, мальчик? — его ладонь заботливо дотронулась до моего лба, а глубокий, необычный, почти серебряный взгляд стал участливым.
— Не знаю…
— У тебя какие-то проблемы, которых я не знаю? Ты чем-то от кого-то заразился? Проблемы среднего возраста? Тщетно борешься со скрытым гомосексуализмом или влечением к пожилым бабам? В его голосе слышалось отчаянье. Георг устало упал в кожаное кресло, крытое парчовым покрывалом и вышитое почти настоящим жемчугом… речным. На нём было неудобно сидеть, но это моя причуда. Как и золотой подсвечник с ароматическими свечами. Как и хрустальная люстра, об которую мог зацепиться и карлик — обычно все обходили её стороной, только домработница постоянно цеплялась за хрустальные висюльки, мужественно под ней подметая. Вообще, человек я странный, псих, но пока не буйный. Пока. Иногда я ощущал в себе бездну.. наполненную раскалённым гневом. Алая лава безудержной ярости, готовая выплеснуться в морду первому попавшемуся врагу. Или другу, который меня доконает. Господи, да я ведь и убить кого-то могу. Например, Георга, мешавшего выпить.
Я честно пытался понять, почему начал пить. Но, не мог. Не понимал. Проблем, в принципе, не было, разве что сладкая мука изобилия. Имелся собственный дом — двухэтажный … в Голландии, — там я отдыхал от трудов праведных после съёмок очередном фильма. Квартира, шестикомнатная, в Киеве, где я в данный момент тщетно пытался выпить — заберите, черти, в ад Георга! Он мне мешает жить. Но не из-за него же я начал пить в самом деле? Когда он пришёл, я уже пил!
— Не знаю, — ответил я совершенно больным голосом. Я сел на изящный стул, уставившись на бутылку, словно надеясь заколдовать её так, чтобы она сама ко мне прилетела. — У меня всё хорошо.
— Проблемы с Дашей? Слишком нависает? Хочет замуж?
— Сплюнь! — в сердцах рявкнул я. — Нет, всё хорошо! Ты понял? Всё просто идеально! Всё! Никаких проблем!
— Чего же ты так истошно орёшь? Пытаешься убедить себя или меня? Ладно, я к тебе вообще-то по делу. Наклёвывается интересная работа. Сценарий — есть, спонсор — тоже. Я знаю, что во время съёмок ты хоть не пьёшь.
— Обижаешь! Мой инстинкт самосохранения очень активно пояснил мне: если я буду пить во время работы, то, потом мне просто не за что будет выпить!
— Итак, фильм… — Георгий впился в меня взглядом коршуна. Нежным таким.
— Я понял: фильм. А я в нём играю. Я не идиот. Роль-то хоть главная?
— Обижаешь! — в свою очередь отозвался друг, хлопая ладонями по идеальным штанам. Эти прекрасные штаны, стоившие очень дорого, даже на штанге смотрелись бы как на ногах Аполлона. Поэтому худые, как трубы, ноги друга казались не такими уж тощими.
— Это в Голлливудских фильмах ты пока играешь второстепенные роли… русских шпионов, русских бандитов или русских дураков. Итак, роль сложная. На одной красоте далеко не уедешь.
Я приподнял правую бровь.
Георг как будто не заметил моего кривляния: — Особенно для тебя.
— Ого! Вот так признание! Я просто обожаю сложные роли. И кого я буду играть? Что-то из русской классики? Наконец-то экранизируют Булгакова и я сыграю роль Воланда или Мастера? Или… трагедия одинокого японского самурая перед харакири? Страдания Монте-Кристо в тюрьме? Ну, говори, гений-искуситель! Чёрт, мне не хватало только трибуны и роли Брежнева, я уже был психологически готов постучать туфлёй об трибуну на глазах всего американского народа. Меня бил озноб приятного волнения… куда там оргазму. Я готов был идти на баррикады и делать революцию. Мой чёртов гений снова проснулся во мне.
Откуда-то налетели строчки: «На баррикады мы все пойдём, за революцию мы все покалечимся и умрём». Кажется, это из Даниила Хармса, которого примерно за это, и ещё за кое-что в этом роде, расстреляли.
Георг наблюдал за моими трансформациями, слегка кривя губы в ухмылке: — Фильм — фантастический.
— О, нет! — возглас разочарования вспорол мне грудь искуснее ножа. — Опять зелёнокожие монстры, красивые блондинки… По-моему, ещё ужаснее, чем монстры; спасение человечества от вторжения инопланетян!
— Нет, ты не понял: фэнтези.
— У, у, у! Самого лучшего автора этого жанра, Толкиена, уже экранизировали. К сожалению, он уже умер, и не может написать продолжения, как авторша Гарри Поттера. А всё остальное… завязшая в зубах классика: спасённые принцессы, говорящие животные, колдуны, тёмные и светлые. Бредятина! — с убеждённостью выпалил я, скрещивая на груди руки.
Георг улыбался странно, таким я его ещё не видел: мудрым, печальным, издевательским.
— Ты должен сыграть … незаметного героя. То есть… все вокруг будут героями… а ты — нет.
— Это что, пародия? Или ещё что похуже?
— Нет, просто фильм фэнтази повествующий о парне, который страстно хотел…
— Стать героем? Великим и могучим? — перебил его я.
— Нет, завоевать девушку — героиню. Великую и могучую принцессу.
— Любовная история? Ужас! Лучше хороший ужастик. Почему-то мне гораздо приятнее резать женщин, нежели их любить. Я скривился. — Можешь считать меня извращенцем! — великодушно позволил я, изящно взмахивая ладонью.
— Герой очень хочет женится на героине, но она умирает.
— Ага, триллер.
— Вот такая история, — подытожил он. — Сыграешь влюбленного? Ну, ещё разочек?
— Какой смысл любить мёртвую? — пожал я плечами. — Глупый фильм. Его мог спасти только хороший конец. Ладно, заплатят-то хорошо?
— Великолепно! Почти как в Европе.
— Не забывайся! Мы ведь тоже вроде Европа, а платят у нас…
— Ну, хорошо: почти как в Америке, доволен?
— Ещё как!
— Только у спонсора есть одно условие: перед фильмом будет сыграна игра по сценарию этого фильма. С Толкинистами.
— Зачем? — обалдело уставившись на него, спросил я. — Думаешь, там я научусь владеть мечом, копьём и луком? Слушай, да ведь насколько я знаю, многие толкинисты и сами этого не умеют. К тому же, есть такие замечательные люди, как каскадёры.
— Это условие — обязательное! — отрезал Георг. — Иначе роль не получишь. Просто наш спонсор толкинист. А во время игры ты познакомишься со своими партнёрами по фильму. Выберешь из них самых подходящих для тебя партнёров для фильма.
— Я? С каких это пор актёрам позволено выбирать других актёров? Георг, ты что-то темнишь…
А он опять уставился на меня огромными серыми глазами; глаза, это единственное, что было у него красивым. Загадочно и долго впивался в меня буравчиками зрачков, глядя прямо в душу, словно свёрлами выдалбливая отверстия. Терпеть не могу этот взгляд — мол, у меня камень за пазухой, но я его тебе не покажу, а то испугаешься.
— Честное пионерское! — выкрикнул он, забавно поднимая руку в салюте.
— Значит, мой спонсор — псих, — подытожил я. — Весело… А, впрочем, не важно.
— Просто игра будет проходить по сценарию фильма. Наверное, он хочет, чтобы ты потренировался. Не знаю. Я оставлю тебе сценарий, — Георг зашелестел бумагами в кейсе. — Читай и прикидывай, как будешь играть. Об отказе не может быть и речи! Сумма слишком велика. К тому же — тебе нужна работа — он многозначительно покосился на початую бутылку. Я поморщился, но в глубине души был с ним согласен. Алкоголь разрушает внешность — основной мой капитал. Артисту без привлекательной внешности остаются характерные роли, где требуется не талант — гений, чтобы не просрать жизнь и не уйти со сцены раньше времени.
Георг ушёл, записав на бумажке, которую приклеил магнитом к бару — самому посещаемому месту — дату толкинисткой игры и город. Оказалось, Карпаты. Точнее, Закарпатье. Что ж, горы я люблю.
Я уселся на кровать, скрутившись клубком, включил лампу с абрикосовым шёлковым абажуром и углубился в сценарий. Не знаю, почему, но сюжет увлёк меня, хотя я раньше не замечал за собой склонности к фэнтазийным произведениям. Я не мог оторваться, пока не дочитал до конца. Уже засыпая в два часа ночи я размышлял о несчастливом конце фильма: главный герой Этьен теряет свою Люси. Девушка — рыцарь убита орками — изрублена и похоронена под курганом. Мне мерещилось сияние её меча, воткнутого в курган вместо надгробного камня. Кажется, я даже плакал. …
… Как больно осознавать себя. Понимать, что я, дурак, на самом деле Этьен, потерявший Люси в реальности. В другой реальности. Кто же написал этот злосчастный сценарий? Фильм про мою жизнь — я бы посмеялся, если б не был так истощён болью. Почему, за какие грехи я возродился в другом мире — которого не бывает? Не должно было быть… Почему я должен пережить трагедию своей жизни ещё раз. За что, о боги?
И я не могу предупредить этого придурка Андрея Сокола, самовлюблённого актёришку, которым я стал, чтобы он не ехал на эту странную игру. Кто же играет мной? Просыпаться каждое утро в красивом, но пустом, глупом теле идиота. Ничтожества. Смешно, что он кумир многих девиц и даже парней. В моём мире его бы давно прибили — свои же. Меня же, Этьена, все уважали: гномы, эльфы, рыцари, короли. А может, я всегда был ничтожеством? Я так и не стал рыцарем — просто обломался — мерзкое словечко актёришки. Прицепилось ведь, как жвачка, не отдерёшь! С эльфами я просто тусовался (опять!), с гномами тоже. Меня называли мудрым, а я себя — бродягой. Хм, Арагорн, Бродяжник. Интересные аллегории. Единственное, что было во мне постоянным — любовь к Люси. И ту не уберёг. Может… да нет… второй шанс… слишком невероятно. Слишком идеально. Я так этого хотел! Во всяком случае, умер я Там героически: защищал эльфов от орков. И чего эти орки вдруг взбесились? Уже столетия никого не трогали, а тут на тебе — приползли, уроды! Они меня и убили. Я сам полез под тесак, спасая жизнь моему верному другу, эльфу Лину. Блин, имечко какое идиотское — только сейчас понял! Но, боюсь, его всё же убили; нас оказалось двое против армии. Если б мы могли умножаться друг на друга в геометрической прогрессии… Мы защищали Священный лес эльфов, где деревья вечно зелёные. … Я горжусь своей смертью. А этот идиот только и умеет, что пить. Я, во всяком случае, живым столько не пил. Хотя питьё эльфов — лучше шампанского, а брага гномов — куда там той водке!
***

— Дружище Арагорн! — крепкое, медвежье объятие лучшего друга-ролевика, собрата по оружию, Боромира, едва не переломало кости. К тому же он обляпал меня пивом — ну, не стал бы он специально класть бутылку на землю перед тем как обнять меня. Соседи по троллейбусной остановке поглядывали на нас с любопытством и страхом, как на двухголового змея.
— Друг, остынь, задушишь! — прошипел я, с трудом высвобождаясь из стальных тисков. На турнирах его медвежья сила помогала побеждать и более умелых соперников — он просто сбивал их с ног, не давая возможности проявить фехтовальные таланты. Да и какие там у них таланты, у самоучек этих!
Мы плюнули на общественный вид транспорта, вернулись ко мне домой, по дороге сбегали в магазин за добавкой пива.
— Друг мой Лёша, — сказал Денис, падая на табурет в моей крошечной кухне и пододвигая к себе пепельницу. — Налаживается новая игра!
Я немедленно открыл два пива и предложил выпить за это. Мы долго пили тёмное пиво, расслабляясь до умственного состояния амёб.
— Но игра странная… Мастер игры выдал какой-то нелепый сценарий. Хотя, в нашей стране и так мало игр, так что её я не пропущу!
Я скорчил рожу: идейных людей мало! Большинство людей приходят на игру: а) покрасоваться в костюмах. б) сбросить агрессию методом набивания чужих морд.
с) девицы, цепляющие мужиков в доспехах, потому что торчат от мужиков в железе и коже; и очень милые неформалы, которые ходят в чёрных майках а-ля Ария, с досками от забора в виде оружия… Ага, а ещё большинство ходят на игру пить. И трахаться. Магов так вообще выжили… Все хотят подраться, а не поколдовать… и я их в принципе понимаю. Не очень приятно когда ты год готовишь себе приличные доспехи, тратишь бешенные деньги, а какая-то девочка-эльф на игре показывает тебе бумажку, что ты умер. Сиди потом в Мертвятнике, в карты играй… и пей, пока другие веселятся.
— Эта игра, конечно, тоже не идейная, зато всё за счёт организаторов: отель, жратва, даже выпивка и билеты! Причём, — Денис сощурился, — будут выдаваться первосортные доспехи и оружие. Идейные! А некоторым даже сделают на заказ. Например… тебе. К тому же среди нас после игры выберут актёров для нового фильма где тоже прилично платят. Так что засунь себе идейность в одно хорошее место!
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал я, сонный и ленивый как удав после пятого кролика. — Ты уверен, что это не просто слухи?
Боромир помотал головой: — Нет, верняк. Деньги нам уже перечислили. Сняты номера в отеле, кстати, съездим в Карпаты. Для игры снят замок и ближайший заповедный лес… Представляешь, какие деньжищи кто-то потратил? Ты же меня знаешь, я не колюсь и галлюцинациями не страдаю, я сообщаю только проверенную информацию! Ты должен заказать костюм.
— Ты что, серьёзно? Или до этого пива ты уже где-то выпил стакан водки?
— Я бы уже начал отрубаться… серьёзнее не бывает! Я даже своей жене так серьёзно в любви не признавался! Игровой жене… ты не подумай, я ещё холостяк — упаси меня господи! Ездить с женой на игры или фестивали всё равно что со своим бутербродом в ресторан! Только… в этот раз ты не поедешь Арагорном.
— А кем? — уточнил я севшим голосом.
— Королём орков.
— Я?! Королём орков? Да я тебя сейчас без всяких мечей задушу! — взбесился я. — Я никогда не буду злом!
— Послушай, не горячись! — умоляюще вскричал Денис, молитвенно сложив руки. — Я ведь тоже среднестатическим орком еду из твоей свиты — мне, как честному рыцарю, представителю светлых сил на земле, это тоже неприятно. И — ничего, засунул гордость в потаённое место! Зато отдохнём классно, может, и в фильм угодим. Спонсор-то наш — американец. Правда, его никто не видел, только слухи ходят. Ну откуда у наших людей такие деньги? Кто из наших потратит эти деньги на игру? И вообще, — быстро добавил, видя, что я начинаю колебаться, — ты будешь не орком, а королём орков! Это же круче!
Я хмыкнул: — С каких это пор светлые рыцари становятся царями орков! Это же нонсенс! Что, больше никого на эту роль не нашлось? А я не могу быть хотя бы простым рыцарем? Эльфом я тоже не буду, ни под каким видом! Лучше умереть! — категорично заявил я.
— Нет, тебя назначили на эту роль… наверное, этот спонсор тебя откуда-то знает, или узнал о тебе. Например из сайта нашей команды, где твоих фоток навалом. Или ты думаешь что это я тебя назначил? Меня тоже как-то не спрашивали… Подумай, какая шара! А костюмы нам обещали оставить… подарить. Мечи… кольчугу… В Карпаты съездим, на лыжах хоть покатаемся… горы увидим, дурак! Ты же ведь ни разу в горах не был! А какие там водопады! — соблазнял он.
— Друг мой, ты лишён даже примитивной гордости! — я помахал указательным пальцем перед его носом. — Ладно, я ни за что не прощу себе, если отпущу тебя одного в горы, к бесплатному пиву. Оно потом мне будет сниться и укорять. Одну игру побуду, так и быть, в Мордоре. Арагорн — царь орков! В этом что-то есть, если задуматься…
***

Ночь, я сплю и снова, в кровь горячей струёй вливается дикая ненависть. Боль. Раздирает душу страдание.
Я — Альтаир — будущий король орков в этой безумной игре! Какая ирония! Хочется хохотать сквозь слёзы. Почему, почему я пленник в этом чужом теле? Теле, которое так похоже на моё, настоящее, тело! Тело, которое умерло. А душа осталась…
Эта игра, она уносит меня в прошлое… Я задумался, а почему испокон веков именно люди становились повелителями орков? И объясняю самому себе: орки очень сильные, дикие, не боятся смерти, но страшно тупые. До комизма. Сто лет не находилось достаточно храброго и умного человека, дабы возглавить Чёрное племя, поэтому в нашем мире так долго было всё хорошо. Пока не появился я. Честное слов — я не хотел. Орки мне так же противны, как эльфам.
Скажу больше — я их ненавидел! Но, никогда не боялся. Орки это — маленькие, вроде гномов — хотя любой уважающий себя гном убил бы меня за подобное сравнение — человечки в серой крысиной шкурке, крысиными же мордами и огромными оттопыренным ушами. Их ушам позавидовал бы Чебурашка.
Они — мерзки, но уж никак не устрашающи. Во всяком случае, для меня. Героя?
Я мог бы стать Великим рыцарем. Если б не судьба и не Люси. Конечно, легко убедить кого угодно, что твоя искалеченная жизнь — чья-то вина. И я не могу ненавидеть Люси по одной причине — я её любил! А может, именно поэтому я готов был убить её — и убил?
Итак, я родился бастардом богатого рыцаря. Моей матерью была ведьма, её на моих глазах сожгли на костре. Я, мальчуган шести лет, плакал от бессилия и боли, вырываясь из крепких мозолистых лап суеверных крестьян, а мама орала, бешено извиваясь в костре. Она горела, горела! А вместе с ней — всё добро в моей душе.
Сначала вспыхнули замечательные длинные волосы, затем кожа, я видел, как обугливается мясо, постепенно обнажая кости. Словно я лежал рядом в гробу с мертвецом и наблюдал, как он тлеет. Моё сердце первый раз умерло. Я поклялся ненавидеть людей и мстить им. Помню, мне страстно хотелось увидеть эльфов, сбежать в их зачарованные леса. Я уверен, если бы не рыцари, эти запуганные идиоты-крестьяне сожгли бы и меня за компанию.
Воины моего отца — властелина этой земли — отбили меня у психов-фанатиков и отвезли в замок. У лорда Бэррона уже было шесть законных сыновей и две дочери. Я сразу догадался, какая «райская» жизнь меня ожидала. Мои сводные братья ненавидели меня и презирали, обзывая ведьминым выродком. Сёстры обливали меня презрением, разговаривая со мной в исключительных случаях — если я мог сгодится в роли слуги.
Зато отец сам обучал меня искусству сражения на мечах и копьях — братцы сражались друг с другом. Бэррон не был туп, и понимал, что меня бы они точно убили. Странно, но эти уроки, начавшиеся как долг с его стороны, привели к тому, что лорд научился меня уважать. Любить он всё равно никого не умел. Свою жену Джэйк Бэррон просто терпел ради продолжения рода, меня сберёг как частицу собственной крови. Крестьяне могли убить ведьму, но не смели коснуться сына своего лорда! Дисциплина. Демонстрация власти, а не любовь.
Но, я оказался способнее и сильнее всех его законных сыновей, как бы в насмешку над судьбой. Будь я слабым, я бы, конечно, не выжил.
Вскоре я мог побеждать его сыночков один на один, а ещё через пару лет — всех сразу. Это был великий день! Братики напали на меня у ручья, где я отводил душу в общении с бродягой, который учил меня лечиться растениями. Я всегда носил с собой меч и тонкую, но прочную кольчугу — с моими родственничками иначе нельзя. Да и с крестьянами, до сих пор лелеявшими надежду меня убить, тоже следовало держаться настороже. Всегда.
Дело был не во мне — они хотели искалечить безобидного, доброго бродягу только потому, что он не имел денег и титула, и был бесполезен, так как не работал на них. А заодно показать мне, как настоящие рыцари расправляются с такими, как я. Нищими, низшими. И я вскипел.
Два моих брата оказались убиты, остальные — ранены. Трёх из них спас от смерти тот самый бродяга-лекарь, которого они хотели искалечить. Я и бродяга помогли добраться до замка тем из них, кто мог хоть как-то передвигаться. За остальными послали слуг.
Я был готов к отцовской каре, даже к смерти. Я не боялся — я был холоден и спокоен. Я знал, что я невиновен.
… Отец меня официально усыновил, и я из бастарда превратился в законного сына. Но из его денег я не получил ничего.
Рыцарь, который не может купить породистого коня, сражается старым мечом, ходит в погнутых латах, — вызывает едкие насмешки. Низшему сословию приятнее издеваться над нищим рыцарем, чем над нищим бродягой. Нищий рыцарь более жалок, чем калека.
О, да, отец отомстил мне за смерть двух из шести наследников! Братья и сёстры выгнали меня из дому после его смерти, без ничего. Я смог забрать только свой меч, старого коня и кольчугу. И у меня начались проблемы. Уже тогда орки приглашали меня к себе — когда я перебил из ста десять и собирался продолжать в том же духе. Я отпустил их с миром, просто потому, что людей ненавидел гораздо больше любых тварей, какими б злобными они не были.
Мне, в моём плачевном положении, оставалось лишь наняться служить рыцарю побогаче. Слава богам, знатное имя у меня уже было.
Моим господином оказался родной брат Люси — принц Себастьян. Он был гораздо слабее сестры и поэтому окружал себя сильной охраной, его не очень уважали…. Я не уважал сам себя, что поступил на эту службу. Но я увидел Люси и погиб.
Моё мёртвое сердце ожило, чтобы умереть с новыми муками.
Эта черноволосая, смелая и сильная красавица с лицом эльфийской девы, ручками леди и быстротой кошки, — любила это ничтожество — Этьена!
Странный тип: ни рыцарь, ни принц, даже не эльф. Не беден, но и не богат. Красив, этого не отнимешь. Проклятый гордец! Только я замечал, как он задирал нос, изображая знатную персону. Говорили, что он маг, но я ничего такого за ним не замечал.
Самозванец! А для Люси он стал героем, хотя не совершил ни единого подвига. Везёт же наглецам и дуракам!
Они начала встречаться, спать. Я сходил с ума от ревности. Меня особенно бесило, что в те дни я уже начал хорошо одеваться, купил-таки меч с серебряными ножнами, кстати, Этьен помог с гномами сторговаться подешевле. Коня купил вороного — загляденье! Коня я назвал Ночью, я его у орков купил. Орки — сволочи, но кони у них — не каждый объездит. Только для смелых и сильных. Этьен, я думаю, не смог бы. Зато объездив, получаешь верного друга, хоть и кусачего, как собака.
… Но я её получил, получил всё-таки! Был бал, я присутствовал вместе со своим господином, Себастьяном. Люси была в прелестном белом платье и венке из белых лилий. Как невеста. Странная женщина, подозреваю, что чёрная ведьма, помогла посыпать ей в бокал снотворного зелья. Она же, назвавшись служанкой Люси, дала мне ключ от спальни принцессы.
Этот миг и до сих пор заставляет сердце биться сильнее. Я вошёл, ступая по теням, сам как тень. Она спала, прекрасная, как сама жизнь. Я зажёг свечи, разделся и лёг с ней рядом…
… А потом я убил её, свою любимую Люси, когда она отказала мне. Я настолько поглупел, что признался ей в своей любви…
Когда я убивал принцессу, то крикнул ей в лицо о нашей ночи… Она ослабела, и я убил Люси очень быстро. Слишком легко. А моё сердце снова умерло.
Но погиб я только после того, как разделался с Этьеном. Если б не он, быть может, она бы меня полюбила.
А теперь я возродился в теле дурака, мечтающего о рыцарских подвигах! В стране, в которой они не нужны. Светлый рыцарь — насмешка судьбы.
Хотя… когда-то у меня была мечта стать светлым рыцарем. На самом деле.
***

Мы уже купили билеты — за счёт ненормального спонсора, я для прикола заказал костюм и обалдел, получив громадную посылку. Со странным чувством узнавания я разворачивал тщательно упакованную кольчугу (из серебра, слегка потемневшего от времени), чёрный бархатный плащ с тёплой подкладкой из неопознанного меха; кожаные чёрные перчатки — на костяшках пальцев прикреплены плоские чёрные камни. Мне казалось, что вот-вот я вспомню, где видел этот костюм. Но память молчала.
Я надел одну перчатку и для опыта сжал ладонь в кулак и ткнул стоявшего рядом Боромира.
— Эй, больно ведь! — заорал мой друг, потирая плечо, — эти камешки твёрдые, как алмазы. Теперь у меня наверняка будет пять синяков. Однако во взгляде лучшего друга я прочёл зависть и восхищение. Его костюм оказался намного проще и грубее. Думаю, что в глубине души Денис терзался — из Боромира стать орком… не самая приятная трансформация.
Я продолжил осмотр — Денис глазел из-за моего плеча, до невозможности округлив глаза. Я вдвойне наслаждался: костюмом и откровенной завистью друга. Костюм пробуждал во мне странные чувства, которые я даже не пытался охарактеризовать. Возможно потому, что я всю жизнь подсознательно мечтал о подобном великолепии?
Чёрные штаны, мягкие изнутри и плотные, как кожа, снаружи. Чёрт, я буду похож на гробовщика! Пояс с огромным чёрным камнем на пряжке — похожим на те, которые были на перчатках; высокие чёрные сапоги с подковами на подошвах — я долго смеялся, представляя себя на четвереньках в роли коня. Последнее, что я выудил из самого дна посылки, был меч в ножнах. Ножны, как мне представилось, из серебра — но верно ли это? Какой спонсор пойдёт на подобные затраты… Хотя, если он хочет снять фильм по голливудским стандартам, то наверняка имеет много миллионов долларов. Ножны были усыпаны чёрными камнями — мне уже стало любопытно, что это за камни? Таких я раньше не видел. Я коснулся лезвия и тот час же порезался, окропив кровью его гладкую поверхность. Я уставился на своё отражение в лезвии, по которому растекалась кровь. Мне хотелось завопить. Но не от боли. Слишком страшным было моё лицо — таким кровожадным я себя никогда не видел. Надеюсь, и другие тоже.
***

Возле поезда я поджидал свою свиту: друзей, врагов и братьев по оружию. Костюм был надёжно упакован в чемодан, я находился рядом с Денисом, непривычно молчаливый и печальный. Я даже сдвинул брови и нахмурился, хотя обычно стараюсь так не поступать — уж очень жуткое впечатление это производит на окружающих.
Чёрные тучи несли в себе тонные влаги, но пока не собирались лить её на наши головы. Я надеялся, что тучи подождут до того, как мы погрузимся в вагон, а там пусть хоть потоп!
Мои друзья, просто знакомые, знакомые знакомых, — по очереди подходили к нам, жали руки. Девушки целовали нас в щёки, бывшие любовницы — в губы, торжественно оглядываясь на соперниц. На играх девушки делили нас с кровожадностью волков, залезших в курятник. Но хватало всем, так как рыцари были любвеобильны и верностью не отличались. И тут я увидел Арвен. Сволочь Боромир даже не сказал, что и она приглашена на игру. Я бы ещё подумал, стоит ли вообще ехать. Я бросил на друга пылающий яростью взор, но он сделал вид, что любуется тучами, хотя на всякий случай незаметно отошёл.
Стройная, высокая, черноволосая, синеглазая красавица в тёмном деловом костюме: штаны и жакет. Духи, каблуки, изящная бижутерия. Леди, короче. Меня всегда бесили богатые девушки, играющие в толкинисток. Они все просто хотели животного секса. Мазохистки и садистки одновременно. Вот такие вот богатенькие шлюшки млеют, когда «любимый» бьёт их по морде, накачавшись водкой и пивом, а потом тащит в кусты. Желательно, что б он был потным и вонял. Фу!
Я же всегда был нежен с девушками, старался поступать, как рыцарь, хотя сесть ко мне на шею ещё ни одной бабе не удалось. Сволочь Боромир, каждый раз, когда я зверел в её присутствии, скалил зубы и намекал на любовь. Убью! Кстати, я знал, что она выбрала игровое имя Арвен, чтобы быть со мной рядом. Поближе к волосатой горилле, герою. Это меня тоже бесило, так как я очень серьёзно относился к играм и толкинизму, а она просто играла.
— Привет, — она кокетливо улыбнулась, обняла меня, клюнула в губы. — Очень рада снова тебя видеть. Кстати, в этой игре ты будешь делать мне предложение… Игривая усмешечка привела меня в негодование. Она захлебнулась пронзительным женским визгом, чуть не оглушив меня: — А я тебе откажу!
— Да неужели? — иронично пробормотал мне на ухо Денис. — Учитывая, как она на тебя вешается… Сомневаюсь.
Я злобно глянул на него.
— По сценарию. А так… — она одарила меня страстным взором. — Заходи, если что.
— Не понимаю, почему ты постоянно на неё злишься? — вслух удивился Боромир, когда она скрылась в вагоне. — После того, как она напросилась к тебе в палатку на ночёвку… неужели ты ей не дал? — глаза друга засветились нескромным любопытством.
— Почему это не дал — дал.
Я вспомнил, как Арвен блудливо раздевалась под тусклым светом керосиновой лампы — они сейчас снова в моде. Как косилась на меня — смотрю ли. Я смотрел, заложив руки за голову. Тело у неё было что надо: полушария не слишком большой, зато крепкой груди, тончайшая талия, чёрные волосы, — служили прекрасной оправой для изящных плеч и длинной шеи. Она была прекрасной… как Арвен. И оказалась девственницей, чего я никак не ожидал.
Эту ночь мы провели вместе. Когда она заснула — девушки со мной всегда первые утомляются — я долго не мог заснуть, опираясь о локоть, долго любовался ею. Во сне она казалась печальной, будто её гложет тоска, даже злой. Во сне она казалась опасной, как враг. Я чувствовал себя неловко, будто украл у неё невинность. Тяжко признаться себе самому — я был её недостоин. Так мне почему-то казалось, ничего подобного я раньше не испытывал, чем и объяснялась моя злость.
Утром она обвила меня руками, заглянув прямо в душу такими невероятно синими глазищами: — Я люблю тебя, люблю! Навсегда, навсегда! — душераздирающим тоном твердила она.
Но это было давно.
В прошлой жизни.
И я не хочу снова к этому возвращаться. Хотя, насколько я знаю, даже при нашей порочной игровой жизни она больше никому не отдалась — такие слухи разносятся быстро. Возможно поэтому Денис так часто намекал мне на её любовь ко мне? Да не нужна мне эта любовь! Оставьте меня в покое! Мне ещё рано жениться… и денег нет. А она найдёт себе богача — при такой-то внешности! А мной переболеет…
Странная фраза, я почему-то уверен, что как раз в прошлой жизни со мной такого не случалось.
А я хотел?
Мучительное ощущение потери внезапно оборвало мне сердце.
— Гляди, а вот и актёр со своим агентом! — Боромир толкнул меня локтём под ребро в свойственной ему дружеской манере, от которой перекосило бы любого силача. — Да гляди же! Это ведь тот самый Андрей Соловец! Идём, выбьем из него автограф.
Я неохотно вгляделся, только ради того, чтобы не получить ещё один тычок под рёбра, впрочем, равнодушно. Увидел стройного женоподобного красавчика чем-то напоминающего Фродо из американской экранизации «Властелина колец». Блондин с огромными сияющими зелёными глазами, действительно обоятельнейшей улыбкой. Фигура пловца, танцора, педика… «Ну, ну и на что мне смотреть? Я не любитель модной в наше время голубой ориентации. Ненавижу таких обаяшек, у меня на них аллергия. Зато их обожают девушки — материнский инстинкт, что ли?» Я продолжал рассматривать его с всё более усиливающейся неприязнью: одет элегантно, словно играл роль джентльмена в английском фильме: серый плащ, изящные (явно итальянские) чёрные ботинки, аромат дорого лосьона после бритья и туалетной воды (стоимостью явно в мою месячную зарплату!)
А рядом с ним шествовал некрасивый мозгляк, завёрнутый в тёплый кожаный плащ, огромный шарф, в перчатках.
«Разоделся, как на Северный полюс, а не в Карпаты ранней осенью!»
Правда я заметил его распухший красный нос и бледный вид, чем, наверное и объяснялась такая тёплая одежда.
Когда несколько наших девушек окружили актёра с просьбой дать автограф… а потом, наверное, и ещё кое-что дать, только в более интимной обстановке… я окончательно рассвирепел, заскрежетал зубами.
«Убью суку! Замочу, наплевать на сценарий! Плевал я и на дорогой фильм с бюджетом голливудского шедевра! Почему это я, великий рыцарь, должен ползать перед этим актеришкой?»
***

Я стоял, как дурак, растерянно улыбаясь — увидев настоящего толкиниста, я оробел. Высокий, диковатого вида молодой парень, не старше двадцати семи или двадцати восьми лет. Длинные чёрные волосы, как у рок-певца, жгучие, чёрные глаза. Говорят, чёрные глаза бывают у очень плохих людей. Я продолжал разглядывать его, как и он меня, впрочем. Узкое, волевое лицо, горбоносый профиль, чувственные, резко очерченные губы, густые брови. Эй, вот кто бы действительно хорошо сыграл Арагорна в американском издевательстве над Толкиеном! Даже в неприятном взгляде незнакомца я видел не злость, а упрямство. Непоколебимую волю. Да, подобный тип в силах стать либо великим рыцарем, либо крупным злым гением… И снова «Остапа» понесло! А всё моя бурная фантазия, будь она неладна! Вообразил невесть что при виде обыкновенного выпендривающегося мужика! Который, быть может, работу по вкусу не смог найти, и направил энергию в другое русло. Чтобы хоть где-то сыграть роль босса. Власть — пьянящий напиток.
— Он — твой главный соперник, помнишь сценарий? — странным, срывающимся, еле слышным из-за простуды голосом проговорил мой друг Георг, указывая на довольно странную парочку. Очень уж сильно констатировали друг с другом высокий брюнет и мощный, низкорослый блондин.
Я заставил себя подойти к нему и к пухлому парнишке с лукавыми голубыми глазками идиота, который, в отличие от своего спутника, глазел на меня с немым восторгом. Викинг, не отягощенный интеллектом.
— Здравствуйте, вы — Андрей Соловец? — первым обратился он ко мне.
Я хотел улыбнуться своей коронной голливудской лыбой, но, взглянув в черные глаза второго парня, понял — лучше не надо.
— Да, — процедил я неохотно, складывая руки на груди. — У нас с вами соседние полки… верхние.
… Этот олух всё-таки подошёл к нам, кажется, заробел. Неужели удалось произвести столь неизгладимое впечатление на актёра, зарабатывающего такие деньги, что нам, бедным толкниистам, и не снилось?
— Да ну? — мои мефистофельские брови поползли вверх, избороздив морщинами лоб. — Думаю, вы в восторге от нашего соседства? — издевался я, ухмыляясь. Я не боялся улыбаться, зная, что зубы у меня: белые, крепкие, почти ровные, и что ещё более удивительно, — все.
— Пока не знаю. Билеты не я покупал, а мой агент, — я старался говорить спокойно. — Послушайте, если это вас так бесит, я могу с кем-нибудь поменяться, — примирительно заявил я. — Подумаешь, в игре мы соперники… Скорее всего, вы меня прибьете — я не специалист по рукопашному бою и фехтованию на мечах, если честно.
Злой черноглазый демон, всё это время смотревший на меня, как инквизитор на еретика, вдруг засмеялся: — Я тоже! Был у нас тут один каратист — так ему русским кинжалом чуть башу не снесли! — его гомерический хохот был подобен грому. Ну прямо бог Один во плоти!
— Всё это пустяки — тяжёлая ручища хлопнула меня по плечу исконно русским богатырским жестом. — И эта игра — тоже… Это блондин викингского типа постарался.
В купе мы постелили выданные проводницей постели и сели за свежезаваренный проводницей чай. Я предложил приятной компании целый кулёк шоколадных конфет с ликёром, ещё — горячую пиццу и бутылочку коньяка.
Арагорн — Лёша просил именовать его только так, крякнул и с трудом выудил из обширного рюкзака завёрнутую в фольгу крупную белотелую курицу и ящик пива.
Боромир задумался, понимая, что удивить нас уже будет сложно, пожал плечами, мол, чем богаты, то и жрите, и добыл из своего грязного рюкзака три бутылки хорошей водки, кулёк с бутербродами и баночку красной икры.
Знакомство удалось и продолжалось до полуночи. Мы много выпили и много узнали друг о друге. С каждой рюмкой открывалась новая страница чьей-то жизни. Развеселившись, я изображал Остапа Бендера: «Товарищи, не ешьте на ночь сырые помидоры! Лёд тронулся, господа присяжные заседатели…». И многое в таком духе. Мы веселились, как могли, пока не допёрли, что все уже спят и наш нечеловеческий хохот изрядно напрягает соседнее человечество, о чём оно, по своей христианской скромности, стесняется нас уведомить. Боится, наверное. Всё-таки три пьяных богатыря в одном купе.
— Ну, пора на боковую, — заявил Боромир, с боем овладевая своей нижней полкой. Пару раз скатившись с неё, он задремал на самом краю, громко захрапев и вцепившись в столик мёртвой хваткой, дабы не свалится на пол.
— А мне спать неохота, — заявил Арагорн, хмуро уставившись в окно, ставшее вдруг зеркалом. — Словно в чёрную дырку до утра проваливаюсь. Я никогда не вижу снов. Даже обидно. Пусть хоть какой-нибудь завалящийся кошмарик приснится! — с тоской взвыл он, запрокинув лицо к потолку; узрев родную полку, мигом на неё влез, красиво подтянувшись на руках.
— Мне тоже, — тихо произнёс я, залезая на соседнюю полку.
— А? — повернулся он ко мне с недоумением на породистом смуглом лице.
— Я говорю, что тоже не вижу снов.
— Никогда?
— Никогда!
— Вот, блин, совпадение! А я думал, что это только у меня бывает. Раньше я этого никому не рассказывал, — признался он, устраиваясь поудобнее, как пёс на подстилке. — Стеснялся как-то, да и не поверил бы никто. Вот Боромир только знает. Да и то не верит. Утверждает, что я просто их не помню, снов своих. Но он-то ведь помнит! Неужели я больший придурок, чем он? Это вряд ли. В детстве меня головой вниз с высоты не роняли, под машину я не попадал. Вот пару раз мечом по башке получал, это было. Но ведь сны я не вижу с детства! А ведь в детстве я ещё толкинистом не был, и по голове тяжелыми предметами не получал. А ты?
Он жадно уставился на меня.
— Я тоже вроде не получал, хотя пару раз меня избивали. Один раз мне лоб зашивали…
— Ага, ну, до завтра, — перебил меня Арагорн, зевнул, отвернувшись к стенке. — Извини, но голова совсем не варит, уже ничего не соображаю, что ты говоришь, и что я спрашиваю.
— Пока, — промямлил я, ощущая, как свинцовый сон падает на меня, надёжно припечатывая к полке.
***

Враг, враг рядом! Так близко, можно рукой достать. А я ничего не могу сделать! Во сне я, к сожалению, не хожу. А если ОН проснётся, то забудет всё и полезет брататься к нашему врагу. Слишком поздно я узнал, что Альтаир стал королем орков, и, по его наущению, эти жуткие твари напали на замок Люси. Ходили упорные слухи среди выживших, что женщин, кроме Люси, орки не тронули, что мою Люси убил сам Альтаир. Мне действительно интересно, за что. Я знал его, хоть и немного, загадочен и малоречив был этот рыцарский слуга, бедный, но отважный и сильный рыцарь; не из тех он был, чтобы просто так к оркам переметнуться. Ходили слухи ещё более упорные, что Альтаир любил её. Даже — что совсем уж невероятно — будто он просил руки моей любимой. Конечно, она ему отказала. Так что, убивать девушку за отказ? Так девушек не напасешься… Мне она тоже, например, отказала. Так я пошёл к гномам и старательно напился. А он сразу к оркам — нельзя же так сразу! Надо всегда оставаться человеком!
Вот хочется мне взять его за горло, подержаться и просто… поинтересоваться: за что? Ты. Убил. Её. Меня за что, понятно. Ревность, месть. Хотя… я уже и сам не хотел жить. А может… того… попробовать немножко походить во сне? Тут далеко ходить не надобно — вот он, враг N1, рядом храпит, в двух шагах. И без сапогов-скороходов обойдёмся как-нибудь…
***

Враг лежит рядом, мирно храпит… Смешно, несмотря на все чудеса нашего мира, такого я не мог представить… Смешно, несмотря на все чудеса нашего мира. Такого я не мог вообразить. Такого берда. Самое смешное, что я не могу понять своего отношения к … Этьену. Когда-то я его ненавидел, так ненавидел, что сердце рвалось на части. Кровь горела в венах, сердце пульсировало, как безумное. Я мог взорваться, сойти с ума от боли. Самой страшной боли для мужчины — когда тебе предпочитают другого. Втайне я ненавидел этого глупого красавчика и за свою жизнь рядом с орками в отвратительных чёрных пещерах, где нестерпимо воняло сыростью и дохлыми крысами. Низкие потолки и темнота вообще противопоказаны мне при моей клаустрофобии… Я был замерзший, постоянно злой и вонючий. Но этим крысам, то есть, оркам, — я нравился. Я пал тогда так низко, что очутился на самом дне своей души. Познакомился с собственным адом и демонами в нём. Я потерял свою доброту и остатки чести. И за это я ненавидел Этьена ещё больше, чем за любовь Люси к нему.
И что делать теперь? Убивать? Снова? Надоело! Я перегорел тогда. Или нет? Но падать на дно своей души я больше не хочу, я не буду больше зверем. Если получится.
***

Ночь. Вагон. Купе. Я сплю и не сплю одновременно. Та моя половина, которая утром ничего не помнит о себе настоящем, думая, что является известным актёром — и только, — она спала. А тот Я, который был настоящим, и просыпался только ночью, бодрствовал. И воспоминания клеймили душу, как клеймо убийцы. Память ставила огненные отпечатки на душу раскалённой болью. Ошибки, предательство, смерть. Мои ошибки, моё предательство… моя смерть! Иногда я завидовал себе дневному, безмятежному, весёлому, счастливому. Очень счастливому по сравнению с тем Я, который просыпался во тьме ночей. Память, память… Почему тебя нельзя выколоть, как глаз?
… — Минуточку, ваше благородство, — нежный голос, в котором, однако, слышалась власть, привычка повелевать, остановил Этьена. Он был пьян — гномовское пойло в конце концов замутило рассудок, и он спешил — очень спешил в кусты, облегчиться. Желудком и другими частями тела.
— Да? — его голос прозвучал едва слышно, зеленоватая бледность расплылась по моему красивому, быть может, излишне девичьему лицу. На моём пути к «облегчению» стояла странная фигура в тёмном, закутанная в газовое покрывало, как знатная леди при тайной встрече, которую всё равно выдают дорогие запахи и блеск украшений из-под тёмного газа.
«Только любовных признаних знатный дам мне не хватает при моём нынешнем состоянии!» — с тоской подумал я, шатаясь.
— Сейчас тебе станет лучше, — нежная ручка с огромным серебряным перстнем коснулась моего лба. Чудо — тошнота отступила, мутное состояние опьянения исчезло. Я был трезв и впился внимательными глазами в тёмные глаза незнакомки. Впрочем, они сверкали, словно ночное озеро под яркой луной, вспыхивали, как искры костра. Ведьма… я должен был тогда догадаться… но я не догадался… а потом было уже слишком поздно.
— Спасибо, вы очень меня помогли, чем могу служить? — я поклонился. Я привык, что многие знатные дамы поверяли мне свои тайны. Я часто служил посредником между влюблёнными, освежая таким образом мои чувства к Люси. Но в данный момент никакие любовные истории меня не интересовали: Люси мне отказала! И, самое обидное, не потому что любит другого. О нет! А потому, что отдалась всем сердцем Рыцарству! Ирония судьбы. Она поступила со мной как мужчина… с женщиной. Бросила… ради мужских дел. Святых мужских подвигов. Возможно, будь я рыцарем… Но что зря мечтать? Из меня рыцарь, как из моего друга эльфа — орк . Не люблю я драться — умею, но не люблю.
Она долго изучала меня своими глазами — озёрами, а затем сняла газовое покрывало — я затрепетал. Таково действие идеальной красоты на любого смертного. И даже бессмертного. Хрупкая, как деревце, с тонкой, гибкой талией, с крупной грудью. Бледное лицо, огромные чёрные глаза и странные, седые волосы до талии, словно серебряная река. Она была полна противоречий: день и ночь отдали ей свой блеск и чары.
— О великий друг эльфов, гномов и рыцарей, соблаговолишь ли ты выслушать смеренную служанку? — она поклонилась в пояс. Я покраснел.
— Да ну… не надо… Конечно я вас выслушаю.
Она снова уставилась на меня своими колдовскими очами:
— Вы можете мне помочь, — туманно пояснила она. Мы пошли по узкой дороге, шурша прошлогодней листвой. Впереди к небу тянулись горы со снежными вершинами. — Вы мне нужны. Очень. Скупые слова подчёркивались многозначительными взорами.
— Кто вы? Какая помощь вам необходима конкретно?
— Я? — слабая улыбка тронула нежные губки. — Всего лишь маг.
Я чуть не упал, споткнувшись от неожиданности.
— И что я, слабый смертный, могу сделать для могущественного мага? — воскликнул я, всплеснув руками.
— Многое. Вы можете мне помочь… если захотите. Но вы должны знать правду: я чёрный маг. Ведьма. Вам не страшно? — она засмеялась воркующим грудным смехом. А я похолодел. Ведьма, это, как орк… но, ещё страшнее. От орков, по крайней мере, очень помогают мечи и луки. От ведьм — только пламя костра. И то, попробуй их в этот костёр засунуть! Тут без помощи белого мага не обойтись! А поблизости их не было…
— Немного, — признался я. — А что, вы хотите меня убить?
Снова обворожительная улыбка: — Ну что вы! Я обращаюсь к вам, как к великому человеку нашей эпохи.
— Да что вы!
— Нет, правда! Например, вы за всю свою жизнь не убили ни одну ведьму!
Я пожал плечами: — Просто везение.
— А ты знаешь, что твою Люси крестила ведьма? Сейчас никакие чары ей не страшны. Твоя дальняя родственница — тоже ведьма. В биографии любого человека — особенно знатного — покопайся и найдёшь хоть одну ведьму! А нас пытаются убить. Уничтожить. Всех. Белые маги. За что они нас ненавидят, понятно: конкуренция.
— Конечно, ведь вы используете магию Зла, — осторожно заявил я. Мне не хотелось её злить.
— Зло… А что такое Добро или Зло, вы точно знаете? — странным тоном заметила она, словно собиралась окрестить в свою веру. — Твоя любимая девушка отказала тебе — это добро? Ведь она не ведьма! Но она причинила тебе страшную боль. А ведь ты её по-прежнему любишь, значит, ты любишь зло?
— Не искажай понятий! — возмутился я. — Мы говорим не просто про добро и зло, а про магию Добра и Зла! А это разные вещи!
— Хорошо, не буду, — покладисто согласилась она. — Я просто хочу, чтобы вы передали вот это письмо главному белому магу, Адольфу Светозарному.
— А что в этом письме? — я осторожно прикасался к конверту, вынутому, как мне показалось, прямо из воздуха.
— Объявление войны. Когда белые маги будут уничтожены, людям, как и эльфам, а также — гномам, придётся нас признать. Мы организуем свои школы, — мечтательно протянула ведьма, усмехаясь. — После нашей победы эти тупые крестьяне перестанут на нас охотиться и сжигать на кострах! — дикая ярость мгновенно изменила красивое лицо, сделав его маской зверя.
— Как же они могут вас сжигать, если вы такие могучие? — удивился я. Я впервые задумался над этим, раньше мысли о ведьмах как-то не приходили ко мне в голову.
— Разумеется, сами крестьяне ничего не могут нам сделать. На такие случаи они приглашают в помощь могущественных белых магов. Они подлавливают нас, когда мы ещё слабы, не осознаём своей силы и не умеем ею пользоваться. Мало кто из нас входит в полную силу — нам не дают выжить. Самая сильная ведьма — это я. Вы ведь мне поможете? — она стала близко, обжигая горячим дыханием, ослепляя блеском алмазных глаз.
Я и сам не мог понять, как мы очутились на траве, каким магическим образом исчезла её одежда, куда делась моя. Тогда эти мелочи меня не волновали — больше волновали крупные округлые груди, тонкая талия, длинные, белые ноги. Она обхватила меня сильными ногами, соединив с собой неразрывными узами, словно приковала к себе, как осуждённого цепью к тюремной стене. Но даже на пике страсти я видел, что красотка смотрит в сторону, думая о своём. Наверное, прикидывая, стану ли я теперь её рабом, выполню ли обещание?
Она не знала, что я бы помог ей и без постели. А я не хотел об этом сообщать — ведь бесплатные удовольствия так редко выпадали мне в жизни! В основном, только бесплатные неприятности в неизмеримых количествах. Конечно же, она применила любовные чары. Но… я всё равно продолжал оставаться рабом Люси, и поэтому никак не мог стать рабом другой женщины, какой бы сильной ведьмой она ни была. Но опять же — я не собирался её об этом информировать.
— А почему именно я?
— Тебя белые маги сразу не убьют, к тому же у тебя друзья среди эльфов и гномов. Просто все остальные, кто пытался передать им вызов на войну, были убиты. Понимаешь, белым магам гораздо удобнее убивать нас поодиночке.
… Письмо я передал. Меня не убили. Позже я узнал, что прекрасную Фею фей, отдавшуюся мне на траве, убили в войне между белыми магами и ведьмами. И в который раз ощутил себя виноватым, хотя её поручение я выполнил. А больше я ей ничего не обещал.
***

Утро. Серо и мрачно. Холодно. Чувствуется осень.
Я с трудом продрал глаза, широко зевнул и взглянул вниз с высоты верхней полки: Арагорн, то есть, Лёша, тоже зевая во весь рот, напяливал пушистый свитер, в котором почему-то выглядел беззащитным. Боромир медленно тянулся к бутылке пива стоявшей на столе возле окна. Арагорн, натянув свитер, взял бутылку и молча передал её другу. Я удивился подобному бескорыстию: надо же, даже не отхлебнул! — подумав, что Арагорн — действительно рыцарь, у которого хорошие манеры — в подсознании. Он взглянул на меня: — Проснулся? Слезай, скоро приедем.
Я слез, точнее, сполз с полки, закутавшись в одеяло. Лёгкий отблеск солнца выбрался из-под туч и полоснул по окну, окрасив лицо Лёши в алые тона. Мне почему-то стало жутко.
Он стоял, упираясь ладонями об стол, уставившись в окно: — Снова нет снов… да что же это такое! — пробормотал он себе под нос.
Боромир допил бутылку, крякнул, хлопнул меня по плечу: — А тебе девочки не снились? Девочек у нас много… Он хихикнул. Затем зевнул. Скинул ноги вниз и надел ботинки со шнуровкой, как на коньках. Зашнуровывался он долго, с трудом ворочая негнувшимися пальцами.
— Нет, — кратко ответил я. Арагорн сел на соседнюю нижнюю полку, пустую. — Если хочешь, познакомлю тебя с настоящими красавицами, таких ты и среди актрис не увидишь: свежи, естественны. Умны. Не все, конечно. Женщины делятся на тех, кто любят сильных, и тех, кто любят слабых…
— А слабых-то за что?
— Материнский инстинкт.
— А сильных любят мазохистки, да? — съязвил я. Нестроение было паршивым. Опять же, похмелье. И, что-то ещё, чему я тщетно искал определение. Это раздражало меня всё сильнее. Будто во мне что-то росло, а что, я не знал. Ярость, слабость, равнодушие? Не знаю, но я менялся.
— Волнуешься? — Лёша словно читал мои мысли.
— Да. Очень, — сознался я. — Честно говоря, теряюсь в незнакомой обстановке.
— В Игре главное — это прикид. И правила. Остальное — придёт. Либо не придёт. В конце концов, ты ведь играешь не по настоящему, — небрежно махнул рукой Лёша. Я почему-то обиделся.
— А ты?
— А я не играю, — он устремил взгляд в пустоту. — Я живу.
— Я понимаю. Как я перед камерой. Если просто, без души, играть, то можно свихнуться от скуки.
— Мне понравилось как ты сыграл графа Монте-Кристо в американском фильме, — сказал Лёша, улыбаясь. — Ты такой же псих, как и я. Почти.
— Что ты! Мне до тебя далеко!
— Лучше тебе не идти туда, где я. Там… мрачно. Словно… в пещере, где пылают факелы и мерно капает вода, отмеряя секунды. Там ты закован в броню… возможно, самую надёжную из тех, которые существуют. Но… она сковывает. Говоря это, Арагорн действительно напоминал психа.
Боромир уставился на друга, широк раскрыв глаза и рот, даже забыв про пиво, которого оставалось ещё две нераспечатанные бутылки. — О, уже почти приехали. Нужно проверить, как там остальные мои ребята. Помочь девушкам, — безмятежно заговорил Лёша, отворачиваясь. — А то они вечно тянут до последнего, а потом что-то забывают.
И я сразу расслабился, приняв его слова за обычный выпендрёж. Известная игра на публику: какой я крутой и загадочный!
***

Меня зовут Люси. Имя-то какое идиотское! Второе такое поискать. И отец меня не любит, сама слышала, как он крикнул в сердцах моей матери, когда она играла со мной: и когда ты уже наиграешься со своей глупой куклой?
Мне было пять. У меня имелся старший брат, Себастьян. Отец, в отличие от меня, любил его. Только за то, что он мальчик. А меня невзлюбил за то, что я — девочка. Хотя все считают меня красавицей и умницей, считая отца счастливцем. А он криво улыбается и уходит тренировать Себастьяна. Бедный брат ревёт и мочиться в штаны при виде отца с мечом, хотя ему уже десять. Мне хочется хохотать при виде испуганного личика братца, но я не смею. Конечно, отец не будет меня бить, но его презрение… худшее наказание.
… Момент моего второго рождения: Геральд, бывший оруженосец моего отца, до ранения слыл одним из сильнейших рыцарей, полюбил меня. Когда он тренировался, фехтовал с мечом и шпагой, я любила тихонько сидеть рядом. Он не прогонял меня, и, мне кажется, тренировался куда лучше, желая показать себя в лучшем свете, перед маленькой, но леди. Как он фехтовал! Его лезвие летало в воздухе, как быстрая птица, разрезая воздух на невидимые части. Его тело двигалось, как тело дикого зверя, а глаза становились безумными. Словно принадлежали не человеку, а сверхъестественному существу.
— Дядя Герольд, почему вы фехтуете один? — однажды спросила я, когда мне исполнилось восемь. — Вам так удобнее? Или другие рыцари вас сильнее?
— Да, я одиночка, моя дорогая. К тому же — я больше не учувствую в турнирах, занимаюсь только ради своего удовольствия. По старой памяти. К тому же, — его изрезанное морщинами коричневое лицо стало серьезным, — я могу пригодиться твоему отцу в случае какой-нибудь войны.
— Жаль. Мне действительно тогда стало грустно. Моя мечта рушилась.
— А почему тебе жаль? — полюбопытствовал он, улыбаясь, ожидая услышать какой-нибудь наивный ответ маленькой принцессы. Глупой, какой и должна быть настоящая принцесса. Красивой и глупой.
— Потому что я хотела предложить свои услуги.
Я потупила глаза: — Правда, дядя, ты можешь тренироваться на мне. Даже если ты меня убьёшь… отец этого даже не заметит, — я всхлипнула, слёзы потекли, как дождь. Мне стало очень стыдно. Обычно я старательно скрываю свои чувства, изо всех сил изображая безумную радость идиотки.
— А ну-ка, подними меч, — скомандовал он вдруг, не грубо, но властно. Он положил свой меч на пол. — Понимаешь, я не могу с тобой сражаться, если меч окажется для тебя слишком тяжёл.
Гораздо позже я поняла, что он просто хотел изобрести повод, чтобы не слишком резко отказать мне.
Я подошла к оружию, наклонилась.
— Бери за рукоять, а то порежешься.
-Я знаю, — я осторожно дотронулась до золочёной рукояти, чувствуя себя, как гном, добывшей невиданное количество золота. Я коснулась её: тёплой, светящейся, манящей.
— Двумя руками или одной? — я подняла голову, встретившись с его внимательными тёмно-серыми глазами. Он захохотал, я не поняла, почему. — Ну, если тебе удастся поднять его одной рукой…
А я взяла и подняла, держа меч параллельно полу. Да, он был тяжёлым, если честно — очень тяжёлым. Но рука не отваливалась — уже приятно. Я подняла на него взгляд.
У него отвалилась челюсть.
— Теперь пофехтуй, но осторожно, не порежься, а то по попе надаю! — заорал Герольд в возбуждении, уставившись на меня, как на чудо.
Я «разрезала» воздух, плавно очертив острым лезвием полукруг. Меч едва не вырвал руку из сустава, когда я попыталась затормозить. Меч швырнуло в сторону, меня — об стену. Перед глазами поплыли круги. Я разжала пальцы, уронив меч на пол. — Извини, — прошептала я сквозь новые слёзы, — уж очень он тяжёлый!
— Девочка! Да многие юноши с трудом поднимают мой меч двумя руками, — возопил он, обнимая меня и подбрасывая к потолку, а затем, ловя. — Нужно рассказать об этом твоему папе — ему будет приятно.
— Ты уверен? — его взор встретился с моим. — Папа переживает из-за того, что Себастьян трусишка и плакса, да ещё и слабак! Ты действительно думаешь, что ему понравится то, что я сильнее брата? Мальчика! — почему-то добавила я.
Он молча поставил меня на землю. — Что ж, ты права. А я — дурак. Но, если ты хочешь, мы можем фехтовать вместе.
— Хочу! Очень.
— Для того чтобы позлить брата? Или… стать лучше его?
-Нет. Мне просто … нравится!
Кажется, я сумела покорить неприступного воина. И он стал относится ко мне не просто как к слабой женщине.
… Ведь женщинам положено толпится у ристалищ, подбадривая криками воинов, переживать за своих любимых, врачевать любовью их раны. Быть красивой игрушкой в придворном платье. Самая красивая леди награждает победителя золотой медалью из своих нежных ручек. Принцессы крови, как я, сидят на балконе прямо над ристалищем, где происходят жаркие сцены боя. Они часто кричат, не помня себя: «Убей, убей его!», — превращаясь в кровожадных монстров. Но это всё, что им позволено.
Женщины должны любить победителей, но самим быть побеждёнными.
А я хотела сама выйти на ристалище и… драться! Как мужчины. Не требуя снисхождения.
И однажды я решилась: с помощью Геральда я достала новые доспехи, меч — изделие гномов. Труднее всего было со щитом и девизом на нём. Я выбрала королевскую серебряную лилию. Золотая была у брата.
Но сперва я просидела целый день, наблюдая за рыцарями с балкона сверху — дрался Себастьян. Его побили все, кто хотел. Мне стало обидно, больно и стыдно за него. Мрачный отец изо всех сил ударил кулаком по скамье, где мы сидели. Я помчалась к выходу, уже не контролируя себя. Отец не удерживал меня, думая, что я побежала оплакивать погибшую честь брата.
А я быстро переоделась, села на любимого коня — белого, как снег, его подарил мне эльф. Я боялась, что отец узнает меня по лошади, и не допустит к турниру. Моя лошадь и я были известны людям, я — из-за красоты и благородного происхождения, а лошадь — как подарок эльфов. Обычно эльфы редко делают подобные дары. Но… я убедилась, как сильно я безразлична папе, когда он махнул платком, дозволив незнакомому рыцарю биться за честь короля, а сам утомлённо упал в кресло.
Мне было страшно: но я боялась не боя, а разоблачения. Свою силу я давно испробовала и на Геральде, и на своих друзьях-гномах, которых попросту не допускали к рыцарским турнирам. Потому что они сильнее и крепче многих людей. Для битвы с ними нужны великаны крупного телосложения. Победами на гномовских ристалищах прославился мой троюродный брат, герцог Виринг. Вот он действительно был великаном. И храбрецом.
А я действительно считаю, что для успешной борьбы с орками нам нужно учиться побеждать гномов, а не друг друга! Кстати, гномы особо не переживают в случае поражения — они всё равно считают себя выше людей. Да, гномы ниже нас ростом, но, в основном крепче. А их секиры! Могут разрубить рыцаря пополам вместе с доспехами, если, конечно, доспехи не сделаны ими же. Это Геральд познакомил меня с ними, он знал, что гномы в людские дела не суются. Пока люди не лезут в их катакомбы.
От них никак не могло просочиться в народ, что Люси — королевская дочь — стала рыцарем.
Друг Геральда, гном Окс, сперва отнёсся ко мне более чем скептически. Он был известен победами на гномоских ристалищах много лет.
Оглядев мою хрупкую фигурку, он открыто захохотал, уперев руки в бока: — Да я же убью её, Геральд! И охота тебе брать грех на душу? А я не хочу неприятностей с людьми. К тому же, она — королевская дочь!
— А ты попробуй! — язвительно предложила я, становясь в фехтовальную позу.
Я его победила не сразу, ну, зато он не победил меня никогда. Зато эта победа обеспечила мне лучшие гномовские доспехи по скидке.
… Я вышла — ветер дул мне в лицо, тучи бежали по небу. После гномовских ристалищ, куда я была допущена по протекции Окса, воины-люди были мне не страшны. Во всяком случае, не все.
— Какой-то слишком худой этот рыцарь! — воскликнул кто-то из толпы простонародья. Я сжала зубы от гнева: что понимают эти суеверные крестьяне в рыцарях? Они даже добро от зла отличить не в состоянии.
Я подняла голову на скамьи придворных: дамочки в пышных платьях возбуждённо перешёптывались, насмешливо тыкая в меня пальчиками. Я просто взбесилась и, боюсь, бедному рыцарю — моему противнику, досталось сильнее, чем мне бы хотелось. Я его чуть не убила, беднягу. Зато заслужила аплодисменты и улыбку отца. Впервые в жизни.
… Конечно, отец узнал, что я — рыцарь. Рано или поздно, но это случилось бы. В рыцари меня посвятил Геральд: он рыцарь и он имел на это право. К тому же, я участвовала во многих турнирах, и не только в нашем королевстве. Вот как это произошло: был очередной турнир, мне попался очень сильный противник. Высокий, очень широкоплечий, мощный воин, славящийся свой победой над лучшими гномовскими воинами, над орками, и беспощадностью в битвах против кровожадных соседей. Часто случалось, что он просто выкидывал противников за ограждения, как пустые мешки. Но Сэмюэл не был подлым: в спину не бил, на турнирах запрещёнными приёмами не пользовался. Сэм пытался и меня выбросить, оттеснить своим телом и забить тяжёлым мечом длинной в половину своего роста. Но, я не только уклонялась, пользуясь ловкостью, используя единственное оружие слабейших. Не знаю, откуда в моём нежном, на вид хрупком теле такая страшная сила. Как-то отец признался, что моей крёстной была ведьма. А они приносят странные дары крестницам. Я тогда удивилась, что меня крестила ведьма, а не белый маг. Себастьяна крестил белый маг, отца — тоже.
Всю правду мне рассказал мама: она родила меня в лесу, куда они выехали с отцом прогуляться. Отец принял меня — за что я начала уважать его ещё больше, чем раньше. Мимо походила ведьма — мама призналась, что она чарами вынудила сделать её крестной.
«Она была такой красавицей, Люси! — прошептала мать, королева Абигайл. — Её чёрные глаза сжигали тёмным пламенем, пугали странные для молодой девушки седые волосы. Если бы она не была ведьмой, боюсь, твой отец сделал бы её своей любовницей! Она взяла тебя в руки, вымыла в ручье… Что-то долго шептала…А потом отдала мне тебя и ушла своими колдовскими путями. Мы опомнились только, когда она скрылась. Отец проклинал меня, себя, чары. И поклялся никому не говорить, кто тебя крестил. К тому же эта странная церемония совсем не была похожа на крещение».
Итак, Сэм теснил меня. Я впервые отказалась на грани поражения. И тут его громадный меч сбил с меня шлем. Естественно, мои волосы рассыпались — я не хотел стричься даже ради конспирации. К тому же — чтобы я сказала отцу? От изумления Сэм уронил меч и отступил.
— Это ведь девушка, девушка! — заорал он то, что и так было очевидно. Его крик подхватила чернь. Впрочем, народ орал восторженно, особенно женщины. Придворные дамы уронили веера, раскрыв рты. Позор или триумф?
— Это же принцесса! — заорал кто-то.
— Люси! Люси! — скандировали мои друзья. А мой братец упал в обморок. Отец громогласно заорал: — Турнир окончен. Ничья.
Я ожидала неприятностей и понуро побрела к нему. Прямо в доспехах — я знала, как он ненавидит ждать, когда сердится.
Я вошла в его покои. Чёрная мебель всегда наводила на меня трепет, почему-то ассоциируясь с гробами. Мрачные картины, гобелены.
Он поджидал меня в кресле, утонув в нём, хмуря седеющие брови, подпирая могучим кулаком голову.
Мне не было страшно — я боялась его презрения, как обычно, ещё с детства. Один его взгляд превращал меня в неполноценное ничто. Я боялась, что он не просто оттолкнёт меня, как обычно, а выбросит из своей жизни.
— Садись, — тяжёлый голос упал, как топор палача, отсекая мою бедную повинную голову. Я неловко села в кресло напротив, сжимая ладонями подлокотники. Множества побед на всевозможных турнирах вроде бы и не было, я снова возвращалась в прошлое, становилась жалкой малышкой, плачущей перед сном, наедине со своим горем.
— Он тебя не поранил?
Я поправила лезшие в глаза длинные волосы: — Нет.
— Я помню твою первую битву и твою серебряную лилию. Почему ты не взяла золотую? Ты имела на это право.
Я всё ещё старалась не смотреть ему в глаза:
— Ты бы меня узнал. И запретил сражаться. Выгнал бы с позором… и всё такое прочее…
Я про себя облегчённо вздохнула: кажется, отец на меня не сердится. Во всяком случае, казнить не велит.
Он поднял на меня усталые глаза разочарованного человека в коричневых старческих мешках. Я ощутила громадную любовь, такую сильную, что заболело сердце. Любовь, обычно смешанную с горечью и разочарованием. — Как тебе это удалось?
— Что именно?
— Стать… рыцарем. Ты ведь настоящий рыцарь? Тебя посвятили? То, что тебя хорошо обучили, это я заметил. Кто был твоим учителем?
— Геральд.
Он усмехнулся: — Понятно.
— Он меня и посвятил в рыцари.
— Откуда в тебе подобная сила, которой никогда не было в Себастьяне?
«Ну вот, опять, словно я отняла её у братца!» — с тоской подумала я. «Будто я ограбила этого кретина!»
— Не знаю, — искренне отозвалась я. — Понятия не имею.
— Ты хорошо сражалась. Ты прошла отличную школу!
Мой отец, король Трор, задумчиво цедил слова, явно пребывая в растерянности; никак не мог определиться со своим отношением ко мне и моим поступкам. Мне даже стало его жаль, И я на какой-то миг почувствовала себя виноватой. Затем услужливая память напомнила о днях одиночества, оплакиваемой любви и отцовского равнодушья, и вина исчезла. Я подумала: «Какого чёрта!»
Я твёрдо решила: если отец вновь попытается насильно затянуть меня в тугой корсет и пышное придворное платье — я сбегу. Назад пути не было.
— Хорошо. Будь рыцарем. Слова давались ему с усилием: — Но знай: за тебя я буду переживать гораздо больше, чем за Себастьяна! Он безнадёжен, — король оскалился. — Зато он станет прекрасным правителем, он хороший дипломат, а это иногда гораздо важнее рыцарских подвигов. Кто-то должен держать людей вместе. Живи, как хочешь, — он устало махнул рукой. — Я не буду тебе мешать.
Это была победа, но…с горечью поражения. Отец словно махнул рукой на нас обеих: меня и брата. Как будто мы были двумя неисправимыми преступниками. … Но потом я поняла: женщина — не рыцарь, а рыцарь — не может быть женщиной. Семья, дети — это не для рыцарей. Да, у них есть прекрасные дамы, жёны, девки на ночь. Но, не это главное. Они лгут своим любимым, потому что больше всего любят… турниры, битвы, подвиги. А я решила не лгать… Я не могла лгать Этьену!
… Любовные игры рано или поздно заканчиваются беременностью. Я это знала…но, не осознавала… Когда нежные руки Этьена гладили мои руки, мою грудь под лёгкими складками платья. Да, с ним я снова начала позволять себе роскошь носить платье. Но я не расставалась с мечом — напоминая себе, что я — рыцарь, а не женщина.
Мы гуляли по лесам, целовались под луной, сливались в одно целое: на кровати с шёлковым балдахином, на тёплых травах, в озёрах, в садах под сенью роз… и я забеременела. У меня был только один способ избавиться от ребёнка…
… Рыцарь Альтаир ненавидел меня — я ему отказала. Не понимаю, зачем он вообще захотел на мне жениться — мы почти не общались и редко виделись. Возможно, захотел королевской власти? Возможно. Такой красивый, сильный мужчина, смелый воин… За ним бегали прекрасные дамы… Впрочем не важно. Я отказала — смертельно обидев его. Я угадала его состояние по бешенным глазам. Он хотел меня убить. Я вызвала его на поединок. Привычный гул толпы — музыка ристалища, тяжесть лат, меча в руке. И Альтаир… грозный, как тёмный маг, с безумными, воспалёнными глазами. Он был бледен. Он шатался и споткнулся об камень, едва не упав.
Как я и предполагала, Альтаир оказался сильнее меня. Его удары сыпались с безумной силой, рождённой яростью.
«Выплесни её и тебе станет легче!»
Я теряла силы, боль пронизывала тело, и вот, долгожданный удар в живот. Резкая боль, словно меня пронзил меч. Я испугалась — вдруг на самом деле пронзил. Кровавый сумрак. Альтаир переступил через моё тело и ушёл. А я потеряла ребёнка.
Все мне сочувствовали, даже отец. Он не понял, хоть сам предсказал мне такую судьбу. Даже Этьен не понял. Он сделал мне предложение, сказав: «Я хочу всегда тебя защищать. Ты должна бросить эту нелепую игру в рыцаря!» А я пережила ещё одну страшную боль — душевную: я отказала и ему. Любимому. Как тяжко мне было! Может быть, тяжелее, чем добровольно пойти на выкидыш. И он ушёл — зализывать раны, топить боль в вине. А я так не могла -не умела, не любила. Я взяла меч и пошла фехтовать. Это всё, что у меня осталось. Моё умение, моя сила, моя слава.

***

— Доброе утро, Наташа, — голос Арагорна вывел меня из болезненной полудрёмы. Кажется, я начала заболевать: в горле першило, голова болела. Мой светлый рыцарь стоял на пороге купе, заглядывая внутрь. Другие девочки заулыбалась, Светка — у дрянь! — закутавшись в простыню, помахала ладошкой, стараясь показать как можно больший кусок полной груди, и, как можно скорее уронить свою стыдливую завесу.
— Девочки, — он нахмурил такие обворожительные брови, поглядев на часы, — через двадцать минут мы прибываем, а вы ещё дрыхнете. Одевайтесь.
Из-за его плеча выглянул красивый худощавый парень с зелёными глазами и белокурыми локонами. Да, он был прекрасен, но, на фоне Лёшки просто не смотрелся. Я вообще не могу представить, кто мог бы сравниться с его сильным и таким сексуальным телом, огромными, пронзительными чёрными глазами, иссиня чёрными волосами и смуглой кожей. Рядом с Арагорном они все казались ненастоящими, блеклыми, не живыми.
— О, вы тот самый знаменитый актёр! — вскричала Светка — я поморщилась от её визга. Она подскочила на полке, наконец-то найдя веский повод уронить свою дурацкую простыню. И с сияющими глазами протянула руку красавчику, не стесняясь выставленных на показ полных полушарий груди.
— Бесстыдница! — Лёша ласково завернул её в простыню. — Сейчас сентябрь, ещё просудишься, крошка!
— Кажется, я тебя знаю, — я и вправду его узнала. — Андрей Соловец, не так ли?
Светка прыснула: — Его имя известно всем! Ты не оригинальна, дорогая. Его все знают.
Актёр совершенно не обращал внимания на Свету. Он смотрел на меня.
— Да, я вас тоже помню. Мы познакомились на чьём-то дне рождении. А в конце праздника, когда все напились, я провожал вас домой.
— И читал мне Есенина, выдавая его стихи за свои! — я засмеялась. И тут же закашлялась. Надрывно, болезненно, долго. Я схватилась за горло, словно задыхалась.
— Натали, что с тобой? — Арагорн наклонился надо мной. — Ты случайно не простыла?
— Боюсь, что простыла. Но я выдержу! К игре я буду готова!
Он только покачал головой. Я знала, что он не любит меня — но Лёша всегда обо всех заботился. Его команда могла быть спокойна — все организационные вопросы он брал на себя, заботился о здоровье своих ребят. Его аптечка всегда была набита доверху.
Его широкая ладонь коснулась моего лба: — Да, дорогая, у тебя температура. Хорошо, что я всегда ношу с собой небольшую аптечку… на полрюкзака. Сейчас я принесу «Колдрекс» и попрошу кипятка у проводницы.
— Ты что, специально заболела, чтобы привлечь его внимание? — Светка ухмыльнулась, поправив светлые волосы, падающие на её круглое, простецкое лицо. И эта типичная крестьянка играет роли знатных дам! Она села, свесив толстые ноги, пошло ухмыляясь. — А ты садись со мной, Андрей. Не стой в дверях — простудишься. На моей полке ещё очень много места.
… Я вошёл, робко присел на край полки. Девушка Света начала переодеваться, абсолютно меня не стесняясь, а ещё и лукаво кося голубым глазом. Но я смотрел только на Наташу Ковальчук. Я не мог оторваться от её синих глаз — по-настоящему синих — чёрных локонов, словно шелковистых змей, вьющихся вдоль тонкого, чересчур идеального бледного личика. Я вспомнил, как встретил эту богиню на дне рождении… да, каких-то толкинистов. Тогда я относился к ним презрительно. Эти грязные, грубые, самоуверенные придурки, сидящие на полу так же охотно, как и на диване, главное, чтобы в руках было спиртное. И тут я увидел её… на полу. В кожаных чёрных штанах и коротеньком топике. Она смеялась и пила пиво. А на её шее, ушах и пальцах сверкало настоящее золото. Принцесса среди черни. Принцесса, обожающая чернь!
Каким-то образом я ухитрился с ней познакомиться, несмотря на то, что уже тогда я был довольно знаменитым актёром, ей мои достижения были до лампочки. Это ещё больше подогрело мой интерес. Сумасшедшие фанатки, преследовавшие меня, изрядно надоели. Когда она уходила, все уже были пьяные, и я кинулся провожать Наташу, как только она направилась к двери. Я даже споткнулся об кого-то сидящего на полу и чуть не упал.
Всю дорогу я читал ей наизусть Есенина, Блока, цитаты из Булгакова, любуясь её прекрасным личиком в сиянии фонарей. А она меня не замечала.
Я был пылью под её ножками. Но всё-таки она же меня узнала! А значит — запомнила!
Вскоре вернулся Лёша с горячим напитком, сел на краю её полки, она радостно улыбнулась, протягивая к нему руки. Сердце защемило: почему, я не знаю.
***

Я осторожно пила тёплый напиток, обнимая Лёшу за плечи. В его глазах притаилась сосредоточенная тревога. Из-за меня? Неужели? А мне на самом деле было хреново. Так, что только врагу пожелаешь.
— Помоги мне одеться, мы ведь скоро прибываем, — прошептала я ему на ухо, чувствуя всё возрастающий жар в теле, сознание иногда выключилось, и я смотрела на мир хрустальными глазёнками младенца. Мир уходил от меня… всё дальше.
Известный актёр засмущался и вышел, когда Светка задрала юбку и начала поправлять трусы. А Лёшик нежно обнимая меня, помог приподняться и одеться.
— Ну какая игра в таком состоянии? — убивался он. — Тебя лечить надо!
С верхней полки спустилась Надя, странная девушка с выбеленными до седины волосами и чёрными глазами. Сочетание необычное, даже пугающее. Она молча подошла ко мне и положила узкую ледяную ладонь на лоб.
Я потеряла сознание, ощутив вспышку ужасной боли, словно мой череп раскололся на куски от внутреннего взрыва.
***

Как же мне надоели эти фанатки, трясущие перед глазами своими голыми грудями! Я выскочил из купе, как ошпаренный, но почему-то мне казалось, что я уходил не от этой вульгарной Светки, а чтобы не видеть её улыбки…направленной на Алексея. Через пару минут вслед за мной выскочила белобрысая красотка — сколько здесь красоток на квадратный метр! Я стоял возле окна, ожидая, пока Арагорн выйдет — хотел узнать о Наташином самочувствии. Не мог же я торчать там, перед её носом, когда был ей совершенно не нужен? Тревога за неё не давала покоя, истерзала душу, нервы мои стали ледяными остриями ножей, впивающиеся в мозг. Почему-то мне мерещилась её смерть, и, как я не уговаривал подсознание заткнуться — оно не унималось.
С горя я обратил внимание на незнакомую мне девушку. Она была в спортивных штанах и клетчатой рубашке, мельком глянула на меня и тоже уставилась в окно на живописные пейзажи.
— Ну вот, теперь Арагорн меня точно убьет! — поделилась она вдруг, поворачиваясь ко мне.
— За что? Кстати, как там Наташа? Надеюсь, ей лучше?
Девушка его словно не слышала: — Я только дотронулась до её лба, а она вдруг в обморок хлопнулась! Представляешь? — незнакомка говорила горячечно, словно в бреду. — Как он на меня глянул! Зарезал взглядом!
— Господи, что с ней? — воскликнул я, борясь с желанием схватить её за шкирки и хорошо потрясти. — Так Наташа в обморок упала? Господи, а тут где-то есть врач? Где мы его возьмём в этой глуши?
— Не волнуйся: Арагорн всё устроит. Он всегда всё устаивает… — дьявольская ухмылка обнажила странно острые зубки.
Меня охватило необычное ощущение узнавания, словно я где-то уже её видел. И впечатление было… не слишком приятным.
Я вдруг увидел два обнажённых тела, катающихся в прелой осенней листве: волосы девушки отливают перламутром, но на любовника она не смотрит. Будто думает о чём-то своём. У девушки было лицо этой самой красавицы, которая смотрела на сейчас на меня и насмехалась.
Моя бурная фантазия меня изумила: наверное, от волнения у меня уехала последняя крыша.
— Кстати, меня зовут Надя, — вдруг представилась она. Мы раньше не встречались?
— Не знаю, может быть.
К тому же и я ощутил жар. Я пылал, как свечка.
— Похоже, и у меня поднялась температура, — заметил я, тоскливо вздыхая. — Может, это вирус какой-то? Грипп, например? Но, думаю, что мы не встречались, я бы вас запомнил. Но, если хочешь, можем начать знакомиться! — пошутил я, силясь улыбнутся. Меня шатало, казалось, что окна начинают пульсировать, как сердце. Окна превратились в огромные глаза, разноцветные, громадные, любопытные и… ледяные, словно искусственные глаза страшной куклы.
Видение продолжалось — я увидел на фоне этих безумных глаз чужую белую ладонь, неумолимо приближающуюся ко мне. Она столкнулась с моим лбом со странным, чувственным хлопком.
— Да, и у тебя температура! — услышал я издалека, из другой галактики чей-то озабоченный голос. Затем все ощущения погасли, словно я умер.
***

— Знаешь, ты какой-то зелёный, тебя в детстве лягушки не кусали? — сочувственно заметил Боромир, хлопая меня по плечу, — я подпрыгнул от неожиданности.
— Что? — я растерянно оглянулся, увидел залитый бронзовым, осенним солнцем вокзал, большие кучки толкинистов с громадными рюкзаками. Они занимались любимым делом — тусовались. Дым первых утренних сигарет, озябшие в вагонах пальцы сжимают пластмассовые стаканчики с кофе.
«Хорошо, хоть игровые костюмы ещё не напялили… На радость публики», — подумал я.
— Скорая приехала. Платная. Ребят погружают.
— Ребят?!
— Ну, ещё заболел актёр. Интересно, каким образом Наташка его заразила? — толстяк глупо хихикнул, но заткнулся под моим грозным взглядом.
— Получается, что игра отменяется? — спросил я с неожиданным облегчением. Словно отменили неприятный экзамен. Боромир лишь пожал плечами: — Во всяком случае, костюмы нам подарили. Твой — вообще просто отпад! Его и настоящий Арагорн бы не постеснялся надеть! Да на фестивалях ты станешь звездой! А твой меч — я просто в него влюбился! И мой тоже неплох, словно настоящий. Даже если эту дурацкую игру отменят, мы не много потеряли. Вот только фильма жалко — классно было бы в кино сняться! Гостиница на неделю уже оплачена, в столовой нас тоже уже ждут, — он лукаво ухмыльнулся, став похожим на плутоватого монаха, продающего индульгенции. — Так в чём печаль? Попрыгаем по горам, попьём целебной минеральной водички… Отдохнём, блин! Есть актёр, нет актёра — это нам кайфа не собьёт!
Его доводы постепенно улучшили моё настроение: — Ну что ж… где наша электричка?
— А эти двое… пусть хоть поженятся в больнице!
— Не говори!
Мы расхохотались.
— Иди, собирай ребят в одну кучу и пошли. Кстати, тут прекрасные церкви. Я покрутил головой. — Есть где глазам разгуляться! А горы! А воздух! Я несколько раз шумно вдохнул и выдохнул. — Похоже мы действительно здесь неплохо отдохнём.
— Конечно! — Боромир был полон энтузиазма. — К тому же, для нас арендовали относительно безлюдную базу отдыха «Горное ущелье» для игры. Кто нам мешает сыграть по-своему? — лукаво произнёс он.
— Эй, Мастера игры, ко мне! — зычно закричал я в толпу друзей: Гендальф и Король эльфов сразу подбежали ко мне, как верные собачки. Я обнял их за плечи, ощущая бурную радость, сравнимую только с эйфорией от десяти бутылок пива и хорошей драки после них. — Ну-ка, друзья, слабо написать сценарий для новой игры?
… Постепенно им передалось моё с Боромиром возбуждение. Электричка должна была проехать долгий путь, в течение трёх часов у нас было много свободного времени для подготовки нормального сценария, а впереди — оплаченная спонсором неделя! Я гнал мысли о заболевшем актёре, ради которого спонсор и раскошелился. В конце концов, я ведь не такой дурак, чтобы сообщать спонсору о его внезапной болезни? Сначала надо было воспользоваться случаем и сыграть.
— Итак, господа рыцари, — я обнимал худую спину молодого Гендальфа и полную — Боромира. — Орки у нас есть, эльфов мало, но это даже слава богу, обычно их больше всех, есть несколько магов… полно рыцарей… За это нужно выпить!
***

В «Горном ущелье», нахально развалившемся на плоской горной вершине, их встретили с распростертыми объятиями. Хорошенькая блондинка в длинном коричневом платье с мученическим видом сверяла их паспорта со списком, набранном на компьютере; силясь при этом приветливо улыбаться.
Её явно нервировало горячее дыхание толкинистов, столпившихся вокруг стола — крошечного островка в людском море.
— Ребята, а ну-ка отойдите! — скомандовал Арагорн, расставляя руки и отступая назад. — Вот там отличные кожаные кресла — можете посидеть. А лучше: идите на свежий воздух и дышите им вволю!
Девушка взглянула на него с благодарностью. Арагорн решил этим воспользоваться: — Девушка, просите, что отвлекаю, а спонсор уже приехал?
— Спонсор? — девушка с радостью отложила ворох паспортов. Её чистенькое, немного простонародное личико с большими серыми глазами и вздёрнутым носиком недоумённо скривилось: — Какой спонсор? У меня нет спонсора! К сожалению… Был бы, я бы тут в глуши не сидела, а по Канарам разъезжала!
— Наш, который за всё заплатил. За всех нас.
— Ах, ваш… Нет, его здесь нет. Деньги высланы по почте, список отдыхающих, то есть, всех вас — по интернету. Она обворожительно улыбнулась. — Обычно в сентябре наша база пустует, это в Крыму бархатный сезон. Лично у вас, Алексей, будет номер «люкс». Она заглянула в список и нахмурила тонкие, словно солнечные лучики, бровки. — А два других «люкса» предназначены для Наташи Ковальчук и Андрея Соловца, где их паспорта? Или они приедут позже?
Лёша совсем не хотел врать: — Наверное. Извините, — быстро переменил он тему, ощущая неловкость, — а обед скоро или мы его пропустили? Понимаете, ребята голодные, мы и не позавтракали толком.
— Обед в три часа. А вы правда мечами фехтовать умеет и друг друга палками бьёте? — с жадностью спросила она, наклонившись к нему через стол. Ему был знаком этот нездоровый интерес обычных людей к толкинистам.
— Правда, — усмехнулся он.
— И у нас играть будете? Вы ведь за этим и приехали, правда? Знаете, а я ведь Толкиена тоже люблю. Её глаза засияли: — А вы кто по игре? Какое у вас игровое имя?
— Арагорн.
— Вот здорово! — с детским восторгом воскликнула она. — А Арвен тоже есть? Она красивая?
— Не хуже настоящей, — тоже брюнетка. Да, она очень красива.
— Здорово! Вот ключи, — она протянула целую кучу ключей с номерами на брелках. — Три красных номера — это ваши люксы. Возле корпуса стоит стэнд с картой территории. Это чтобы вы не заблудились. Приятного вам отдыха! Если будут вопросы… Она помедлила, прикрыв глаза золотым веером ресниц, — или предложения, заходите. А вечерами я в баре работаю.
Лёша расплылся в улыбке: — А что вы ещё умеете?
***

Лёшик, а зачем тебе двуспальная кровать? — хитро усмехнулся Боромир, нагло разваливаясь на его кровати.
— Как это зачем? А вдруг ко мне женщина на ночь забредёт? Не на полу же ей спать!
— Ага, ты же рыцарь, — поддел Боромир, мерзко хихикая, — уступишь ей самую мягкую часть постели. Когда пить будем?
— Вечером, в баре. Мы ж не алкоголики — днём пить. Никто больше не заболел? Всё-таки вирус…
— Не, народ живой, бодрый и хочет палками драться до оргазма! Нам уже палатки напрокат приготовили, спальники классные! — с энтузиазмом восклицал он. — А ты ещё леса не видел! У, какой там лес! Заблудится по-настоящему можно! А водопад? Я только один раз такой поток видел — когда кухню залил по пьянке. А ты чего в комнате безвылазно сидишь, да ещё с таким паскудным выражением на морде?
— Да как тебе сказать, друг мой сердечный… плохо мне. Кажется, я тоже заболел. Температуру мерил — 39 и 5.
— Ну вот, приехали! На тот свет… без остановок, — с досадой протянул парень, ударив кулаком по одеялу.- Как же это тебя угораздило, друг?
— Да не волнуйся! Игра всё равно состоится. Недаром мы сценарий писали, пока на электричке ехали, — проговорив эти слова, Алексей вдруг зашатался и упал на пол. Постучав, к ним вошла Надя в небрежно застёгнутом халате. Увидев валяющегося на ковре Арагорна, вскрикнула, уронив бутылку с пивом.
— А, это ты, хорошо, что пришла, помоги его до постели дотащить, — сказал расстроенный Боромир, подбегая к другу. Он побелел, почти как упавший в обморок приятель. Блондинка Надя без лишних вопросов подбежала к упавшему, и они дотащили его до постели и свалили его на неё, как куль муки.
Надя с окаменевшим лицом дотронулась ладонью до его лба: — Кипяток!
— И что нам теперь делать? — в отчаянье воскликнул парень, топнув ногой. — Без Арагорна я играть не буду!
— Пойду, врача позову, должен же здесь хоть какой-то врач быть! — проговорила девушка, с облегчением убегая.
В коридоре она столкнулась с некрасивым, слишком худым мужчиной: — Извините.
— Ничего. Куда вы мчитесь, девушка? Что-то случилось?
«Девушка» от отчаянья выложила незнакомцу все трудности, с которыми столкнулась её компания толкинистов.
Он выслушал её внимательно, не перебивая и ничему не удивляясь.
— Понятно, а я агент актёра Андрея Соловца. Я только что приехал, хотел узнать, как проходит подготовка к игре.
— Так что, всё отменяется? — с грустью пробормотала она, поправляя распахнувшийся на бегу халат. — Так жалко.
— Мне интересно другое: что вы здесь делаете, Фея фей? — странно улыбаясь, вопрошал он, пронзив её брильянтовым взором.
— Что? Ах, вы имеет в виду моё игровое имя? — произнесла Надежда, ничего не понимая. В словах агента ей послышался двусмысленный, какой-то неприятный намёк.
— А вы не помните? Впрочем, пока никто из них ничего не помнит. Фея фей сыграла решающую роль в уничтожении своего прекрасного мира… Она дала невероятную силу Люси, послала Этьена с поддельным письмом от чёрных магов к белым, таким образом спровоцировав войну, довершившую гибель Мира. К тому же она же, белокурая стерва, — глаза незнакомца засверкали белыми молниями, Надя коротко вскрикнула и вжалась в стенку, глупо ухмыляясь и вытаращив глаза, — продала снотворную траву Альтаиру, и, под видом служанки дала дураку ключ от покоев Люси. А затем внушила ему сделать идиотское предложение принцессе, которую он обесчестил. Неплохие подвиги, Фея фей? Вы должны ими гордиться! — с горечью говорил мужчина. — А вы помните что было дальше? Обиженный Альтаир, самый сильный рыцарь того мира, которому принцесса Люси, конечно же, отказала, перешёл на сторону орков… И началась заваруха. Ой, что тогда было! Сколько крови пролилось из-за парочки идиотов… и идиоток.
— Вы о чём? — дрожащим голосом спросила Надя, прикидывая, не заорать ли дурным голосом: «Караул!» Благо, мужчин поблизости, в соседних комнатах было полно. Хватило бы и для усмирения самого буйного маньяка.
— Сценарий читать надо было, стерва! — он швырнул ей в лицо стопку листков. Оглушительная бумажная пощечина — листы распались по ковру.
Внезапно сам собой в коридоре вспыхнул электрический свет, осветив безобразную сцену. Увидев его глаза и выражение лица, в котором воедино сплелась мука, бессильная ярость и боль, она закрыла лицо ладонями и начала тихо плакать.
— Игра не отменена, — совершенно другим, абсолютно спокойным голосом, будто ничего не произошло, произнёс он. — Собери листы, прочти сценарий, твоя роль одна из главных, Фея фей, — с грустью и усталостью произнёс мужчина, удаляясь. На полпути он обернулся: — За врачом я схожу сам.
***

Белокурая девушка, словно в трансе, собрала листы, рассыпанные по полу, закрылась в своей комнате и упала на кровать. Слёзы душили её, непонимание, стыд, неведомая жгучая боль, обида — выворачивали мозг наизнанку.
Поплакав, порыдав, она вдруг успокоилась и захотела спать. Дрёма обволакивала, как защитный кокон.
«Опять не будет снов. А, может, я их просто не помню? Ведь так не бывает, что людям не снятся сны? Или бывает? Откуда этот псих знает моё игровое имя и почему так зол? Ну да, в сценарии я почти демоница… Но это же — просто игра! А, пёс с этими тайнами — я буду спать! А потом — сыграю. Проще было бы смыться от греха… ха-ха. От грехов, как и от себя — не убежать. Но я — останусь. Я хочу увидеть конец».
«Конец».
Сердце тревожно трепыхнулось, как птица, которой откручивают голову.
Новый поток слёз. Но уже во сне.
Утром Надя увидит мокрую подушку и удивится. Ведь плакала Фея фей.
… На самом деле я не хотела. Честное слово! Ну кто действительно может хотеть гибели собственного мира? Правильно, тот, кто ненавидит себя и свою никчемную роль в мире. И, кто имеет возможности этот мир грохнуть. Я — имела, и я — себя ненавидела. Спрашивается, чем я была недовольна? Ах, если б я знала — самой бы легче стало… Хотя поводов у меня было — хоть отбавляй!
Родилась я в недобрый час и от недобрых родителей. Отец — белый маг, мать — чёрная. Ведьма. Родив меня, мать выбросила младенца в лесу, а отцу с самого начала было на меня наплевать. Он сидел и замаливал свой грех, не подумав, что бросить беззащитного младенца в лесу — грех гораздо больший, чем связь с ведьмой!
Кстати, мою мать сожгли… по личной просьбе папочки. Дескать, её существование отравляет ему жизнь и мешает очищению его организма от грехов.
Меня воспитали орки, и я возненавидела их всех: белых магов и чёрных, орков, людей и эльфов. Всем им в лучшем случае было на меня наплевать. Кстати, назвали меня эльфы. Однажды я удрала от орков — надоело питаться объедками и регулярно получать пинки и удары; да и жить в вонючих пещерах надоело. Я забрела в эльфийский лес. И заплакала от восторга. Высокие деревья, казалось, подпирали небо, как коричневые колонны, увенчанные малахитовыми листьями. Солнечные лучи пронизывали зелень, превращая траву и листья в изумруды. Ярчайшие в мире цветы сияли, иногда даже пели. Водопады струились со скал, шипящие струи воды устремлялись в озёра, словно в хрустальные бокалы. Царила тишина, нарушаемая пением птиц.
И тут я, грязная, оборванная девчонка, увидела влюбленную эльфийскую пару: прекрасные, словно божества, они держались за руки и пели…
Я ощутила себя убогой и ничтожной.
Вдруг девушка с золотыми волосами заметила меня и засмеялась, дёрнув спутника за серебряный рукав рубашки. Она показала на меня пальцем.
— Чья это такая грязная девочка? — сквозь мелодичный смех спросила она у своего голубоглазого красавца, обращаясь отчасти и ко мне. — Как ты думаешь, из какого болота она вылезла? Это же настоящая жаба!
— Люди так грубы и неопрятны, — печально заметил он, опустив голову, словно мой вид ранил его чувствительные глаза.
— Может, вымоем её в озере? — предложила она.
— Окунать эту грязнулю в чистое озеро? Аталинэль, не смей даже думать про это! — он содрогнулся от отвращения.
— Тогда давай хотя бы обрызгаем её водой, любимый, я сейчас упаду в обморок от вони! — девушка демонстративно зажала пальчиками носик.
Эльфы погрузили белоснежные ладони в воду и со смехом обрызгали меня. Вода была тёплой, но я чувствовала себя оплёванной, словно они брызгали на меня вонючим дерьмом.
Я стояла, застыв, как статуя, а вода, стекала с меня, грязная, чёрная, словно жидкая грязь земли после дождя.
— Я крещу тебя святой эльфийской водой и даю тебе новое имя: Фея фей, — с нарочитой серьезностью произнесла Аталинэль. Конечно же, она шутила. Издевались надо мной, несчастным ребёнком.
Они снова расхохотались и ушли, взявшись за руки по счастливым путям вечной жизни.
Их слова были насмешкой над маленькой, жалкой, голодной девочкой. И эта девочка запомнила глумливые слова на всю свою жизнь, никогда не забыла их, и не простила.
Назло им я таки залезла в то озеро, назло им я поселилась в эльфийском лесу. Теперь я ненавидела их красоту, всем существом осознав, что их лесной рай — не для таких как я.
… Подрастая, я стремилась к людям, они представлялись меня не такими надменными, как эльфы, не такими жестокими, как орки, не озабоченными делением маги на два цвета, как маги… Но, чуть не угодила на костёр.
Однажды я покинула эльфийский лес и направилась в сторону людских поселений. Подозреваю, что к немалому облегчению эльфов.
Я только вошла в первую попавшуюся избушку маленького села и попросила поесть…
С воплем: — Лесная ведьма! — толстая баба с глупым лицом выбежала из домика, перевернув стол с едой. Я подобрала хлеб и хотела уйти, но баба привела с собой мужчин с топорами. Не знаю, то ли они в данный момент рубили лес, то ли вооружились против меня… Я не стала выпытывать столь интимные подробности их жизни, а просто сбежала с краюхой спасённого из огня хлеба. Откуда огонь? Я попросту сожгла этот милый домик…Между прочим, без спичек! Но я знала, что теперь они всерьёз устроят облаву, и вернулась в эльфийский лес.
Но эльфы меня выгнали — я уже выросла. Ребенком они меня не трогали, из брезгливой жалости, а взрослую выгнали, — из брезгливого отвращения.
Зато эльфы подарили мне имя, а люди — помогли осознать свои колдовские способности. Итак, мне было четырнадцать, и я узнала, что являюсь ведьмой. К моим врагам прибавились белые маги, это я узнала очень скоро, когда они узнали про сожженный мною дом. Крестьяне, конечно, преувеличили. Я не сжигала всю деревню, я ведь не виновата, что огонь от той избы перешёл на другие избы! А то, что на убегавших из села людей напали волки — это просто совпадение! Такова, значит, их печальная судьба. Жаль, что несколько человек всё-таки выжило.
Они пожаловалась магам на появление новой ведьмы, и те тут же начали на меня охоту. Во главе с моим отцом.
… Низкий потолок, огромные толстые свечи, закопчённые балки, гирлянды сухих грибов — келья монаха — отшельника. Сухой мужчина, почти старец, стоял возле камина, протягивая к огню пальцы — птичьи лапы. Его лоб постоянно хмурится, собираясь в глубокие морщины. Острый профиль, состоящий из изломанных линий, казался вырезанным из дерева. Грубо, неумело, топорно. И это изваяние — мой отец. Арахус. Белый маг. Маг, замаливающий свои грехи в отдалённой деревушке.
Я оделась скромно — украла рясу у какой-то монашки. Расчесала волосы.
— Папочка! — я кинулась к нему на шею с порога, обняла. Слёзы потекли ливнем — я не играла! Я простила ему всё. — Папа, забери меня к себе! Папа, мне страшно в лесу. Папа, меня все хотят убить, а я ничего плохого не сделала… только один домик сожгла, маленький. Без жертв. Ну, они меня обидели, начали орать: «Ведьма, ведьма!» Топорами вооружились — а я не ведьма! Я же твоя дочь!
— Ты? — Удивление, паника, страх. Он смотрит в мои чёрные глаза, на мои белые волосы. Чёрные глаза — у ведьм, белые волосы — у белых магов, даже у молодых. Немудрено, что он запутался.
— Дочь?
— Да, я — твоя дочь! Ты меня забыл, зато я тебя не забыла…
— Нет, я не мог тебя забыть, — голос его стал сух и жалок. — Ты — мой грех! Зачем ты пришла? Я молился, — его руки потянулись к небу, — что б никогда тебя больше не видеть! А ты — пришла. Значит, — его голова поникла — мой грех не прощён.
-Я? Грех? Папа… за что? Я же хорошая, я тебя люблю! — снова потянулась к нему, но он отпрыгнул. Как кошка от собаки.
— Сгинь! Сгинь, нечистая сила! У тебя лицо твоей матери — шлюхи! Она соблазнила меня — я должен был её пытать, а потом — сжечь. Но я не смог. Её юное тело, — губы старика задрожали, — девичья грудь, алые губы… Я не смог. Я был уже не молод, моя жена умерла, давно, от родов. Мой сын — первенец и последний… как я думал, тоже умер спустя три года. У меня долго не было женщины. Неола воспользовалась этим. Она отдала мне свою невинность, но, не из любви, а защищая жизнь. Да, я преступник! — старик — теперь она увидела, что отец и вправду старик — ударил кулаком по деревянному столу, сбросив на пол глиняную тарелку, которая немедленно разбилась; старый седой кот с плутоватыми глазами кинулся доедать неожиданно доставшийся ему скудный ужин. — Но я искупил свой грех… Я всё-таки убил её. Но — поздно. Она родила… тебя. Мои люди нашли её слишком поздно — Неола успела от тебя избавиться. Я думал, что ты погибла. Я так надеялся! Но нет — ты жива! — старик горестно вздохнул.
— И ты отнюдь этому не рад? — я потрясённо уставилась на него, хоть где-то в глубине души была готова к подобному повороту событий. — Что, теперь ты и меня прикажешь сжечь?! — с горечью поинтересовалась я. — Отец, что такого сделала моя мать? Чем она заслужила ужасную смерть? Я кричала, от злости и бессилия. Что я могла сделать с его предрассудками, которые давно стали его убеждениями?
— Она колдовала!
— А ты, значит, не колдуешь? — недобро сощурилась я. — Совсем, совсем не колдуешь? Даже слова такого не знаешь?
— Я колдую по-другому!
Упрямого старика-фанатика я не могла переспорить.
— Уходи, пока я действительно тебя не сжёг, — устало произнёс он, падая на табурет, отодвигая ногой осколки тарелки; его лицо застыло, превратившись в безжизненную маску.
Я невесело засмеялась: — Смотри, отец дабы я тебя не сожгла! Я ведь могу… Но, не буду. Ты ещё увидишь гибель этого мира! Он мне не нужен, потому что я ему не нужна! Как тебе. И я его уничтожу! Прощай, папочка… живи пока.
… Я сидела на берегу тёмной реки, никто не знает, почему, но её воды всегда были тёмными, хотя она сама — чистая и вкусная. Река текла в каменистом, русле, и казалась мне тёмным мечом в серых ножнах берегов.
Её называют рекой Скорби, рекой Зла, хотя воды реки целебны. Но многие рыцари и даже эльфы умирали близ этих вод от ран, хотя могли бы спастись; суеверные дураки не желали принимать помощь от Тьмы. Ещё ходили легенды, что река впадает в Мир Теней, где обитают после смерти неправедные люди, орки и прочая нечисть. Говорили, что, выпив тёмной воды, ты отдаёшь душу на служение Зла…
Не знаю, мне было всё равно — я умирала душевно. И я спокойно напилась чёрной воды, собственно, только ради этого я и пришла сюда. Сзади меня чёрными головешками высились громадные деревья — я их сожгла, пробуя свою силу. Я помнила экстаз, когда я поджигала их своими чарами — уродливые тени плясали со мной в ночи — а потом я вызвала дождь и вода погасила пожар. Стук капель пробудил меня от грёз, я пришла в себя, встала и пошла дальше.
Мой путь только начинался.
… Не знаю, правду ли говорят про чёрную воду, которую я пила. Я бросала вызов неведомым силам — мне было безразлично. Всё. И моя жизнь, и моя судьба. Душа тоже давно мне надоела! Мои корни отрезали — я не могла прижиться в этом мире.
Я шла вдоль русла мёртвой реки, шатаясь, как больная. Мне хотелось в ней утопиться. Но… мой путь только начинался. Путь: долгий, страшный, полный горечи и страха. Обмана, предательства.
Я чертила в голове планы, обдумывала способы мести. Я действительно хотела уничтожить свой мир!
… Через год, конечно же, не случайно, я встретилась с рожавшей королевой и окрестила её дочь. Неправда, что я дала ей силу, но, я направила девочку на путь, нужный мне. Я исказила её судьбу. Да, после чёрной воды мои силы неизмеримо возросли. Мне не хотелось думать, что я оставила взамен. Ведь даром ничего не даётся, тем более — сила. Может быть душу, быть может — свою судьбу.
… Я встретила Альтаира в каком-то кабаке, где он пил, как сумасшедший, яростный, как медведь, не обращавший внимания на местных шлюх, липнувших к красивому и сильному рыцарю в дорогой кольчуге, сделанной из гномьего серебра, которое было даже прочнее, чем гномья же сталь.
— Можно? — я села с ним рядом. Обычно я одевалась в белое, и играла роль белого мага, а иногда, чёрного. Повинуясь капризу или обстоятельствам. Я не могла позволить себе быть убитой, не отомстив. Не окончив до конца мой сумасшедший план.
Сейчас я была в обличии обычной женщины: серый плащ, словно туманное облако, скрывал мой лик от других посетителей.
Он безучастно кивнул, почти не заметив меня, тупо уставившись на свою кружку, словно на дне её хотел прочесть свою судьбу. Ну, с кофейной гущей у него бы получилось, правда, если уметь видеть, а не просто смотреть.
Я не могла отвести от него взор — ведь именно он был одной из самых главных фигур моего плана, хотя, конечно, и не подозревал об этом. Вопреки расхожему мнению, ведьмы не умеют читать чужие мысли, да и белые маги тоже. Но мы проницательны, умеем читать по лицу, по движениям, по словам, пусть даже лживым, вылавливая правду, как умелый рыбак — рыбу. Я видела, что он почти готов. Во всех смыслах этого слова. И сейчас явно обдумывает смертельный подвиг или долгий поход в никуда. Мечется на краю пропасти, ещё не зная, стоит ли туда прыгать, или же немного подождать. Я должна была его подтолкнуть. В нужную мне сторону, конечно.
Серебряный обруч сдерживал его длинные волосы, чистые и ухоженные, не в пример сальным прядям простых воинов; вышитый серебром чёрный плащ, скрывающий серебристый блеск кольчуги. Меч — тяжёлый, двуручный — также изделие гномов, его серебряная рукоять блистала за поясом в потемневших от времени — и вражеской крови — ножнах.
Тёмный рыцарь, притворяющийся светлым даже перед собой, как я притворяюсь белым магом.
Я улыбнулась, для всех остальных посетителей и внимательного бармена играю роль потаскушки. Бармены из-за скуки смертной часто невольно становятся шпионами.
— Благородному, знатному рыцарю, такому, как ты, не пристало посещать подобные места, — заметила я, невольно любуясь его волевым, красивым лицом с немного крупноватыми алыми губами, чёрными глазами; прямой нос, высокие скулы, сильное, крепкое, быстрое тело. Тело здорового, красивого животного.
— Я лишь слуга… хотя и принца, моё имя — знатно, но, я… едва ли заслуживаю его. Хотя это не важно. Больше ничего для меня не важно! Всё потеряло значение… — он скорее разговаривал сам с собой, чем отвечал мне.
«Отлично! Рыбка уже открыла пасть, чтобы заглотить крючок с наживкой!»
Он повернулся ко мне, взяв себя в руки, спокойно глянул мне в глаза — его я могла бы любить… Но он меня — нет. Я уже заколдовала Альтаира, «наградив» безответной любовью к принцессе Люси, ещё не зная его. Я даже немного пожалела о преждевременных чарах… Но решила, что так будет лучше — полюби я его, я бы не отпустила его к другой! И мой план бы провалился.
— Я вижу: ты в кого-то влюблён, — я взяла его ладонь. Взглянула на пересекающиеся линии, напустив на себя таинственность.
По линиям руки колдуны тоже не умели читать — потому что будущее там не было написано. Но это средство годилось, чтобы подчинить себе простаков. Внушить им то, что нужно. Я продолжала вглядываться в бессмысленные переплетения линий, — да, я вижу: она знатная дама. Очень красивая… почти, как я, — не удержалась я от сарказма.
Он усмехнулся. — Может быть. Когда любишь, не сравниваешь.
— Она брюнетка, — я решила сразу же положить его на лопатки, — её зовут… Я лукаво склонила головку набок: — Сказать?
— А можешь? — Он недоверчиво глянул в мои глаза, ища подвоха. Но разве может мужчина прочесть что-то в женских глазах? Особенно в глазах ведьмы — только черноту. Чёрные воды проклятой реки, которая, по легенде, относит души в дар Тёмному богу, нашему покровителю. Почему-то у всех ведьм действительно чёрные глаза… Но, такие глаза бывают и у обычных женщин, даже у принцесс… Бедным инквизиторам очень трудно… Выбирать жертв для своих костров.
— Могу. Но стоит ли произносить это имя здесь?
— Я тебе верю… не надо. Лучше молчи… пока я тебя не убил!
— Хочешь ею овладеть? — я наклонилась к нему близко-близко, произнося последние слова хриплым полушёпотом. Со стороны это выглядело, как интимное предложение падшей девицы богатому рыцарю.
Он забрал у меня руку, которую я продолжала сжимать.
— Это невозможно, — печально сказал Альтаир, отпивая крупный глоток из почти опустевшей кружки, — у неё уже есть любимый.
— Я могу сварить усыпляющий напиток. Хочешь? А служанку подкупить нетрудно. И… ты в её спальне. А она беспомощна.
— Думаешь, это так легко? — он с тоской и некоторым отвращением глянул в мои чёрные глаза, впервые заподозрив мою сущность. Но ему же было всё равно. Рыбка заглотила крючок с приманкой, а я — подсекла. — Слуг столь знатной особы не легко подкупить, потому что в случае провала они попадут на костёр, как еретики. Кто же пойдёт на такой риск? Тем более… они хорошо получают и рассчитывают на её старые платья и надоевшие украшения. Нет, это невозможно! И… бесчестно, — неуверенно добавил он.
Мужчина был охвачен настолько сильной страстью — я постаралась — что такие слова, как честь и бесчестье перестали играть для него какую-либо роль, хотя раньше служили эталоном поведения.
— Я даю полную гарантию… что служанку окажется подкупить очень легко… — шептала я, обняв его за плечи. Он не сопротивлялся, позволяя мне играть на публику. Он вообще почти перестал соображать, живя только жгущей его изнутри страстью. Право, ему было бы легче, если бы его заживо сжёг дракон.
— Откуда ты знаешь? — он всё ещё колебался, не относился к моим словам серьёзно.
— Потому что это я… служанка принцессы Люси, — последние слова я прошептала еле слышно, коснувшись губами его уха. — И я готова помочь страждущему. Не веришь? Приходи в полночь к чёрному ходу под большим дуплистым дубом, где она тебе отказала. Где она высмеяла тебя, самого сильного рыцаря этого мира! А я тебя проведу в спальню принцессы… я передам тебе ключ от её дверей! Она будет спать — в вечерний чай я подсыплю ей снотворный корень. И… тогда… ты сможешь ей отомстить! Овладеть. Решай же, Альтаир, ибо этот шанс — единственный.
***

Проснулась я с ужасной головной болью. Будто всю ночь гуляла, пила и дралась. Во рту всё высохло, как в пустыне. Я с трудом встала, глянула в окно: серое небо, не поймёшь, день или вечер. А может и утро. С таким туманом… или снегом… хрен разберешься. Натянув на ночную рубашку тёплый халат, я побрела в коридор, шаркая тапочками.
Никого не было. Я походила, постучалась в разные двери: никого.
Так горько и обидно стало на душе: ушли, сволочи, а про меня и не вспомнили! Потеряли и спокойно ушли, негодяи!
В коридор вышла какая-то женщина в белом, включила свет и начала деловито мыть пол.
— А моих друзей вы случайно не видели? — обратилась я к ней в отчаянье.
Женщина разогнулась и пожала плечами, сохраняя всё то же неживое выражение лица: — В столовой они, наверное. Сейчас ведь обед.
Я вышла на улицу в чём была: пусть им станет стыдно! К тому же я ощущала такое пронзительное одиночество в этом коридоре, с женщиной, мало отличимой от мебели, которая являлась просто продолжением коридора, что не могла там оставаться. Тишина обступала, как немые враги, и пыталась задушить.
В столовой я увидела Арагорна: бледный, как мел, он пытался есть. Причём, с таким видом, будто обедом его угостил сам Борджиа.
Боромир его поддерживал, когда он начинал падать со стола. За его столом сидел этот странный псих, наоравший на меня в коридоре. Он ничего не ел, что-то пил, смотрел на Арагорна, как араб на еврея. С таким странным подтекстом. Остальные проводили время довольно весело, нацепив костюмы. Официантки, разнося подносы с едой, часто замирали на месте, откровенно глазея.
Ещё немного и автографы с телефонами начнут просить. А вечером в кустах отдаваться. Хотя… зимой… в кустах?
Я села рядом с Боромиром: — Привет, мне тоже плохо. Почему за этим столом собрались все больные и немощные? Кстати, когда игра?
— Дня через два. Когда Андрей с Наташей оклемаются, — ответил «маньяк», уставившись на меня, как доктор на пациента.
— Что-то вам всем плохо, — тихо заметил он. — Значит, конец уже скоро.
— Кому конец? — испугалась я. Милая официантка подбежала ко мне с едой. Я посмотрела на неё с отвращением — есть совершенно не хотелось — но попыталась запихнуть в себя хоть что-нибудь.
— Игре, конечно, — спокойно отозвался тот, скрещивая худые ноги. — А ты про что подумала? Про конец света, что ли?
Снова острый взор красивых серых глаз — слишком красивых для такого урода — пронзил меня насквозь, как клинок обоюдоострого кинжала.
— Почему это она должна скоро закончиться? Мы ведь ещё даже не начали! — проворчал Арагорн, смотря на нас мутными глазами. Поморщился и скривился. На еду смотрел с таким же отвращением и неприятием, как и я.
— У меня есть лечебный чай — он должен помочь, — заметил мужчина, — меня, кстати, Георгом зовут. После моего целебного чая вам точно легче станет!
— Давай его сюда, — обрадовался Алексей.
— Так вы же его пьёте, — со странной, с издёвочкой, улыбкой сообщил он нам.
Я и Лёша, как раз допивавшие свой чай, с ужасом глянули друг на друга.
— Я вам не Борджиа! — почему-то обиделся Сергей. — Вы мне ещё очень нужны. Допивайте, допивайте! Там самое полезное — на дне.
— Мышьяк, что ли? — фыркнул Лёша.
— Цианистый калий, — предположила я.
Если б мы действительно знали, что там было, то, возможно, предпочли бы яд.
***

Я давно уже так сильно не простуживался — потому как закалялся. Да и на Играх без закалки не выживешь. В осеннюю или весеннюю пору в лесу, в палатке… Да, я всегда обладал бычьим здоровьем, не в пример «чернобыльским» ребятам, чьи болезни можно исчислять толстенными томами медицинской энциклопедии.
Но всё-таки я заболел, как ни унизительно это для меня было. Но это не всё — меня беспокоила не болезнь. Точнее, на фоне этого беспокойства болезнь казалась несущественной мелочью. Я начал ощущать нездоровое влечение, даже ревность, к Наташе! Всё время представлял её с тем актёришкой… на соседних койках в больнице. И мне становилось больно, словно они там не от гриппа подыхали, а любовь занимались. Хотелось убить обоих. Иногда накатывала такая сильная ярость, что я сжимал кулаки и стискивал зубы, с трудом удерживаясь от желания завыть. Волком. Вот до чего я допил — лучше бы спился! Лучше бы в наркоманы ушёл, или в секту. Всё лучше, чем безумие, охватившее меня. Плюс ко всему мне хотелось убить Георга, Надю… и кого-нибудь ещё для компании. Что б им на том свете скучно не было.
Явно крыша уехала в заграничные края… может, от температуры? Может, это пройдёт? Хотелось бы верить.
И это ещё не всё! Как говорится: нет предела совершенству. Вчера я увидел сон, первый в моей жизни.
Это всё произошло, когда ко мне в комнату вошёл проклятый Георг… Иванович или Потапович, не помню.
Лежу я, помираю. Обычное дело. Боромир около меня увивается и убивается. Вот не ожидал, думал, что он только выпить со мной любит! Оказалось, что и я ему не безразличен. Врачиха зашла — я обрадовался: » О, я вас помню! Вы ещё за компьютером сидели в день нашего приезда, а ещё барменшей работаете… Так вы по совместительству ещё и врач? Ну, блин, даёте! Нет, я не в том смысле».
Мне удалось вызвать слабую улыбку на её озабоченном лице. Она мигом вставила мне градусник и напряжённо застыла на стуле. Боромир, сидя у меня в ногах, тоже напрягся.
«Я на самом деле окончила медицинский», — отвечала она. Сурово глянула на показание градусника, словно в лицо злейшего врага взглянула — значит, хреново. Плохи мои дела. Затем она измерила мне давление, плотно стиснув губы. Чтобы не дрожали?
Вижу, белая, как стена стала. Думаю — вот мне и каюк. Игру до слёз жалко стало, несыгранную.
«Боромир, назначаю тебя Арагорном», — прошептал я еле слышно. Кажется, температура подскочила до невиданных высот. Бредил я. «Сыграешь вместо меня, только хорошенько убей этих гадов! Чтоб снова не воскресли…» И тут уставился в глаза этого гада, Георга, неслышно вошедшего в мою комнату. Глаза у него действительно красивые, только неживые какие-то, словно алмазы. А всё остальное — детей пугать в роли Бабая.
«Альтаир!» — громко заорал он, почему-то назвав меня игровым именем. Докторша встала на дыбы, шикнула на незваного гостя, чуть ли не с кулаками набросилась — любят меня девочки! Затем что-то в вену мне вколола, или в попу — не помню.
«Каешься ли ты в грехах своих?» — не унимался придурок.
Боромир резко вскочил с кровати, схватил его за грудки, встряхнул, как ковёр, и понёс к двери. Друг!
И я провалился в бездну, не знаю, или от укола, или от температуры близкой к бесконечности.
И тогда на меня навалился сон, как кино на широком экране перед внутренним взором с чересчур сильной яркостью и громким звуком.
Я был в странном наряде, в чёрном и серебряном, в том самом, подаренном мне добрым дядей спонсором. Опоясанным мечом, готовым к бою. Я выхватил меч, взмахнул им над головой — какой театральный жест! — и куда-то поскакал по болотистым кочкам.
Рядом со мной с энтузиазмом бежали жуткие твари, явно мечтающие кому-то вцепиться в горло. Помесь крыс-мутантов из кашмарика Кинга «Ночная смена» и Зубастиков из другого ужастика с аналогичным названием. Эти тварюги тоже были с мечами, булавами с шипами и громадными топорами.
Я всмотрелся, куда мы бежим, — оказалось, навстречу людскому морю. А на заднём плане высился замок с развевающимся на крыше штандартом — белое поле с алым крестом.
«Скорая помощь?» — предположил я во сне. «Крестоносцы?» Среди рыцарей я заметил девушку, очень похожую на мою Наташу, но я точно знал, что там её зовут Люси. Она была очень бледна, сосредоточено сжимала огромный меч и гарцевала на белом коне. Мишень — закачаешься. Всё равно, что бегать в тёмной комнате с фонариком.
Ещё немного покрутив головой — экскурсия — я увидел небольшой, лысый холм. Там, изображая дерево, стояла… Надя в чёрном. Её белые волосы казались белоснежным плащом.
«Так, уберите баб из моего сна!» — заорал я про себя.
И проснулся.
Георг наклонился ко мне с беспокойством, держа чашку с горячим чаем и мёдом наготове, а докторша с Боромиром обтирали меня водой с уксусом, почти голого. Хорошо, хоть верный друг Лёша не дал снять с меня трусы!
Глаза Георга так странно смотрели на меня: с глубокой, нечеловеческой мудростью. Они, казалось, сверлили меня мозг до дна моей души.
***

— Игра! — проснулся я с приятной, согревающей мыслью, которая подкинула меня на кровати, как шило, вонзённое в подходящее место. Странно, но я был полностью здоров, словно и не болел недавно. — Урра!
Душ освежил тело и мозг, я быстренько надел костюм, радуясь, как ребёнок. Сценарий я выучил плохо, но ничего — буду импровизировать! Не боги горшки лепят!
Со странным чувством я выудил из шкафа свой игровой наряд. Почему-то он вызывал у меня прочные ассоциации с кошмаром, которые мне приснился. На миг он даже стал мне ненавистен, словно мне пришлось надеть костюм «Синей бороды». Я нехотя надел его.
Боромир радостно ворвался ко мне в своём «карнавальном» одеянии, направив мысли в прежнее радостно-возбуждённое состояние. Толкинист, он и в Африке модник! Его меч — здоровый, как у легендарного Ильи Муромца. Красивая кольчуга — что ещё рыцарю для счастья требуется? Правильно — игра!
— Я буду рыцарем, жаль, что в свите Люси, — мой друг скривился, словно чеснок проглотил. — Я буду драться против тебя. Это мне тоже не нравится. Извини, но орком быть я не согласен. Даже ради тебя. Ты не обижаешься? Обычно мы ведь сражаемся вместе… Кстати, как ты? Докторша только под утро ушла от тебя, шатаясь, но счастливая. Сказала, что у тебя полностью прошли все простудные симптомы — она никогда такого не видела. Кстати, тот самый странный дядечка, Георг, напоил тебя лечебным чаем.
— Со мной всё в порядке, — жизнерадостно ответил я. — Да ты же меня знаешь: я бы прискакал на игру в любом состоянии… даже если бы пришлось приползти. И, конечно же, я на тебя не обижаюсь. Это ведь просто роль. Я похлопал его по плечу — моя кожаная с металлическими пластинками перчатка отлично предохранила руку от кольчуги, я даже не ушибся.
— А тебе идёт твой прикид, выглядишь жестоко и мрачно. Словно рождён тёмными силами, — с пафосом произнёс Лёшик, сузив глаза, изучающее глядя на меня. Он обошёл вокруг меня, как вокруг манекена, наряжённого в модные тряпки.
— Не смей даже шутить так! — проворчал я, уставившись в зеркало, вделанное в дверцу шкафа. Я действительно выглядел устрашающе: весь в чёрном, чёрные камешки на поясе, на костяшках пальцев в перчатках, на ножнах моего длинного мечта. Чёрный плащ. Арагорн да и только! Или киношный злодей в фантастическом боевичке. Только взгляд у меня мрачный — сам испугался.
— Доброе утро, — возвестила Надя, влетая в нашу комнату. Она тоже облачилось в свой костюм: вся в чёрном, как в моём сне. Ей очень шло это облегающее платье, пояс, украшенный такими же чёрными камушками, как и у меня. Распущеннее волосы охватывает темный обруч. Мне не понравилось наше сходство. Что, у них один метал на всех? Интересно, какой, чугун, что ли? Нет, скорее похож на потемневшее серебро…
Я словно воочию увидел груду доспехов и мечей на чёрной земле, огромный драконище дыхнул на них пламенем. И они потемнели… Блин, ну и воображение у меня!
— Сегодня ведь Игра? Я ничего не перепутала? — Она повертела головой, переводя вопрошающий взор с меня на моего друга.
— Изыди отсюда, ведьма! — проворчал я машинально, даже не сообразив, что ляпнул.
Она скорчила гримаску: — Не вживайся в роль раньше времени.
— Вживаюсь, когда хочу, — буркнул я, отворачиваясь. Настроение начало портиться.
Вошёл Георг, с серьезным видом оглядел нас со всех сторон: — Молодцы. А в лесу для Игры уже всё приготовлено. Хорошие ребята тут живут — за доллары всё могут. Кстати, нам и замок один одолжили — музей. Всё равно мы туда не пойдём — ведь битва произошла около замка, а не внутри. Глупая Люси захотела смерти, и не только себе, она вывела воинов из-под надёжного прикрытия стен замка, прямо оркам на съедение.
— А где Люси и Этьен? — живо поинтересовалась Надя, весело улыбаясь. — Или мы сыграем без них? Где наши болящие?
— Не знаю, — нахмурился Георг. — Они должны быть уже здесь. А вот и они. И уже в костюмах! — радостно воскликнул он. Его лицо просветлело.
Вид Люси в доспехах вызвал неудержимый хохот Арагорна и Боромира. Этьен был угрюм, свою кольчугу нёс на себе с трудом, как холодильник. Его меч постоянно цеплялся за мебель.
— Как ты? — отсмеявшись, спросил Лёша у Наташи. — Представляешь, я тоже заболел этим проклятым гриппом! Но мои симптомы волшебным образом исчезли под утро, так что я вполне бодр.
— Ничего, живая, — слабо улыбнулась она, подходя к нему поближе. Девушка выглядела растерянной, будто не могла уяснить разницу между фантазией и реальностью. — С нашими симптомами тоже произошло чудо. Я уже боялась, что игра пройдёт без нас, — девушка небрежно кивнула на красавчика актёра. У Арагорна немедленно отлегло от сердца. Она погладила его по щеке, лбу, вискам. Андрей нахмурился, сдвинув брови. Брови Георга недоумённо поползли вверх. — Значит, и ты заразился, бедняга? У тебя точно всё в порядке? — ворковала она.
— Уже здоров, — мои губы сами собой потянулись к её губам. Таким сладостным. Я прижал Наташу к себе — доспехи звякнули — словно целовались два робота. Но ведь целовались же!
— Отставить! — хрипло прошипел Георг, — вы же враги в конце-концов!
Но мы его не услышали.
***

На Игру нас подвезли на жёлтых маршуртках — Наташа лежала на моём плече, — я гладил её волосы — я что, влюбился? К чему бы это?
Андрей, под новым ником, Этьен косился на нас с несчастным видом — и он туда же?
Надя сидела с ним рядом с равнодушным видом. Георг тоже делал равнодушное лицо, хотя его пальцы нервно сжимались и разжимались.
В других маршрутках ехали мои друзья: рыцари и орки. Рыцари с орками резались в карты, обменивались пошлыми анекдотами, репетировали роли. Всем было весело, только мне на душе паскудно. Впервые игра не доставляла мне никакого удовольствия.
… — И я тебя мечом под рёбра, а ты парируешь щитом, а потом рубишь мне голову, — понятно? — учил орк рыцаря. Тот серьёзно кивал, украдкой зевая. Я созерцал эту милую сцену, глядя в окно на соседнюю, очень близко ехавшую машину. Я начал понемногу успокаиваться.
И вдруг стало темно. Блеклое осеннее солнце вспыхнуло яркой бордовой лампочкой. Словно мир взорвался и потух, как петарда. Как кашель дракона. Всё это продолжалось одно мгновение, затем всё стало по-прежнему.
— Что это было? — дрожащим голосом произнесла Наташа, прижимаясь ко мне. — Вы это тоже видели? Или у меня галлюцинации на почве гриппа?
И тут мы увидели лес. И замок, серый, как призрак. Пусто, мрачно, холодно. Всё мёртвое. Моё сердце словно схватила ледяная рука и утащила в пятки.
— Видели, — нахмурился Андрей, вглядываясь в окно с повышенным вниманием. — Знать бы только, что мы видели.
— Надеюсь, не конец света, — хмыкнула Надя, зябко ёжась. Но на её лице не было и тени страха.
Толкинисты растерянно выглядывали из окон, зябко жались друг к другу. У многих лица посерели.
Боромир схватил Георга за шкирки и подтащил к себе, угрожающе уставившись в его бессмысленные глаза: — Отвечай, гад, что это ты подстроил! Ведь так называемый спонсор — это ты? Больше ведь некому!
— Да, я, — он неторопливо избавился от захвата, странно улыбаясь. На Лёшином лице отразилось изумление — не каждый мог вот так же небрежно оторвать от себя его сильные, мощные пальцы. — Теперь скрывать нечего. Скоро вы всё поймёте… да уже сейчас вы многое начали вспоминать. Не так ли? — он обвёл всех замораживающим взором. — Знаете, даже странно, что первым обо всём догадался человек, никак не связанный с прошлым, которое мы всё-таки отыграем, и, может статься, даже переиграем.
Андрей на всякий случай отодвинулся от своего агента и лучшего друга: — Георг, что ты несёшь? Куда ты нас запроторил? Что-то этот лес подозрительно не похож даже на густые карпатские леса! Он какой-то… — парень запнулся, сглотнул, — чужой.
— Скоро узнаешь, — его глаза таинственно заблестели. — А я пошёл, встретимся ещё… обязательно встретимся! Должен же я сказать последнее слово! Он на ходу распахнул дверцу маршрутки и нырнул в кусты, как рыба в воду.
Маршрутки остановились. Все толкинисты высыпали наружу, изумлённо переглядываясь, недоверчиво косясь на странный лес. Впрочем, они никогда не были специалистами по зелёной растительности, поэтому приняли лес за обычный. В общей суматохе никто не заметил, как местные водители маршруток куда-то исчезли… а следом за ними и сами маршрутки.
Все раскрыли рты, затихли, поражённые цирковым трюком.
— Он что, псих? — предположил потрясённый Боромир.
— Какая разница? Давайте играть… только по нашему сценарию, — хитро прищурился Арагорн. — Ведь мы уже поняли, что автор сценария — маньяк. По-моему он свихнулся, насмотревшись ваших фильмов, Андрей. А сейчас мы будем сходить с ума по-своему! А где моё кольцо? Он порылся в глубоком кармане, который тайно пришил к плащу. — Ага, вот и оно! Он с триумфальным видом выудил из кармана крупное золото кольцо, очень похожее на обручальное. Арагорн продемонстрировал его всем, подняв руку с кольцом вверх. Затем выставил её. Толпа возбуждённо заревела.
— Хоббит Фродо, ползи сюда! — железным голосом приказал он. К нему подбежал небольшой, хрупкий паренёк с круглым личиком и причёской под горшок. — Бери кольцо властелина Мордора!
Тот с благоговением и чуть ил не со слезами на глазах принял кольцо.
— Только не потеряй: оно действительно золотое. Итак, Фродо убегает от орков, ему помогают эльфы и рыцари. Ну, я надеюсь, все Толкиена читали? Или хотя бы пародии на него.
… Игра удалась на славу — хоббит благополучно донёс кольцо до нужного места, которое считалось горой Ондулином. Увлечённый игрой, Фродо для правдоподобия едва не упустил кольцо в настоящую расщелину, но вовремя спохватился, вспомнив, что оно золотое. Ребята развели несколько костров, достали пиво, предусмотрительно взятое из исчезнувших маршруток. Пиво во время игры лежало в озере, поэтому не нагрелось на солнце.
Андрей сидел рядом с Лёшой и Наташей, которые не прекращали обниматься.
— Ну, как тебе наша жизнь? — поинтересовался у него Алексей.
— Ничего. Мне понравилось быть рыцарем. Только некоторые орки слишком больно дерутся.
— Что ты хочешь: орки и в Африке орки, — пожал плечами парень. — Да, есть у нас «планочники», — печально подтвердил он. — Интересно, а где этот псих Георг? Ещё замерзнет в лесу. Хотя, скорее всего, он уже в гостинце. Однако, хотелось бы мне узнать, что это было: массовый гипноз? Эта тьма… днём. А, ладно, давайте лучше ещё выпьем!
— Действительно, где же он? — в тревоге воскликнул Андрей. — Что на него нашло? Почему он сбежал? На кого обиделся? И где он сейчас?
— Как это где? В гостинице! — нервно заявила Наташа, положив голову на колени Арагорна. — Даже хорошо, что он ушёл: мы смогли поиграть в то, что хотели. Она лениво потянулась, уставившись в огонь, прищурив глаза, как довольная кошечка. Девушка перевернулась на спину, уставившись в глаза Лёшки.
Он наклонился и поцеловал её в губы. Фея фей, тоже сидевшая рядом, равнодушно отвернулась, откинув их презрительным взглядом. Подбросила в костёр ветку.
И тут они всё вспомнили.
Люси так резко вскочила, что упала в костёр. Надя прижала её ногой, чтобы та лучше горела. Этьен ударил Фею кулаком по голове, вытащил Люси из костра и осыпал её песком, чтобы затушить пламя. Потом он с Альтаиром долго швыряли на девушку песок, чтобы затушить одежду и волосы. А затем застыли, уставившись друг на друга.
— Ах ты!.. — тихо, с угрозой начал Этьен, сжимая кулаки. — Сволочь, негодяй, убийца! Я давно хотел тебя спросить: за что? Зачем ты убил Люси? Что она тебе сделала?
— Отказала. Разве это не веская причина? Я с ней переспал, а она отказалась стать моей женой!
— Ты овладел мною во сне! Ты меня изнасиловал! — заорала Люси, ударяя его по щеке. Я помню, помню! Я всё ощущала, но не могла проснуться! А потом, когда наступило утро, я сумела убедить себя, что видела кошмар. Что насилие мне приснилось… но сейчас… я вспомнила. Я всё вспомнила! — её голос сорвался до визга.
— Извини, но по-другому ты никак не давала. Но я действительно виноват, рубите повинную голову! — истерически заорал он, бросаясь на колени и нагибая голову. Длинные чёрные волосы траурно свесились вниз.
Люси яростно порылась в рюкзаке и добыла свой меч. Этьен добыл меч из ножен на поясе.
Они оба подошли к нему поближе и замахнулись своим оружием. Мечи блеснули яростным белым прожекторным светом…
— Ну, долго мне на коленях стоять? — возмутился Альтаир, поднимая голову. — Или вы наслаждаетесь моим унижением? Эх вы! — он встал, отряхнулся, с укоризной посмотрел на сконфуженных врагов. — Даже добить не смогли!
— А ты не нарывайся! — сердито выкрикнул Этьен, багровея. — Нарываются тут всякие!.. Давайте лучше Надю — Фею фей — спросим, мягко так поинтересуемся, зачем она ручку приложила к уничтожению нашего мира? А, Надюш? Может, расскажешь? Поделишься, так сказать, опытом? Зачем, например, ты переспала со мной?
— С тобой?! — изумилась Люси. — А ты мне об этом ничего не говорил в бытность моим женихом. Когда это она успела? Или это случилось здесь? Надеюсь, это случилось до того, как мы всё вспомнили.
— Разве это сейчас так важно? Наш мир уничтожен, а ты думаешь только о том, сознательно изменял я тебе или случайно! — отмахнулся Этьен, переводя угрожающий взор на Надю.
Она глядела в пространство, отстраненная, почти равнодушная: — Хорошо, я расскажу вам свою биографию, если вам так интересно.
— Всю свою жизнь мечтал услышать её биографию! — прошептал Этьен Альтаиру. Тот слегка кивнул, их лица приобрели скучное, немного сонное выражением, как на лекциях в университете.
Она рассказала, громко хвастаясь своими достижениями в уничтожении родного мира, постепенно увлекаясь. — А потом все передрались: белые маги с чёрными, рыцари с орками… эльфы и гномы присоединились за компанию. Потом убили меня… мой папа, урод! Вот так странно он воспринял свой долг. Но и я смертельно его ранила. Когда я умирала, он плакал: солнце догорало для нас в последний раз. Все умерли или умирали! — её глаза засверкали — она зарыдала, уткнувшись лицом в землю.
— И что будем делать: бросим жребий, кто кого убьёт? — немного раздражённо заметил Этьен. — Я так мечтал тебя убить, — он посмотрел на Альтаира, тьма на лице которого сгустилась, подчёркиваемая внутренним огнём. — А теперь не могу. Знаешь, почему? Потому что Люси тебя любит… здесь. Он отвернулся.
— А мне как теперь жить после того, что я узнал? Подумать только: я, светлый рыцарь, правоверный толкинист, герой, оказался обыкновенным убийцей! Я, герой-любовник в этом мире, изнасиловал девушку в том! Кому из наших рассказать — неделю смеяться будут. Парень в сердцах топнул ногой.
— Да, всё это ужасно, — прошептала Люси, уставившись в землю, которую пинал её любовник. — Лучше бы мы ничего не вспоминали!
— И это всё, что ты можешь сказать? — возмутилась Надя, хотя её никто не спрашивал.
— Наверное, зря я тебя крестила и подарила тебе силу. Ты просто слабохарактерная слюнтяйка! — черные глаза ведьмы яростно сверкали, рот презрительно изогнулся. Она закружилась вокруг Люси, как пчела, жаждущая ужалить.
— На твоём месте я бы его убила. Я убила бы их обоих. Слюнтяи! Один тебя убил, а второй — забыл защитить! Она сильно толкнула Люси в плечо.
— Иди ты! — Люси оттолкнула её от себя. Неуловимым, лёгким движением девушка-рыцарь вытащила из ножен меч и замахнулась: — Отойди от греха подальше! Если кого и нужно убивать, так это тебя! Ты всё это начала… А мы только закончили, — с грустью добавила она, начиная плакать.
— Думаешь, мне не жаль? Меня просто довели. Если б меня не мучили все, кому не лень… Ведь никто, никто меня не пожалел! — с пафосом выкрикнула ведьма. — Они бы меня всё равно убили — мне не хотелось умирать в одиночестве. Такая уж я эгоистка!
— А зачем надо было меня в костёр пихать?
— Я просто разозлилась…Когда поняла, как нас подставили. Когда я умирала… надо мной сияло солнце, стоял отец и плакал. Я умирала и думала, что все мои страдания — закончились. Что это — конец. А тут это дурацкое перерождение… в этом дурацком мире. Где нет ни капли магии! Я готова вернутся обратно и умереть ещё раз… лишь бы навсегда.
— Да ну? — ледяной голос обжёг пространство. Из-за деревьев вышел… эльф. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Таким огнём полыхали его прекрасные глаза. Этьен его сразу узнал, своего лучшего друга, своего спонсора и продюсера. Он вспомнил, что видел его последний раз во время последней битвы, когда они вместе боролись с орками. Он прикрыл его спину… а потом умер.
Теперь он скинул отвратительную наружность, как маску. Он был одет в прежний эльфийский наряд. А в руках держал арбалет, направленный на Надю. Эльф лучился холодным сиянием, как клинок кинжала под лунным светом. — Ты действительно этого хочешь, Фея фей? Ты готова умирать, ведьма?! Сейчас ты в нашем мире. Мире, где умерли все… из-за тебя. В мире, который ты погубила!
Он выстрелил.
— Зачем, Георг? — вскричал Этьен, бросаясь на колени перед мертвым телом. Он почему-то не захотел называть его настоящим именем — Лином. — Зачем ты убил её? Ведь это же Надя, а не ведьма! Понимаешь?! Если мы возродились, то мы изменились! Он зарыдал, уткнувшись лицом в белые волосы умершей. С лица Нади медленно исчезали краски жизни.
— Что ж, а теперь твоя очередь, Люси, — мило улыбнувшись, прекрасный эльф с золотыми волосами зарядил вторую стрелу, — она взвизгнула в холодном воздухе, как атакующая пчела.
— Нет! — закричал Этьен и крик его был ужасен. — Ему казалось, что он спит и наконец-то видит сон, но кошмарный. Время замедлилось. Он видел, как в замедленной съёмке, как серебряная стрела с золотым острием вонзается в горло принцессы, прямо в яремную впадину. Она с изумлением раскрывает глаза и хватается за горло, словно надеясь поймать стрелу на лету.
Теперь Этьен валялся возле Люси, рыдая, а рядом с ним плакал Альтаир, завывая, как раненый зверь: Этьен держал Люси за одну руку, Альтаир — за другую.
— Кто следующий, эльф? — устало, сухим, ломким голосом поинтересовался Этьен, не вставая с колен, не поднимая головы. — Я или Альтаир? Когда-то я спас тебе жизнь, правда, ненадолго отстрочив твою смерть… убей сначала меня, если когда-нибудь мы действительно были друзьями.
— Вот как? А разве ты не хочешь убить Альтаира сам? — спросил эльф, опуская арбалет. — Мечи у вас есть, начинайте! Победителю я подарю жизнь.
— У меня нет настроения бороться, — чуть слышно прошептал Альтаир. — Почему ты убил Люси, эльф? Смерть Феи я могу понять — она действительно её заслужила… А Люси? В чём она виновата?
— Основной оплот рыцарства — королевство Люси. Был. А она вывела рыцарское войско навстречу оркам… тем самым обрекая их на смерть! Орков всегда было много — они быстро размножаются, хоть и постоянно убивают друг друга. Конец войны — ты его не помнишь… После гибели всех магов и рыцарей, оставшихся орков добили мы, эльфы. Ну и гномы. Хотя это уже было бессмысленно. Мир гибнул. Хотя оставшихся орков хватило на то, чтобы расправится с нами и с гномами. Этьен, я выжили после той битвы. Альтаир пришёл в себя после смерти Люси и твоей… В последней битве он бился против орков. Альтаир показал гномам тайный выход в пещеру, где прятались остатки наших врагов.
— Там меня и убили, — хмуро вставил Альтаир, поглаживая Люси по волосам.
— Поэтому я и дают тебе шанс на выживание. Победителя я верну в мир, где вы прожили без памяти и без снов. Пусть доживает…
— Ты хоть бы пояснил, зачем нас убиваешь, — сказал Этьен. — Знаешь, Альтаир, в прошлый раз я не успел на её похороны. Да и в живых осталось лишь горстка рыцарей, занюханные королевства, которых уничтожить — раз плюнуть. Мне пришлось похоронить наставника Люси, её отца, многих моих друзей — рыцарей…
— Всё, замолчи, доставай меч и убивай меня! — закричал тот. — Если б я не был обидчивым идиотом… Ревнивым кретином с комплексом неполноценности… Ну, убивай же, давай! Чего ждёшь, трамвая?
— Я же сказал, что не хочу тебя убивать! Не нервируй меня, — Этьен швырнул меч ему под ноги.
— Как раз в твоём стиле: выкинуть меч и остаться безоружным перед врагом, надеясь на его благородство! — с издёвкой заметил Георг.
— А я никогда не думал, что ты любишь убивать женщин, эльф!
— Надо было начинать с тебя! — прошипел тот, хватая арбалет и стреляя в сердце лучшему другу.
— А теперь я? — устало спросил Альтаир, бросая свой меч на землю.
— Мне был нужен только один из вас. Ты… или Этьен. А ты раздражаешь меня гораздо меньше остальных. Ну что, ты готов исполнить последний подвиг для родины? Иди вперёд по серебряной тропинке. Вот она, видишь? — он махнул рукой, и деревья сами собой раздвинулись, обнажив обещанную тропинку.
— Хорошо, хорошо, — устало проговорил мужчина с безразличием на лице, огляделся по сторонам. Встал, и шатающейся походкой направился по светящейся морозным светом тропе. Он обернулся: — А всё-таки: почему не Этьен? Он же твой друг. Почему ты оставил в живых врага?
— Потому что ты опомнился и попытался спасти наш мир.
— О, да, великое достижение: уничтожить остаток орков после гибели всех остальных! — саркастически бросил Альтаир, углубляясь в чащобу.
Он смутно узнавал лес, деревья, но и они казались ему мёртвыми. Эльфийский лес больше не был эльфийским. Пропал золотой свет, озарявший его даже зимой. Деревья стояли могильными крестами. Они шли долго, мужчину нервировали крадущиеся шаги эльфа с арбалетом в руках. Хотя жить уже не хотелось. После смерти Люси не хотелось уже ничего.
Они дошли до серебряного трона, на котором лежал огромный алмаз. Камень сиял так ослепительно, что болели глаза. Зимнее, больное солнце поливало его жиденьким белесым светом.
— И что дальше? Мне на него плюнуть? Или поцеловать? — Альтаир вопросительно оглянулся на эльфа, наконец-то опустившего арбалет. Но Лин-Георг мог в любой момент направить заряжённую стрелу на него. И убить.
— Это эльфийский талисман: камень желания, — прошептал тот, не в силах оторвать взгляд от волшебного камня. Руки с арбалетом обмякли. Альтаир знал, что его силы и ловкости хватит, чтобы подскочить к нему и вырвать оружие из его рук. Но… зачем? — Одного желания, для одного человека. Почему-то для человека, а не для эльфа. Что ж, Мудрые знали, что наколдовали. Я надеюсь.
— Я понял, ты им не можешь воспользоваться. Так какое желание ты хочешь, чтобы я загадал? — сосредоточенно сдвинув брови, произнёс рыцарь. — А ты уверен, что я загадают именно то, что ты хочешь? Ты же не можешь читать мои мысли.
— Это твоё право: загадать любое желание. Их глаза встретились.
— Я думаю, ты всё понял, и не наделаешь больше глупостей. Я убил Этьена, чтобы ты хорошенько прочувствовал, как больно терять… друга.
Альтаир подошёл и дотронулся до камня.
***

Обалдевшие толкинисты, — почему-то сразу же заснувшие после очередной игры, — в свете костров увидели, как из плотного утреннего тумана возникали: рыцарские отряды, маги в белом, маги в чёрном, прекраснейшие эльфы, гномы и… страшно перепуганные орки.
Увидев орков, толкинисты не выдержали, даже те, кто их изображал в игре, схватили всё оружие, которое плохо лежало, издали боевой клич и попёрли на врагов.
— Подождите! — властный голос Георга остановил их. — Сначала водка. Он подошел поближе и шепнул: — Только других эльфов не угощайте, а то буду за ними по всем лесу бегать, ловить.
Боромир с двумя худенькими девушками в свите, просеменил к прекрасному златовласому эльфу в серебристой одежде и ярко сияющими серебряными глазами. — Вы здешний бог? — прошептал он. Отодвинув двумя руками девушек, наклонился к его уху, выпучив глаза: — Я всё видел, я почему-то не заснул, только притворился спящим. Вы убили всех… и рассказали, что весь ваш мир…погиб. А потом я видел, как Арагорн дотронулся до алмаза на серебряном троне — я крался за вами. Вы ведь не просто так сегодня в серебряном? Явно под цвет трона нарядились! Значит… это ваш трон, не так ли? А Лёшку вы замочили? Как и всех наших… — в голосе паренька послышалось страдание и гнев.
— Нет, друг… я не бог. Я обычный эльф.
— Я не ваш друг!
— Надеюсь, скоро ты им станешь, — Георг улыбнулся. — Иначе нельзя: вы тут застряли. Боюсь, навсегда.
— Но вы же обещали отправить победителя в наш мир?!
— Увы, я лгал. Этого я не могу.
— Ах, да, вы же бог, вам всё можно… — косо глянув, неохотно выдавил парень.
— Иди, сообщи друзьям эту новость, а я пока тут постою, пока страсти не улягутся. Эльф присел на пенёк, заложив ногу за ногу.
— Ну, как народ? — осторожно поинтересовался эльф у вновь подошедшего, точнее, подползшего, Боромира.
— Ничего, привыкают. Орки их вдохновили. А это правда, ну, то, что мы тут останемся? Или очередная ложь во спасение этого мира? Я так понял, что всю эту комедию-трагедию вы затеяли ради этого? Что ж, дело хорошее, миры спасать.
— Нет, это правда. Мне очень жаль, вы мне понравились. По сравнению с вами, мы — картонные персонажи. Итак, водка… Я таки научился её делать!
… Эльфы притащили столы, стулья, золотую посуду, хрустальнее бокалы. Белые маги сели за один длинный стол, чёрные — за другой, напротив друг друга. Они злобно переглядывались, но ничего не предпринимали. Рыцари обнимались, аж звон стоял. Гномы приволокли свои прекрасные изделия и одарили ими толкинистов. Для Георга притащили тот самый серебряный трон, но алмаза на нём не было.
Когда все расселись, он поднял руку, требуя внимания и тишины: — Итак, дорогие мои мертвецы… Да, да, не падайте в обморок, не крутите пальцем у виска… Вы были мёртвыми, скоро вы всё вспомните. Вам подарили шанс. Один. Выжить и жить дружно, — он обвёл тяжёлым взглядом всех, особенно долго задержался взглядом на орках, — либо снова умереть. Уже безвозвратно. А теперь выпьем водочки…
— А мой друг ради этих козлов жизнь отдал! Во как! — Боромир значительно поднял палец и налил себе полную рюмку, продолжая рассказывать. Толкинисты с упоением слушали о посмертном подвиге свого лидера, Альтаира. Пожалуй, они немного завидовали его героической смерти. — А потом, дотронувшись до камня — этого клятого алмаза — исчез. Испарился, — закончил он сбивчивый рассказ.
— Как, Арагорн умер? — нерешительно, словно боясь в это поверить, спросил худенький мальчик в тяжёлых доспехах, которые он с трудом таскал на себе, обливаясь потом. Увидев утвердительный кивок Боромира, он сильно побледнел, пошатнулся и мешком осел на свой стул. — Этого не может быть! -шепнул он еле слышно. Все понуро молчали.
И тут из лесу вышел Альтаир. Он шатался, выглядел истощённым, словно месяц пожил на одних сухарях и водке. Потный и бледный, он обвёл их мутным взором. Казалось, что он ищет кого-то, что бы убить. А потом самому умереть.
Георг встал и уступил ему свой серебряный трон. — На время, — усмехнулся эльф, сажая его почти насильно.
… — Теперь у тебя есть армия, — шепнул эльф Альтаиру, который приходил в себя и тут же замыкался в себе. — Смотри, как они любят тебя, твои рыцари!
— А зато остальные — ненавидят…
— Тем более, тебе нужна защита, — настаивал эльф. — Ты спас наш мир, ты его детище, ты нужен ему!
— Хорошо, Люси станет королевой у своих рыцарей, ты и так король у своих эльфов. Какой-то крутой гном — возглавит гномов… И так далее, — скучным голосом перечислял Альтаир. — Мы объявим перемирие, заключим договор. Но будем ли мы счастливы? Вот в чём вопрос… После всего пережитого…
— А это уже зависит от нас, — серьёзным тоном ответил эльф.
— Этьен теперь сможет женится на Люси, — Альтаир пытался говорить буднично, но его голос дрогнул. — Они же любят друг друга.
— Любили, — тихо подсказал Лин, ухмыляясь. — А теперь… всё может быть иначе.
— Нет, я не хочу: она должна быть счастлива! Я ведь убил её! — говорил с болью в голосе мужчина, потирая двумя ладонями затылок. — Люси забудет меня… Надеюсь, теперь она согласится выйти за него. А я начну искупать грехи. И когда-нибудь народ запомнит не только тёмного Альтаира, но и светлого Арагорна! — горделиво вздёрнув подбородок, произнёс он.
Он встретился взглядом с Люси и отвёл взгляд. А она не отвела. Она думала. Размышляла об иронии судьбы. Он ведь её убил. Когда-то… А Этьен любит её до сих пор. Этьен — послушная собачка. Альтаир — грозный безумец…
Она подошла к Альтаиру, молча подала ему руку.
— Нет, так нельзя, это нечестно, неправильно!
Он отвёл её к Этьену, пьяному в дым. Его обнимала Фея фей. Увидев их, она взмолилась: — Не трогайте его! Вы причинили ему слишком много боли!
— Благородная ты наша! — сердито ответила Люси. — Я сама решу, с кем остаться.
— Ты уже решила! — с нажимом заметила Надя, кивая на Альтаира. — И твой выбор не самый плохой. А мне нужен мужчина.
— Без любви? — с грустью уточнила Люси, обнимая Альтаира. Машинально.
— Можно и так. Или эдак. Хочешь, махнёмся кавалерами?
— Не хочу. Да, я сделала свой выбор! И он меня устраивает.
— Я заколдую Этьена и он полюбит меня, — ухмыльнулась Надя. — Всё будет хорошо. Жаль, что мы ничего не забыли, — тихо добавила она. — Своё предательство, свои грехи…
— Это поможет не допустить подобные ошибки в будущем, — твёрдо сказал Альтаир.
— Мда, — пьяно промычал Этьен, пытаясь сфокусировать на них взгляд. — Не знаю, о чём вы говорили, но я абсолютно согласен с вами. Ещё пива? Почему мне никто не наливает? Меня уже не уважают? А вообще, меня кто-нибудь любит?
— Я! — торжественно заявила Фея, тыкая пальцем в грудь. — Во всяком случае, попытаюсь. Если меня опять кто-нибудь не убьёт… А мой отец выжил?
— Все воскресли. Кто погиб в той битве, — это к ним подкрался эльф.
— Жаль. Что ж, постараюсь с ним не встречаться. Семьи из нас всё равно не получится.
… Пьянка закончилась поздно, все упали там, где и пили. Эльфы лежали рядом с рыцарями, гномы с орками, чёрные колдуны с белыми магами. Ночь поглотила их, чтобы извергнуть в новый рассвет. Новыми.
Один Альтаир не спал. Он, осторожно ступая по земле, собрал всё оружие и спрятал, дабы у проснувшихся первыми не возникло нездоровое искушение перебить остальных. Эльф, притворяясь спящим, следил за его действиями, скрывая одобрительную улыбку во тьме. Потом Лин снова заснул и снова вполглаза. Ответственность никогда не покидала его, как и Альтаира теперь. На королях всегда лежит тяжкое бремя ответственности за свой народ. Если они настоящие короли, конечно.

Дьяченко Нина Олеговна: другие произведения.
Большая игра
Журнал «Самиздат»: [Nina Dyachenko: разрегистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Редактировать]
———————————————————————————
Оставить комментарий
© Copyright Дьяченко Нина Олеговна (Ninel20@km.ru)
Обновлено: 29/04/2005. 163k. Статистика.
Повесть: Фэнтези

Ваша оценка: шедевр замечательно очень хорошо хорошо нормально Не читал терпимо посредственно плохо очень плохо не читать
Аннотация:
Они возродились в новом мире, чтобы изменить свою прошлую судьбу.

———————————————————————————

Большая игра

Донкихоты

Ветер гладит травы в пепле.

Поле битвы. Ни души.

И земля доспехом ржавым

С корнем вынута на свет.

Ветер наши косы треплет,

Шепчет глупые верши,

Нам фату сплетают травы, —

Разве только колец нет.

Но я не знаю, если ли кто-то

В этих выжженных местах…

Этой ночью донкихотов

Всех распяли — на крестах…

Возлюбив мечту и сказку,

Я схватил картонный меч,

Начертав на куртке мелом

Обереги и кресты.

Я обрел и путь, и паству —

Сказки сеять, правду жечь…

Я был сильным, дерзким, смелым,

И была со мною ты.

Ты такой сладчайшей мукой

Обнимала грешный мир,

Ты была звездой и правдой,

Лучшим ядом на земле,

Обращала в крылья руки,

Тризну — в милый, славный пир,

Патоку лила на раны,

Нити резала в петле…

Просто было слишком много

Веры, света и тепла,

И ломались мимоходом,

Как соломины, мечи.

Стала полниться дорога

Углем, сажей, стопы жгла,

И Пифон из пекла родом

Посылал нам вслед лучи.

Я сгорал и ветер гладил

Пепел в травах и в косе;

Ты дрожала в этом жаре,

И согреться не могла.

Ты ещё смеялась, глядя,

Как красиво плачут все,

Наблюдая нашу пару:

Лёд, а в нём тепла зола…

(Автор Александра Уралова)

Этьен стоял и смотрел, как засыпают курган над могилой Люси, его любимой девушки. Девушки-рыцаря. Её друзья застыв в полном молчании, со слезами и сдерживаемыми рыданиями, смотрели, как Бенджамин, её учитель и брат по оружию, втыкает меч девушки в золотых ножнах в середину кургана. Этьен видел его сосредоточенное лицо, изборождённое морщинами, тусклые седые волосы, развеваемые неумолимым ветром равнин. Неумолимым и бесконечным, не встречающим преград, кроме редких холмов и пожухлой травы.
Золотые ножны с огромным брильянтом на гарде горели на солнце, как луч света, ослепляя всех. Его сияние ранило глаза, но Этьен не мог плакать, настолько глубоким было его страдание. Слёзы были бы освобождением от боли, хоть и недолгим, а он этого не хотел.
О смерти Люси он узнал случайно, когда прибыл на гостевой турнир Алекса, дяди Люси. Совсем недавно они крупно поссорились, Этьен до сих пор не мог себе простить, что оставил её одну. Одну в смерти. Он должен был умереть, защищая её.
Но кто знал, что мирные времена закончатся войной с орками? Эти твари вышли из своих пещер, и неисчислимым множеством хлынули на людские земли. А он в это время гостил у своих давних друзей, гномов. Правда, они его пригласили на церемонию освещения нового вооружения, сделанного зимой и осенью. Освещение — церемония почти святая, приглашали на неё только самых уважаемых из людей. Отказаться — значит, оскорбить друга-гнома. К тому же, они тогда поссорились. Люси не захотела выйти за него.
«Этьен, я тебя люблю, ты это знаешь, — вспоминал он её последние слова, обращённые к нему, не замечая, что шевелит губами, повторяя их едва слышным шёпотом. Но я не создана быть женой и матерью! Я воин!» Он вспомнил лучистый взор её синих глаз. Синих…почти как… эльфийские озёра в заповедных лесах. За эти глаза эльфы прозвали её Водяная дева. «Я отдала тебе своё тело и душу, что же ты ещё от меня требуешь? Что ты имеешь право требовать?»
«Я знаю, что не имею на тебя никаких прав, я не выигрывал тебя в турнирах, как младших царских дочерей… — говорил он. Её губы тогда брезгливо скривились, что обозначало её отношение к царским дочерям вообще, и к слабым женщинам в частности. Я не заплатил за тебя огромный выкуп, как за восточную невесту. Я просто… просто давно и преданно люблю тебя. Только тебя. Ты — моя дама сердца! К тому же, сейчас мир… Ты можешь оставить рыцарские подвиги и побыть немного просто…женщиной. Любимой. Матерью. Почему бы и нет?»
Он помнил мельчайшие жесты, словно одна и та же картина постоянно рисовалась в его мозгу: как она опустила голову, изящными руками с длинными пальчиками — совсем не грубыми ладонями воинов — сорвала цветок, и начала машинально сминать его в ладонях. Густые чёрные локоны шевелил ветер. Она была в лёгких серебряных доспехах, подаренных эльфами за спасение эльфийской принцессы Локин; её длинные, стройные ноги были в чёрных мужских штанах и высоких сапогах из драконьей кожи — подарок гномов за спасение знатной гномовской семьи от нападения орков. Она была стройной, высокой и тонкой. Но железный, сильный дух, воля и хладнокровие светились в её глазах. Только он видел, как эти суровые, синие молнии становятся нежными и мягкими, как цветы на лугу. Только с ним она была податливой и нежной, но никогда не слабой. А ему, идиоту чёртовому, этого показалось слишком мало!
— Не кори себя! — тихий голос Лина, его друга-эльфа вывел парня из печальных раздумий. — Идём, все уже разошлись. Ты, конечно, не пойдёшь на поминки?
Он сумрачно покачал головой: — Нет, я не хочу. Конечно, её родные ни в чём меня не обвиняют, даже её учитель молчит. Но, их молчание — хуже любых упрёков.
— Они знали, как ты любил её, — Лин положил свою изящную руку ему на плечо. — В жизни случается всякое. Это просто судьба, а не твоя вина!
— Как легко свалить всё на судьбу! Тогда, пожалуй, и обвинять будет некого! — сердито ответил Этьен. Он с силой пнул землю. Ещё раз взглянул на ярко сияющий кинжал любимой, прошептал «прощай» на эльфийском наречии — он всегда использовал этот мягкий, несравнимо прекрасный язык для любовных признаний — и пошёл по степи, не оглядываясь. Верный друг Лин поспешил за ним, желая уберечь его от самого себя. И от боли.
— Я слышал, пророчица говорила, — осторожно начал он, видя, что Этьен смотрит в никуда, и только из-за отсутствия ям и холмов на их пути не падает и не спотыкается. Он знал отношение Этьена к пророчице — старая, слепая женщина предсказала ему, что его сватовство окажется напрасным. Но не это не мог простить Этьен, а то, что она не предсказала смерти любимой. Он бы умер вместе с ней.
— Что? Что опять несла эта старая ведьма?
— Что Люси оживёт. Но не в этом мире.
Он хмыкнул: — Забавно! А что, существуют и другие миры? Это ведь ересь, Лин!
— Не для нас, — кротко ответил тот. Этьен мельком глянул на такие знакомые красивые черты, нежную кожу, золотистые волосы, скреплённые обручем, дорогие одежды, которые удивительным образом никогда не мялись и почти не пачкались. Когда-то он боялся знакомить Люси с Лином. Усугубляло опасение то обстоятельство, что в отличие от большинства эльфов, Лин не относился презрительно к дочерям человеческим. К тому же, красота Люси ничуть не уступала прославленной прелести эльфийских дев. Разве что кожа была чуть смуглее, а волосы — гораздо темнее, чем у эльфов.
Этьен только устало пожал плечами, безнадёжно опустив голову.
— Мёртвые не оживают, Лин. Но их бессмертные души живут вечно.
— А вот это уже ересь, Этьен!
— Не для нас, — невольно усмехнулся парень.
***

Я, я, я… слово «Я» навсегда запечатлелось в моей памяти. Я — памятник самому себе. Герой. Гений. Великий актёр — Андрей Соловец. Так говорит моя мать, так утверждает мой агент, может быть, так думают зрители. Я — актёр с манией величия. Иногда, — например, сегодня,- я считаю себя полным ничтожеством. Выпить, что ли? Что у нас тут имеется в холодиль… тьфу, баре? В холодильнике быть никак ничего не может, я сам всё съел… А в баре наверняка завалялась какая-нибудь бутылка вина или мартини. Не водка, но сойдёт. И мои любимые конфеты с ликёром. Ммм! Можно забыть о собственном будущем в качестве оскароносца и народного героя.
Я встал, поморщился от утреннего похмелья, почесал голый живот над трусами, и меланхолически побрёл к роскошному бару по пушистому ковру, вдоль шикарной мебели, итальянских обоев и громоздкой люстры, свисающей почти до пола. Кажется, вчера ко мне приходила любовница и жизнерадостно плюхнувшись на новый кожаный диван (Египет), кокетливо скосила глазки и спросила раздражавшем меня тоненьким голоском: «Угадай, что я от тебя хочу?»
Пришлось угадывать. Ага, с трёх раз… Что ещё женщины могут хотеть от такого гениального красавца, как я? Уж точно не автограф!
…Раздался звонок в дверь, когда я как раз только подступился к третьему бокалу. Тоскливо пожав плечами, я пошёл открывать: всё равно от судьбы не убежишь. Далеко. Разве что в туалете запереться и просидеть часа два с поносом.
Слава всем аллахам! Это оказалась не сексуально голодная Даша, а мой агент. Конечно, лучше, но не очень. Даша хотя бы пьёт и понимает чувства правоверного алкоголика.
— Привет, я тут пью…выпьешь? — пригласил я его, зная, что бутылка с бокалом предательски стоит на столе, и к тому же, у Георга Рубенсова сверхъестественный нюх — как бы мало я не выпил — допустим, одну бутылку — этот подлец всё равно унюхает. Последнее время Георг постоянно припирается как раз тогда, когда я пью. Или я в последнее время я слишком часто стал пить?
— Ага, пьём, значит? — грозно воскликнул он, снимая ботинки, облепленные грязью. Наверное на улице идёт дождь. А может, шёл вчера, и Георг попал во вчерашнюю лужу — что-то я давненько в окно не заглядывал и на улицу не выходил. — Опять?
— Не опять, а снова! — обиделся я. — И не пью, а лечусь от вчерашнего похмелья.
— Долечишься… до белой горячки, — ворчливо пробурчал он, невысокий и лысоватый. Мой верный друг и почти отец.
— Ты устал, мальчик? — его ладонь заботливо дотронулась до моего лба, а глубокий, необычный, почти серебряный взгляд стал участливым.
— Не знаю…
— У тебя какие-то проблемы, которых я не знаю? Ты чем-то от кого-то заразился? Проблемы среднего возраста? Тщетно борешься со скрытым гомосексуализмом или влечением к пожилым бабам? В его голосе слышалось отчаянье. Георг устало упал в кожаное кресло, крытое парчовым покрывалом и вышитое почти настоящим жемчугом… речным. На нём было неудобно сидеть, но это моя причуда. Как и золотой подсвечник с ароматическими свечами. Как и хрустальная люстра, об которую мог зацепиться и карлик — обычно все обходили её стороной, только домработница постоянно цеплялась за хрустальные висюльки, мужественно под ней подметая. Вообще, человек я странный, псих, но пока не буйный. Пока. Иногда я ощущал в себе бездну.. наполненную раскалённым гневом. Алая лава безудержной ярости, готовая выплеснуться в морду первому попавшемуся врагу. Или другу, который меня доконает. Господи, да я ведь и убить кого-то могу. Например, Георга, мешавшего выпить.
Я честно пытался понять, почему начал пить. Но, не мог. Не понимал. Проблем, в принципе, не было, разве что сладкая мука изобилия. Имелся собственный дом — двухэтажный … в Голландии, — там я отдыхал от трудов праведных после съёмок очередном фильма. Квартира, шестикомнатная, в Киеве, где я в данный момент тщетно пытался выпить — заберите, черти, в ад Георга! Он мне мешает жить. Но не из-за него же я начал пить в самом деле? Когда он пришёл, я уже пил!
— Не знаю, — ответил я совершенно больным голосом. Я сел на изящный стул, уставившись на бутылку, словно надеясь заколдовать её так, чтобы она сама ко мне прилетела. — У меня всё хорошо.
— Проблемы с Дашей? Слишком нависает? Хочет замуж?
— Сплюнь! — в сердцах рявкнул я. — Нет, всё хорошо! Ты понял? Всё просто идеально! Всё! Никаких проблем!
— Чего же ты так истошно орёшь? Пытаешься убедить себя или меня? Ладно, я к тебе вообще-то по делу. Наклёвывается интересная работа. Сценарий — есть, спонсор — тоже. Я знаю, что во время съёмок ты хоть не пьёшь.
— Обижаешь! Мой инстинкт самосохранения очень активно пояснил мне: если я буду пить во время работы, то, потом мне просто не за что будет выпить!
— Итак, фильм… — Георгий впился в меня взглядом коршуна. Нежным таким.
— Я понял: фильм. А я в нём играю. Я не идиот. Роль-то хоть главная?
— Обижаешь! — в свою очередь отозвался друг, хлопая ладонями по идеальным штанам. Эти прекрасные штаны, стоившие очень дорого, даже на штанге смотрелись бы как на ногах Аполлона. Поэтому худые, как трубы, ноги друга казались не такими уж тощими.
— Это в Голлливудских фильмах ты пока играешь второстепенные роли… русских шпионов, русских бандитов или русских дураков. Итак, роль сложная. На одной красоте далеко не уедешь.
Я приподнял правую бровь.
Георг как будто не заметил моего кривляния: — Особенно для тебя.
— Ого! Вот так признание! Я просто обожаю сложные роли. И кого я буду играть? Что-то из русской классики? Наконец-то экранизируют Булгакова и я сыграю роль Воланда или Мастера? Или… трагедия одинокого японского самурая перед харакири? Страдания Монте-Кристо в тюрьме? Ну, говори, гений-искуситель! Чёрт, мне не хватало только трибуны и роли Брежнева, я уже был психологически готов постучать туфлёй об трибуну на глазах всего американского народа. Меня бил озноб приятного волнения… куда там оргазму. Я готов был идти на баррикады и делать революцию. Мой чёртов гений снова проснулся во мне.
Откуда-то налетели строчки: «На баррикады мы все пойдём, за революцию мы все покалечимся и умрём». Кажется, это из Даниила Хармса, которого примерно за это, и ещё за кое-что в этом роде, расстреляли.
Георг наблюдал за моими трансформациями, слегка кривя губы в ухмылке: — Фильм — фантастический.
— О, нет! — возглас разочарования вспорол мне грудь искуснее ножа. — Опять зелёнокожие монстры, красивые блондинки… По-моему, ещё ужаснее, чем монстры; спасение человечества от вторжения инопланетян!
— Нет, ты не понял: фэнтези.
— У, у, у! Самого лучшего автора этого жанра, Толкиена, уже экранизировали. К сожалению, он уже умер, и не может написать продолжения, как авторша Гарри Поттера. А всё остальное… завязшая в зубах классика: спасённые принцессы, говорящие животные, колдуны, тёмные и светлые. Бредятина! — с убеждённостью выпалил я, скрещивая на груди руки.
Георг улыбался странно, таким я его ещё не видел: мудрым, печальным, издевательским.
— Ты должен сыграть … незаметного героя. То есть… все вокруг будут героями… а ты — нет.
— Это что, пародия? Или ещё что похуже?
— Нет, просто фильм фэнтази повествующий о парне, который страстно хотел…
— Стать героем? Великим и могучим? — перебил его я.
— Нет, завоевать девушку — героиню. Великую и могучую принцессу.
— Любовная история? Ужас! Лучше хороший ужастик. Почему-то мне гораздо приятнее резать женщин, нежели их любить. Я скривился. — Можешь считать меня извращенцем! — великодушно позволил я, изящно взмахивая ладонью.
— Герой очень хочет женится на героине, но она умирает.
— Ага, триллер.
— Вот такая история, — подытожил он. — Сыграешь влюбленного? Ну, ещё разочек?
— Какой смысл любить мёртвую? — пожал я плечами. — Глупый фильм. Его мог спасти только хороший конец. Ладно, заплатят-то хорошо?
— Великолепно! Почти как в Европе.
— Не забывайся! Мы ведь тоже вроде Европа, а платят у нас…
— Ну, хорошо: почти как в Америке, доволен?
— Ещё как!
— Только у спонсора есть одно условие: перед фильмом будет сыграна игра по сценарию этого фильма. С Толкинистами.
— Зачем? — обалдело уставившись на него, спросил я. — Думаешь, там я научусь владеть мечом, копьём и луком? Слушай, да ведь насколько я знаю, многие толкинисты и сами этого не умеют. К тому же, есть такие замечательные люди, как каскадёры.
— Это условие — обязательное! — отрезал Георг. — Иначе роль не получишь. Просто наш спонсор толкинист. А во время игры ты познакомишься со своими партнёрами по фильму. Выберешь из них самых подходящих для тебя партнёров для фильма.
— Я? С каких это пор актёрам позволено выбирать других актёров? Георг, ты что-то темнишь…
А он опять уставился на меня огромными серыми глазами; глаза, это единственное, что было у него красивым. Загадочно и долго впивался в меня буравчиками зрачков, глядя прямо в душу, словно свёрлами выдалбливая отверстия. Терпеть не могу этот взгляд — мол, у меня камень за пазухой, но я его тебе не покажу, а то испугаешься.
— Честное пионерское! — выкрикнул он, забавно поднимая руку в салюте.
— Значит, мой спонсор — псих, — подытожил я. — Весело… А, впрочем, не важно.
— Просто игра будет проходить по сценарию фильма. Наверное, он хочет, чтобы ты потренировался. Не знаю. Я оставлю тебе сценарий, — Георг зашелестел бумагами в кейсе. — Читай и прикидывай, как будешь играть. Об отказе не может быть и речи! Сумма слишком велика. К тому же — тебе нужна работа — он многозначительно покосился на початую бутылку. Я поморщился, но в глубине души был с ним согласен. Алкоголь разрушает внешность — основной мой капитал. Артисту без привлекательной внешности остаются характерные роли, где требуется не талант — гений, чтобы не просрать жизнь и не уйти со сцены раньше времени.
Георг ушёл, записав на бумажке, которую приклеил магнитом к бару — самому посещаемому месту — дату толкинисткой игры и город. Оказалось, Карпаты. Точнее, Закарпатье. Что ж, горы я люблю.
Я уселся на кровать, скрутившись клубком, включил лампу с абрикосовым шёлковым абажуром и углубился в сценарий. Не знаю, почему, но сюжет увлёк меня, хотя я раньше не замечал за собой склонности к фэнтазийным произведениям. Я не мог оторваться, пока не дочитал до конца. Уже засыпая в два часа ночи я размышлял о несчастливом конце фильма: главный герой Этьен теряет свою Люси. Девушка — рыцарь убита орками — изрублена и похоронена под курганом. Мне мерещилось сияние её меча, воткнутого в курган вместо надгробного камня. Кажется, я даже плакал. …
… Как больно осознавать себя. Понимать, что я, дурак, на самом деле Этьен, потерявший Люси в реальности. В другой реальности. Кто же написал этот злосчастный сценарий? Фильм про мою жизнь — я бы посмеялся, если б не был так истощён болью. Почему, за какие грехи я возродился в другом мире — которого не бывает? Не должно было быть… Почему я должен пережить трагедию своей жизни ещё раз. За что, о боги?
И я не могу предупредить этого придурка Андрея Сокола, самовлюблённого актёришку, которым я стал, чтобы он не ехал на эту странную игру. Кто же играет мной? Просыпаться каждое утро в красивом, но пустом, глупом теле идиота. Ничтожества. Смешно, что он кумир многих девиц и даже парней. В моём мире его бы давно прибили — свои же. Меня же, Этьена, все уважали: гномы, эльфы, рыцари, короли. А может, я всегда был ничтожеством? Я так и не стал рыцарем — просто обломался — мерзкое словечко актёришки. Прицепилось ведь, как жвачка, не отдерёшь! С эльфами я просто тусовался (опять!), с гномами тоже. Меня называли мудрым, а я себя — бродягой. Хм, Арагорн, Бродяжник. Интересные аллегории. Единственное, что было во мне постоянным — любовь к Люси. И ту не уберёг. Может… да нет… второй шанс… слишком невероятно. Слишком идеально. Я так этого хотел! Во всяком случае, умер я Там героически: защищал эльфов от орков. И чего эти орки вдруг взбесились? Уже столетия никого не трогали, а тут на тебе — приползли, уроды! Они меня и убили. Я сам полез под тесак, спасая жизнь моему верному другу, эльфу Лину. Блин, имечко какое идиотское — только сейчас понял! Но, боюсь, его всё же убили; нас оказалось двое против армии. Если б мы могли умножаться друг на друга в геометрической прогрессии… Мы защищали Священный лес эльфов, где деревья вечно зелёные. … Я горжусь своей смертью. А этот идиот только и умеет, что пить. Я, во всяком случае, живым столько не пил. Хотя питьё эльфов — лучше шампанского, а брага гномов — куда там той водке!
***

— Дружище Арагорн! — крепкое, медвежье объятие лучшего друга-ролевика, собрата по оружию, Боромира, едва не переломало кости. К тому же он обляпал меня пивом — ну, не стал бы он специально класть бутылку на землю перед тем как обнять меня. Соседи по троллейбусной остановке поглядывали на нас с любопытством и страхом, как на двухголового змея.
— Друг, остынь, задушишь! — прошипел я, с трудом высвобождаясь из стальных тисков. На турнирах его медвежья сила помогала побеждать и более умелых соперников — он просто сбивал их с ног, не давая возможности проявить фехтовальные таланты. Да и какие там у них таланты, у самоучек этих!
Мы плюнули на общественный вид транспорта, вернулись ко мне домой, по дороге сбегали в магазин за добавкой пива.
— Друг мой Лёша, — сказал Денис, падая на табурет в моей крошечной кухне и пододвигая к себе пепельницу. — Налаживается новая игра!
Я немедленно открыл два пива и предложил выпить за это. Мы долго пили тёмное пиво, расслабляясь до умственного состояния амёб.
— Но игра странная… Мастер игры выдал какой-то нелепый сценарий. Хотя, в нашей стране и так мало игр, так что её я не пропущу!
Я скорчил рожу: идейных людей мало! Большинство людей приходят на игру: а) покрасоваться в костюмах. б) сбросить агрессию методом набивания чужих морд.
с) девицы, цепляющие мужиков в доспехах, потому что торчат от мужиков в железе и коже; и очень милые неформалы, которые ходят в чёрных майках а-ля Ария, с досками от забора в виде оружия… Ага, а ещё большинство ходят на игру пить. И трахаться. Магов так вообще выжили… Все хотят подраться, а не поколдовать… и я их в принципе понимаю. Не очень приятно когда ты год готовишь себе приличные доспехи, тратишь бешенные деньги, а какая-то девочка-эльф на игре показывает тебе бумажку, что ты умер. Сиди потом в Мертвятнике, в карты играй… и пей, пока другие веселятся.
— Эта игра, конечно, тоже не идейная, зато всё за счёт организаторов: отель, жратва, даже выпивка и билеты! Причём, — Денис сощурился, — будут выдаваться первосортные доспехи и оружие. Идейные! А некоторым даже сделают на заказ. Например… тебе. К тому же среди нас после игры выберут актёров для нового фильма где тоже прилично платят. Так что засунь себе идейность в одно хорошее место!
— Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — пробормотал я, сонный и ленивый как удав после пятого кролика. — Ты уверен, что это не просто слухи?
Боромир помотал головой: — Нет, верняк. Деньги нам уже перечислили. Сняты номера в отеле, кстати, съездим в Карпаты. Для игры снят замок и ближайший заповедный лес… Представляешь, какие деньжищи кто-то потратил? Ты же меня знаешь, я не колюсь и галлюцинациями не страдаю, я сообщаю только проверенную информацию! Ты должен заказать костюм.
— Ты что, серьёзно? Или до этого пива ты уже где-то выпил стакан водки?
— Я бы уже начал отрубаться… серьёзнее не бывает! Я даже своей жене так серьёзно в любви не признавался! Игровой жене… ты не подумай, я ещё холостяк — упаси меня господи! Ездить с женой на игры или фестивали всё равно что со своим бутербродом в ресторан! Только… в этот раз ты не поедешь Арагорном.
— А кем? — уточнил я севшим голосом.
— Королём орков.
— Я?! Королём орков? Да я тебя сейчас без всяких мечей задушу! — взбесился я. — Я никогда не буду злом!
— Послушай, не горячись! — умоляюще вскричал Денис, молитвенно сложив руки. — Я ведь тоже среднестатическим орком еду из твоей свиты — мне, как честному рыцарю, представителю светлых сил на земле, это тоже неприятно. И — ничего, засунул гордость в потаённое место! Зато отдохнём классно, может, и в фильм угодим. Спонсор-то наш — американец. Правда, его никто не видел, только слухи ходят. Ну откуда у наших людей такие деньги? Кто из наших потратит эти деньги на игру? И вообще, — быстро добавил, видя, что я начинаю колебаться, — ты будешь не орком, а королём орков! Это же круче!
Я хмыкнул: — С каких это пор светлые рыцари становятся царями орков! Это же нонсенс! Что, больше никого на эту роль не нашлось? А я не могу быть хотя бы простым рыцарем? Эльфом я тоже не буду, ни под каким видом! Лучше умереть! — категорично заявил я.
— Нет, тебя назначили на эту роль… наверное, этот спонсор тебя откуда-то знает, или узнал о тебе. Например из сайта нашей команды, где твоих фоток навалом. Или ты думаешь что это я тебя назначил? Меня тоже как-то не спрашивали… Подумай, какая шара! А костюмы нам обещали оставить… подарить. Мечи… кольчугу… В Карпаты съездим, на лыжах хоть покатаемся… горы увидим, дурак! Ты же ведь ни разу в горах не был! А какие там водопады! — соблазнял он.
— Друг мой, ты лишён даже примитивной гордости! — я помахал указательным пальцем перед его носом. — Ладно, я ни за что не прощу себе, если отпущу тебя одного в горы, к бесплатному пиву. Оно потом мне будет сниться и укорять. Одну игру побуду, так и быть, в Мордоре. Арагорн — царь орков! В этом что-то есть, если задуматься…
***

Ночь, я сплю и снова, в кровь горячей струёй вливается дикая ненависть. Боль. Раздирает душу страдание.
Я — Альтаир — будущий король орков в этой безумной игре! Какая ирония! Хочется хохотать сквозь слёзы. Почему, почему я пленник в этом чужом теле? Теле, которое так похоже на моё, настоящее, тело! Тело, которое умерло. А душа осталась…
Эта игра, она уносит меня в прошлое… Я задумался, а почему испокон веков именно люди становились повелителями орков? И объясняю самому себе: орки очень сильные, дикие, не боятся смерти, но страшно тупые. До комизма. Сто лет не находилось достаточно храброго и умного человека, дабы возглавить Чёрное племя, поэтому в нашем мире так долго было всё хорошо. Пока не появился я. Честное слов — я не хотел. Орки мне так же противны, как эльфам.
Скажу больше — я их ненавидел! Но, никогда не боялся. Орки это — маленькие, вроде гномов — хотя любой уважающий себя гном убил бы меня за подобное сравнение — человечки в серой крысиной шкурке, крысиными же мордами и огромными оттопыренным ушами. Их ушам позавидовал бы Чебурашка.
Они — мерзки, но уж никак не устрашающи. Во всяком случае, для меня. Героя?
Я мог бы стать Великим рыцарем. Если б не судьба и не Люси. Конечно, легко убедить кого угодно, что твоя искалеченная жизнь — чья-то вина. И я не могу ненавидеть Люси по одной причине — я её любил! А может, именно поэтому я готов был убить её — и убил?
Итак, я родился бастардом богатого рыцаря. Моей матерью была ведьма, её на моих глазах сожгли на костре. Я, мальчуган шести лет, плакал от бессилия и боли, вырываясь из крепких мозолистых лап суеверных крестьян, а мама орала, бешено извиваясь в костре. Она горела, горела! А вместе с ней — всё добро в моей душе.
Сначала вспыхнули замечательные длинные волосы, затем кожа, я видел, как обугливается мясо, постепенно обнажая кости. Словно я лежал рядом в гробу с мертвецом и наблюдал, как он тлеет. Моё сердце первый раз умерло. Я поклялся ненавидеть людей и мстить им. Помню, мне страстно хотелось увидеть эльфов, сбежать в их зачарованные леса. Я уверен, если бы не рыцари, эти запуганные идиоты-крестьяне сожгли бы и меня за компанию.
Воины моего отца — властелина этой земли — отбили меня у психов-фанатиков и отвезли в замок. У лорда Бэррона уже было шесть законных сыновей и две дочери. Я сразу догадался, какая «райская» жизнь меня ожидала. Мои сводные братья ненавидели меня и презирали, обзывая ведьминым выродком. Сёстры обливали меня презрением, разговаривая со мной в исключительных случаях — если я мог сгодится в роли слуги.
Зато отец сам обучал меня искусству сражения на мечах и копьях — братцы сражались друг с другом. Бэррон не был туп, и понимал, что меня бы они точно убили. Странно, но эти уроки, начавшиеся как долг с его стороны, привели к тому, что лорд научился меня уважать. Любить он всё равно никого не умел. Свою жену Джэйк Бэррон просто терпел ради продолжения рода, меня сберёг как частицу собственной крови. Крестьяне могли убить ведьму, но не смели коснуться сына своего лорда! Дисциплина. Демонстрация власти, а не любовь.
Но, я оказался способнее и сильнее всех его законных сыновей, как бы в насмешку над судьбой. Будь я слабым, я бы, конечно, не выжил.
Вскоре я мог побеждать его сыночков один на один, а ещё через пару лет — всех сразу. Это был великий день! Братики напали на меня у ручья, где я отводил душу в общении с бродягой, который учил меня лечиться растениями. Я всегда носил с собой меч и тонкую, но прочную кольчугу — с моими родственничками иначе нельзя. Да и с крестьянами, до сих пор лелеявшими надежду меня убить, тоже следовало держаться настороже. Всегда.
Дело был не во мне — они хотели искалечить безобидного, доброго бродягу только потому, что он не имел денег и титула, и был бесполезен, так как не работал на них. А заодно показать мне, как настоящие рыцари расправляются с такими, как я. Нищими, низшими. И я вскипел.
Два моих брата оказались убиты, остальные — ранены. Трёх из них спас от смерти тот самый бродяга-лекарь, которого они хотели искалечить. Я и бродяга помогли добраться до замка тем из них, кто мог хоть как-то передвигаться. За остальными послали слуг.
Я был готов к отцовской каре, даже к смерти. Я не боялся — я был холоден и спокоен. Я знал, что я невиновен.
… Отец меня официально усыновил, и я из бастарда превратился в законного сына. Но из его денег я не получил ничего.
Рыцарь, который не может купить породистого коня, сражается старым мечом, ходит в погнутых латах, — вызывает едкие насмешки. Низшему сословию приятнее издеваться над нищим рыцарем, чем над нищим бродягой. Нищий рыцарь более жалок, чем калека.
О, да, отец отомстил мне за смерть двух из шести наследников! Братья и сёстры выгнали меня из дому после его смерти, без ничего. Я смог забрать только свой меч, старого коня и кольчугу. И у меня начались проблемы. Уже тогда орки приглашали меня к себе — когда я перебил из ста десять и собирался продолжать в том же духе. Я отпустил их с миром, просто потому, что людей ненавидел гораздо больше любых тварей, какими б злобными они не были.
Мне, в моём плачевном положении, оставалось лишь наняться служить рыцарю побогаче. Слава богам, знатное имя у меня уже было.
Моим господином оказался родной брат Люси — принц Себастьян. Он был гораздо слабее сестры и поэтому окружал себя сильной охраной, его не очень уважали…. Я не уважал сам себя, что поступил на эту службу. Но я увидел Люси и погиб.
Моё мёртвое сердце ожило, чтобы умереть с новыми муками.
Эта черноволосая, смелая и сильная красавица с лицом эльфийской девы, ручками леди и быстротой кошки, — любила это ничтожество — Этьена!
Странный тип: ни рыцарь, ни принц, даже не эльф. Не беден, но и не богат. Красив, этого не отнимешь. Проклятый гордец! Только я замечал, как он задирал нос, изображая знатную персону. Говорили, что он маг, но я ничего такого за ним не замечал.
Самозванец! А для Люси он стал героем, хотя не совершил ни единого подвига. Везёт же наглецам и дуракам!
Они начала встречаться, спать. Я сходил с ума от ревности. Меня особенно бесило, что в те дни я уже начал хорошо одеваться, купил-таки меч с серебряными ножнами, кстати, Этьен помог с гномами сторговаться подешевле. Коня купил вороного — загляденье! Коня я назвал Ночью, я его у орков купил. Орки — сволочи, но кони у них — не каждый объездит. Только для смелых и сильных. Этьен, я думаю, не смог бы. Зато объездив, получаешь верного друга, хоть и кусачего, как собака.
… Но я её получил, получил всё-таки! Был бал, я присутствовал вместе со своим господином, Себастьяном. Люси была в прелестном белом платье и венке из белых лилий. Как невеста. Странная женщина, подозреваю, что чёрная ведьма, помогла посыпать ей в бокал снотворного зелья. Она же, назвавшись служанкой Люси, дала мне ключ от спальни принцессы.
Этот миг и до сих пор заставляет сердце биться сильнее. Я вошёл, ступая по теням, сам как тень. Она спала, прекрасная, как сама жизнь. Я зажёг свечи, разделся и лёг с ней рядом…
… А потом я убил её, свою любимую Люси, когда она отказала мне. Я настолько поглупел, что признался ей в своей любви…
Когда я убивал принцессу, то крикнул ей в лицо о нашей ночи… Она ослабела, и я убил Люси очень быстро. Слишком легко. А моё сердце снова умерло.
Но погиб я только после того, как разделался с Этьеном. Если б не он, быть может, она бы меня полюбила.
А теперь я возродился в теле дурака, мечтающего о рыцарских подвигах! В стране, в которой они не нужны. Светлый рыцарь — насмешка судьбы.
Хотя… когда-то у меня была мечта стать светлым рыцарем. На самом деле.
***

Мы уже купили билеты — за счёт ненормального спонсора, я для прикола заказал костюм и обалдел, получив громадную посылку. Со странным чувством узнавания я разворачивал тщательно упакованную кольчугу (из серебра, слегка потемневшего от времени), чёрный бархатный плащ с тёплой подкладкой из неопознанного меха; кожаные чёрные перчатки — на костяшках пальцев прикреплены плоские чёрные камни. Мне казалось, что вот-вот я вспомню, где видел этот костюм. Но память молчала.
Я надел одну перчатку и для опыта сжал ладонь в кулак и ткнул стоявшего рядом Боромира.
— Эй, больно ведь! — заорал мой друг, потирая плечо, — эти камешки твёрдые, как алмазы. Теперь у меня наверняка будет пять синяков. Однако во взгляде лучшего друга я прочёл зависть и восхищение. Его костюм оказался намного проще и грубее. Думаю, что в глубине души Денис терзался — из Боромира стать орком… не самая приятная трансформация.
Я продолжил осмотр — Денис глазел из-за моего плеча, до невозможности округлив глаза. Я вдвойне наслаждался: костюмом и откровенной завистью друга. Костюм пробуждал во мне странные чувства, которые я даже не пытался охарактеризовать. Возможно потому, что я всю жизнь подсознательно мечтал о подобном великолепии?
Чёрные штаны, мягкие изнутри и плотные, как кожа, снаружи. Чёрт, я буду похож на гробовщика! Пояс с огромным чёрным камнем на пряжке — похожим на те, которые были на перчатках; высокие чёрные сапоги с подковами на подошвах — я долго смеялся, представляя себя на четвереньках в роли коня. Последнее, что я выудил из самого дна посылки, был меч в ножнах. Ножны, как мне представилось, из серебра — но верно ли это? Какой спонсор пойдёт на подобные затраты… Хотя, если он хочет снять фильм по голливудским стандартам, то наверняка имеет много миллионов долларов. Ножны были усыпаны чёрными камнями — мне уже стало любопытно, что это за камни? Таких я раньше не видел. Я коснулся лезвия и тот час же порезался, окропив кровью его гладкую поверхность. Я уставился на своё отражение в лезвии, по которому растекалась кровь. Мне хотелось завопить. Но не от боли. Слишком страшным было моё лицо — таким кровожадным я себя никогда не видел. Надеюсь, и другие тоже.
***

Возле поезда я поджидал свою свиту: друзей, врагов и братьев по оружию. Костюм был надёжно упакован в чемодан, я находился рядом с Денисом, непривычно молчаливый и печальный. Я даже сдвинул брови и нахмурился, хотя обычно стараюсь так не поступать — уж очень жуткое впечатление это производит на окружающих.
Чёрные тучи несли в себе тонные влаги, но пока не собирались лить её на наши головы. Я надеялся, что тучи подождут до того, как мы погрузимся в вагон, а там пусть хоть потоп!
Мои друзья, просто знакомые, знакомые знакомых, — по очереди подходили к нам, жали руки. Девушки целовали нас в щёки, бывшие любовницы — в губы, торжественно оглядываясь на соперниц. На играх девушки делили нас с кровожадностью волков, залезших в курятник. Но хватало всем, так как рыцари были любвеобильны и верностью не отличались. И тут я увидел Арвен. Сволочь Боромир даже не сказал, что и она приглашена на игру. Я бы ещё подумал, стоит ли вообще ехать. Я бросил на друга пылающий яростью взор, но он сделал вид, что любуется тучами, хотя на всякий случай незаметно отошёл.
Стройная, высокая, черноволосая, синеглазая красавица в тёмном деловом костюме: штаны и жакет. Духи, каблуки, изящная бижутерия. Леди, короче. Меня всегда бесили богатые девушки, играющие в толкинисток. Они все просто хотели животного секса. Мазохистки и садистки одновременно. Вот такие вот богатенькие шлюшки млеют, когда «любимый» бьёт их по морде, накачавшись водкой и пивом, а потом тащит в кусты. Желательно, что б он был потным и вонял. Фу!
Я же всегда был нежен с девушками, старался поступать, как рыцарь, хотя сесть ко мне на шею ещё ни одной бабе не удалось. Сволочь Боромир, каждый раз, когда я зверел в её присутствии, скалил зубы и намекал на любовь. Убью! Кстати, я знал, что она выбрала игровое имя Арвен, чтобы быть со мной рядом. Поближе к волосатой горилле, герою. Это меня тоже бесило, так как я очень серьёзно относился к играм и толкинизму, а она просто играла.
— Привет, — она кокетливо улыбнулась, обняла меня, клюнула в губы. — Очень рада снова тебя видеть. Кстати, в этой игре ты будешь делать мне предложение… Игривая усмешечка привела меня в негодование. Она захлебнулась пронзительным женским визгом, чуть не оглушив меня: — А я тебе откажу!
— Да неужели? — иронично пробормотал мне на ухо Денис. — Учитывая, как она на тебя вешается… Сомневаюсь.
Я злобно глянул на него.
— По сценарию. А так… — она одарила меня страстным взором. — Заходи, если что.
— Не понимаю, почему ты постоянно на неё злишься? — вслух удивился Боромир, когда она скрылась в вагоне. — После того, как она напросилась к тебе в палатку на ночёвку… неужели ты ей не дал? — глаза друга засветились нескромным любопытством.
— Почему это не дал — дал.
Я вспомнил, как Арвен блудливо раздевалась под тусклым светом керосиновой лампы — они сейчас снова в моде. Как косилась на меня — смотрю ли. Я смотрел, заложив руки за голову. Тело у неё было что надо: полушария не слишком большой, зато крепкой груди, тончайшая талия, чёрные волосы, — служили прекрасной оправой для изящных плеч и длинной шеи. Она была прекрасной… как Арвен. И оказалась девственницей, чего я никак не ожидал.
Эту ночь мы провели вместе. Когда она заснула — девушки со мной всегда первые утомляются — я долго не мог заснуть, опираясь о локоть, долго любовался ею. Во сне она казалась печальной, будто её гложет тоска, даже злой. Во сне она казалась опасной, как враг. Я чувствовал себя неловко, будто украл у неё невинность. Тяжко признаться себе самому — я был её недостоин. Так мне почему-то казалось, ничего подобного я раньше не испытывал, чем и объяснялась моя злость.
Утром она обвила меня руками, заглянув прямо в душу такими невероятно синими глазищами: — Я люблю тебя, люблю! Навсегда, навсегда! — душераздирающим тоном твердила она.
Но это было давно.
В прошлой жизни.
И я не хочу снова к этому возвращаться. Хотя, насколько я знаю, даже при нашей порочной игровой жизни она больше никому не отдалась — такие слухи разносятся быстро. Возможно поэтому Денис так часто намекал мне на её любовь ко мне? Да не нужна мне эта любовь! Оставьте меня в покое! Мне ещё рано жениться… и денег нет. А она найдёт себе богача — при такой-то внешности! А мной переболеет…
Странная фраза, я почему-то уверен, что как раз в прошлой жизни со мной такого не случалось.
А я хотел?
Мучительное ощущение потери внезапно оборвало мне сердце.
— Гляди, а вот и актёр со своим агентом! — Боромир толкнул меня локтём под ребро в свойственной ему дружеской манере, от которой перекосило бы любого силача. — Да гляди же! Это ведь тот самый Андрей Соловец! Идём, выбьем из него автограф.
Я неохотно вгляделся, только ради того, чтобы не получить ещё один тычок под рёбра, впрочем, равнодушно. Увидел стройного женоподобного красавчика чем-то напоминающего Фродо из американской экранизации «Властелина колец». Блондин с огромными сияющими зелёными глазами, действительно обоятельнейшей улыбкой. Фигура пловца, танцора, педика… «Ну, ну и на что мне смотреть? Я не любитель модной в наше время голубой ориентации. Ненавижу таких обаяшек, у меня на них аллергия. Зато их обожают девушки — материнский инстинкт, что ли?» Я продолжал рассматривать его с всё более усиливающейся неприязнью: одет элегантно, словно играл роль джентльмена в английском фильме: серый плащ, изящные (явно итальянские) чёрные ботинки, аромат дорого лосьона после бритья и туалетной воды (стоимостью явно в мою месячную зарплату!)
А рядом с ним шествовал некрасивый мозгляк, завёрнутый в тёплый кожаный плащ, огромный шарф, в перчатках.
«Разоделся, как на Северный полюс, а не в Карпаты ранней осенью!»
Правда я заметил его распухший красный нос и бледный вид, чем, наверное и объяснялась такая тёплая одежда.
Когда несколько наших девушек окружили актёра с просьбой дать автограф… а потом, наверное, и ещё кое-что дать, только в более интимной обстановке… я окончательно рассвирепел, заскрежетал зубами.
«Убью суку! Замочу, наплевать на сценарий! Плевал я и на дорогой фильм с бюджетом голливудского шедевра! Почему это я, великий рыцарь, должен ползать перед этим актеришкой?»
***

Я стоял, как дурак, растерянно улыбаясь — увидев настоящего толкиниста, я оробел. Высокий, диковатого вида молодой парень, не старше двадцати семи или двадцати восьми лет. Длинные чёрные волосы, как у рок-певца, жгучие, чёрные глаза. Говорят, чёрные глаза бывают у очень плохих людей. Я продолжал разглядывать его, как и он меня, впрочем. Узкое, волевое лицо, горбоносый профиль, чувственные, резко очерченные губы, густые брови. Эй, вот кто бы действительно хорошо сыграл Арагорна в американском издевательстве над Толкиеном! Даже в неприятном взгляде незнакомца я видел не злость, а упрямство. Непоколебимую волю. Да, подобный тип в силах стать либо великим рыцарем, либо крупным злым гением… И снова «Остапа» понесло! А всё моя бурная фантазия, будь она неладна! Вообразил невесть что при виде обыкновенного выпендривающегося мужика! Который, быть может, работу по вкусу не смог найти, и направил энергию в другое русло. Чтобы хоть где-то сыграть роль босса. Власть — пьянящий напиток.
— Он — твой главный соперник, помнишь сценарий? — странным, срывающимся, еле слышным из-за простуды голосом проговорил мой друг Георг, указывая на довольно странную парочку. Очень уж сильно констатировали друг с другом высокий брюнет и мощный, низкорослый блондин.
Я заставил себя подойти к нему и к пухлому парнишке с лукавыми голубыми глазками идиота, который, в отличие от своего спутника, глазел на меня с немым восторгом. Викинг, не отягощенный интеллектом.
— Здравствуйте, вы — Андрей Соловец? — первым обратился он ко мне.
Я хотел улыбнуться своей коронной голливудской лыбой, но, взглянув в черные глаза второго парня, понял — лучше не надо.
— Да, — процедил я неохотно, складывая руки на груди. — У нас с вами соседние полки… верхние.
… Этот олух всё-таки подошёл к нам, кажется, заробел. Неужели удалось произвести столь неизгладимое впечатление на актёра, зарабатывающего такие деньги, что нам, бедным толкниистам, и не снилось?
— Да ну? — мои мефистофельские брови поползли вверх, избороздив морщинами лоб. — Думаю, вы в восторге от нашего соседства? — издевался я, ухмыляясь. Я не боялся улыбаться, зная, что зубы у меня: белые, крепкие, почти ровные, и что ещё более удивительно, — все.
— Пока не знаю. Билеты не я покупал, а мой агент, — я старался говорить спокойно. — Послушайте, если это вас так бесит, я могу с кем-нибудь поменяться, — примирительно заявил я. — Подумаешь, в игре мы соперники… Скорее всего, вы меня прибьете — я не специалист по рукопашному бою и фехтованию на мечах, если честно.
Злой черноглазый демон, всё это время смотревший на меня, как инквизитор на еретика, вдруг засмеялся: — Я тоже! Был у нас тут один каратист — так ему русским кинжалом чуть башу не снесли! — его гомерический хохот был подобен грому. Ну прямо бог Один во плоти!
— Всё это пустяки — тяжёлая ручища хлопнула меня по плечу исконно русским богатырским жестом. — И эта игра — тоже… Это блондин викингского типа постарался.
В купе мы постелили выданные проводницей постели и сели за свежезаваренный проводницей чай. Я предложил приятной компании целый кулёк шоколадных конфет с ликёром, ещё — горячую пиццу и бутылочку коньяка.
Арагорн — Лёша просил именовать его только так, крякнул и с трудом выудил из обширного рюкзака завёрнутую в фольгу крупную белотелую курицу и ящик пива.
Боромир задумался, понимая, что удивить нас уже будет сложно, пожал плечами, мол, чем богаты, то и жрите, и добыл из своего грязного рюкзака три бутылки хорошей водки, кулёк с бутербродами и баночку красной икры.
Знакомство удалось и продолжалось до полуночи. Мы много выпили и много узнали друг о друге. С каждой рюмкой открывалась новая страница чьей-то жизни. Развеселившись, я изображал Остапа Бендера: «Товарищи, не ешьте на ночь сырые помидоры! Лёд тронулся, господа присяжные заседатели…». И многое в таком духе. Мы веселились, как могли, пока не допёрли, что все уже спят и наш нечеловеческий хохот изрядно напрягает соседнее человечество, о чём оно, по своей христианской скромности, стесняется нас уведомить. Боится, наверное. Всё-таки три пьяных богатыря в одном купе.
— Ну, пора на боковую, — заявил Боромир, с боем овладевая своей нижней полкой. Пару раз скатившись с неё, он задремал на самом краю, громко захрапев и вцепившись в столик мёртвой хваткой, дабы не свалится на пол.
— А мне спать неохота, — заявил Арагорн, хмуро уставившись в окно, ставшее вдруг зеркалом. — Словно в чёрную дырку до утра проваливаюсь. Я никогда не вижу снов. Даже обидно. Пусть хоть какой-нибудь завалящийся кошмарик приснится! — с тоской взвыл он, запрокинув лицо к потолку; узрев родную полку, мигом на неё влез, красиво подтянувшись на руках.
— Мне тоже, — тихо произнёс я, залезая на соседнюю полку.
— А? — повернулся он ко мне с недоумением на породистом смуглом лице.
— Я говорю, что тоже не вижу снов.
— Никогда?
— Никогда!
— Вот, блин, совпадение! А я думал, что это только у меня бывает. Раньше я этого никому не рассказывал, — признался он, устраиваясь поудобнее, как пёс на подстилке. — Стеснялся как-то, да и не поверил бы никто. Вот Боромир только знает. Да и то не верит. Утверждает, что я просто их не помню, снов своих. Но он-то ведь помнит! Неужели я больший придурок, чем он? Это вряд ли. В детстве меня головой вниз с высоты не роняли, под машину я не попадал. Вот пару раз мечом по башке получал, это было. Но ведь сны я не вижу с детства! А ведь в детстве я ещё толкинистом не был, и по голове тяжелыми предметами не получал. А ты?
Он жадно уставился на меня.
— Я тоже вроде не получал, хотя пару раз меня избивали. Один раз мне лоб зашивали…
— Ага, ну, до завтра, — перебил меня Арагорн, зевнул, отвернувшись к стенке. — Извини, но голова совсем не варит, уже ничего не соображаю, что ты говоришь, и что я спрашиваю.
— Пока, — промямлил я, ощущая, как свинцовый сон падает на меня, надёжно припечатывая к полке.
***

Враг, враг рядом! Так близко, можно рукой достать. А я ничего не могу сделать! Во сне я, к сожалению, не хожу. А если ОН проснётся, то забудет всё и полезет брататься к нашему врагу. Слишком поздно я узнал, что Альтаир стал королем орков, и, по его наущению, эти жуткие твари напали на замок Люси. Ходили упорные слухи среди выживших, что женщин, кроме Люси, орки не тронули, что мою Люси убил сам Альтаир. Мне действительно интересно, за что. Я знал его, хоть и немного, загадочен и малоречив был этот рыцарский слуга, бедный, но отважный и сильный рыцарь; не из тех он был, чтобы просто так к оркам переметнуться. Ходили слухи ещё более упорные, что Альтаир любил её. Даже — что совсем уж невероятно — будто он просил руки моей любимой. Конечно, она ему отказала. Так что, убивать девушку за отказ? Так девушек не напасешься… Мне она тоже, например, отказала. Так я пошёл к гномам и старательно напился. А он сразу к оркам — нельзя же так сразу! Надо всегда оставаться человеком!
Вот хочется мне взять его за горло, подержаться и просто… поинтересоваться: за что? Ты. Убил. Её. Меня за что, понятно. Ревность, месть. Хотя… я уже и сам не хотел жить. А может… того… попробовать немножко походить во сне? Тут далеко ходить не надобно — вот он, враг N1, рядом храпит, в двух шагах. И без сапогов-скороходов обойдёмся как-нибудь…
***

Враг лежит рядом, мирно храпит… Смешно, несмотря на все чудеса нашего мира, такого я не мог представить… Смешно, несмотря на все чудеса нашего мира. Такого я не мог вообразить. Такого берда. Самое смешное, что я не могу понять своего отношения к … Этьену. Когда-то я его ненавидел, так ненавидел, что сердце рвалось на части. Кровь горела в венах, сердце пульсировало, как безумное. Я мог взорваться, сойти с ума от боли. Самой страшной боли для мужчины — когда тебе предпочитают другого. Втайне я ненавидел этого глупого красавчика и за свою жизнь рядом с орками в отвратительных чёрных пещерах, где нестерпимо воняло сыростью и дохлыми крысами. Низкие потолки и темнота вообще противопоказаны мне при моей клаустрофобии… Я был замерзший, постоянно злой и вонючий. Но этим крысам, то есть, оркам, — я нравился. Я пал тогда так низко, что очутился на самом дне своей души. Познакомился с собственным адом и демонами в нём. Я потерял свою доброту и остатки чести. И за это я ненавидел Этьена ещё больше, чем за любовь Люси к нему.
И что делать теперь? Убивать? Снова? Надоело! Я перегорел тогда. Или нет? Но падать на дно своей души я больше не хочу, я не буду больше зверем. Если получится.
***

Ночь. Вагон. Купе. Я сплю и не сплю одновременно. Та моя половина, которая утром ничего не помнит о себе настоящем, думая, что является известным актёром — и только, — она спала. А тот Я, который был настоящим, и просыпался только ночью, бодрствовал. И воспоминания клеймили душу, как клеймо убийцы. Память ставила огненные отпечатки на душу раскалённой болью. Ошибки, предательство, смерть. Мои ошибки, моё предательство… моя смерть! Иногда я завидовал себе дневному, безмятежному, весёлому, счастливому. Очень счастливому по сравнению с тем Я, который просыпался во тьме ночей. Память, память… Почему тебя нельзя выколоть, как глаз?
… — Минуточку, ваше благородство, — нежный голос, в котором, однако, слышалась власть, привычка повелевать, остановил Этьена. Он был пьян — гномовское пойло в конце концов замутило рассудок, и он спешил — очень спешил в кусты, облегчиться. Желудком и другими частями тела.
— Да? — его голос прозвучал едва слышно, зеленоватая бледность расплылась по моему красивому, быть может, излишне девичьему лицу. На моём пути к «облегчению» стояла странная фигура в тёмном, закутанная в газовое покрывало, как знатная леди при тайной встрече, которую всё равно выдают дорогие запахи и блеск украшений из-под тёмного газа.
«Только любовных признаних знатный дам мне не хватает при моём нынешнем состоянии!» — с тоской подумал я, шатаясь.
— Сейчас тебе станет лучше, — нежная ручка с огромным серебряным перстнем коснулась моего лба. Чудо — тошнота отступила, мутное состояние опьянения исчезло. Я был трезв и впился внимательными глазами в тёмные глаза незнакомки. Впрочем, они сверкали, словно ночное озеро под яркой луной, вспыхивали, как искры костра. Ведьма… я должен был тогда догадаться… но я не догадался… а потом было уже слишком поздно.
— Спасибо, вы очень меня помогли, чем могу служить? — я поклонился. Я привык, что многие знатные дамы поверяли мне свои тайны. Я часто служил посредником между влюблёнными, освежая таким образом мои чувства к Люси. Но в данный момент никакие любовные истории меня не интересовали: Люси мне отказала! И, самое обидное, не потому что любит другого. О нет! А потому, что отдалась всем сердцем Рыцарству! Ирония судьбы. Она поступила со мной как мужчина… с женщиной. Бросила… ради мужских дел. Святых мужских подвигов. Возможно, будь я рыцарем… Но что зря мечтать? Из меня рыцарь, как из моего друга эльфа — орк . Не люблю я драться — умею, но не люблю.
Она долго изучала меня своими глазами — озёрами, а затем сняла газовое покрывало — я затрепетал. Таково действие идеальной красоты на любого смертного. И даже бессмертного. Хрупкая, как деревце, с тонкой, гибкой талией, с крупной грудью. Бледное лицо, огромные чёрные глаза и странные, седые волосы до талии, словно серебряная река. Она была полна противоречий: день и ночь отдали ей свой блеск и чары.
— О великий друг эльфов, гномов и рыцарей, соблаговолишь ли ты выслушать смеренную служанку? — она поклонилась в пояс. Я покраснел.
— Да ну… не надо… Конечно я вас выслушаю.
Она снова уставилась на меня своими колдовскими очами:
— Вы можете мне помочь, — туманно пояснила она. Мы пошли по узкой дороге, шурша прошлогодней листвой. Впереди к небу тянулись горы со снежными вершинами. — Вы мне нужны. Очень. Скупые слова подчёркивались многозначительными взорами.
— Кто вы? Какая помощь вам необходима конкретно?
— Я? — слабая улыбка тронула нежные губки. — Всего лишь маг.
Я чуть не упал, споткнувшись от неожиданности.
— И что я, слабый смертный, могу сделать для могущественного мага? — воскликнул я, всплеснув руками.
— Многое. Вы можете мне помочь… если захотите. Но вы должны знать правду: я чёрный маг. Ведьма. Вам не страшно? — она засмеялась воркующим грудным смехом. А я похолодел. Ведьма, это, как орк… но, ещё страшнее. От орков, по крайней мере, очень помогают мечи и луки. От ведьм — только пламя костра. И то, попробуй их в этот костёр засунуть! Тут без помощи белого мага не обойтись! А поблизости их не было…
— Немного, — признался я. — А что, вы хотите меня убить?
Снова обворожительная улыбка: — Ну что вы! Я обращаюсь к вам, как к великому человеку нашей эпохи.
— Да что вы!
— Нет, правда! Например, вы за всю свою жизнь не убили ни одну ведьму!
Я пожал плечами: — Просто везение.
— А ты знаешь, что твою Люси крестила ведьма? Сейчас никакие чары ей не страшны. Твоя дальняя родственница — тоже ведьма. В биографии любого человека — особенно знатного — покопайся и найдёшь хоть одну ведьму! А нас пытаются убить. Уничтожить. Всех. Белые маги. За что они нас ненавидят, понятно: конкуренция.
— Конечно, ведь вы используете магию Зла, — осторожно заявил я. Мне не хотелось её злить.
— Зло… А что такое Добро или Зло, вы точно знаете? — странным тоном заметила она, словно собиралась окрестить в свою веру. — Твоя любимая девушка отказала тебе — это добро? Ведь она не ведьма! Но она причинила тебе страшную боль. А ведь ты её по-прежнему любишь, значит, ты любишь зло?
— Не искажай понятий! — возмутился я. — Мы говорим не просто про добро и зло, а про магию Добра и Зла! А это разные вещи!
— Хорошо, не буду, — покладисто согласилась она. — Я просто хочу, чтобы вы передали вот это письмо главному белому магу, Адольфу Светозарному.
— А что в этом письме? — я осторожно прикасался к конверту, вынутому, как мне показалось, прямо из воздуха.
— Объявление войны. Когда белые маги будут уничтожены, людям, как и эльфам, а также — гномам, придётся нас признать. Мы организуем свои школы, — мечтательно протянула ведьма, усмехаясь. — После нашей победы эти тупые крестьяне перестанут на нас охотиться и сжигать на кострах! — дикая ярость мгновенно изменила красивое лицо, сделав его маской зверя.
— Как же они могут вас сжигать, если вы такие могучие? — удивился я. Я впервые задумался над этим, раньше мысли о ведьмах как-то не приходили ко мне в голову.
— Разумеется, сами крестьяне ничего не могут нам сделать. На такие случаи они приглашают в помощь могущественных белых магов. Они подлавливают нас, когда мы ещё слабы, не осознаём своей силы и не умеем ею пользоваться. Мало кто из нас входит в полную силу — нам не дают выжить. Самая сильная ведьма — это я. Вы ведь мне поможете? — она стала близко, обжигая горячим дыханием, ослепляя блеском алмазных глаз.
Я и сам не мог понять, как мы очутились на траве, каким магическим образом исчезла её одежда, куда делась моя. Тогда эти мелочи меня не волновали — больше волновали крупные округлые груди, тонкая талия, длинные, белые ноги. Она обхватила меня сильными ногами, соединив с собой неразрывными узами, словно приковала к себе, как осуждённого цепью к тюремной стене. Но даже на пике страсти я видел, что красотка смотрит в сторону, думая о своём. Наверное, прикидывая, стану ли я теперь её рабом, выполню ли обещание?
Она не знала, что я бы помог ей и без постели. А я не хотел об этом сообщать — ведь бесплатные удовольствия так редко выпадали мне в жизни! В основном, только бесплатные неприятности в неизмеримых количествах. Конечно же, она применила любовные чары. Но… я всё равно продолжал оставаться рабом Люси, и поэтому никак не мог стать рабом другой женщины, какой бы сильной ведьмой она ни была. Но опять же — я не собирался её об этом информировать.
— А почему именно я?
— Тебя белые маги сразу не убьют, к тому же у тебя друзья среди эльфов и гномов. Просто все остальные, кто пытался передать им вызов на войну, были убиты. Понимаешь, белым магам гораздо удобнее убивать нас поодиночке.
… Письмо я передал. Меня не убили. Позже я узнал, что прекрасную Фею фей, отдавшуюся мне на траве, убили в войне между белыми магами и ведьмами. И в который раз ощутил себя виноватым, хотя её поручение я выполнил. А больше я ей ничего не обещал.
***

Утро. Серо и мрачно. Холодно. Чувствуется осень.
Я с трудом продрал глаза, широко зевнул и взглянул вниз с высоты верхней полки: Арагорн, то есть, Лёша, тоже зевая во весь рот, напяливал пушистый свитер, в котором почему-то выглядел беззащитным. Боромир медленно тянулся к бутылке пива стоявшей на столе возле окна. Арагорн, натянув свитер, взял бутылку и молча передал её другу. Я удивился подобному бескорыстию: надо же, даже не отхлебнул! — подумав, что Арагорн — действительно рыцарь, у которого хорошие манеры — в подсознании. Он взглянул на меня: — Проснулся? Слезай, скоро приедем.
Я слез, точнее, сполз с полки, закутавшись в одеяло. Лёгкий отблеск солнца выбрался из-под туч и полоснул по окну, окрасив лицо Лёши в алые тона. Мне почему-то стало жутко.
Он стоял, упираясь ладонями об стол, уставившись в окно: — Снова нет снов… да что же это такое! — пробормотал он себе под нос.
Боромир допил бутылку, крякнул, хлопнул меня по плечу: — А тебе девочки не снились? Девочек у нас много… Он хихикнул. Затем зевнул. Скинул ноги вниз и надел ботинки со шнуровкой, как на коньках. Зашнуровывался он долго, с трудом ворочая негнувшимися пальцами.
— Нет, — кратко ответил я. Арагорн сел на соседнюю нижнюю полку, пустую. — Если хочешь, познакомлю тебя с настоящими красавицами, таких ты и среди актрис не увидишь: свежи, естественны. Умны. Не все, конечно. Женщины делятся на тех, кто любят сильных, и тех, кто любят слабых…
— А слабых-то за что?
— Материнский инстинкт.
— А сильных любят мазохистки, да? — съязвил я. Нестроение было паршивым. Опять же, похмелье. И, что-то ещё, чему я тщетно искал определение. Это раздражало меня всё сильнее. Будто во мне что-то росло, а что, я не знал. Ярость, слабость, равнодушие? Не знаю, но я менялся.
— Волнуешься? — Лёша словно читал мои мысли.
— Да. Очень, — сознался я. — Честно говоря, теряюсь в незнакомой обстановке.
— В Игре главное — это прикид. И правила. Остальное — придёт. Либо не придёт. В конце концов, ты ведь играешь не по настоящему, — небрежно махнул рукой Лёша. Я почему-то обиделся.
— А ты?
— А я не играю, — он устремил взгляд в пустоту. — Я живу.
— Я понимаю. Как я перед камерой. Если просто, без души, играть, то можно свихнуться от скуки.
— Мне понравилось как ты сыграл графа Монте-Кристо в американском фильме, — сказал Лёша, улыбаясь. — Ты такой же псих, как и я. Почти.
— Что ты! Мне до тебя далеко!
— Лучше тебе не идти туда, где я. Там… мрачно. Словно… в пещере, где пылают факелы и мерно капает вода, отмеряя секунды. Там ты закован в броню… возможно, самую надёжную из тех, которые существуют. Но… она сковывает. Говоря это, Арагорн действительно напоминал психа.
Боромир уставился на друга, широк раскрыв глаза и рот, даже забыв про пиво, которого оставалось ещё две нераспечатанные бутылки. — О, уже почти приехали. Нужно проверить, как там остальные мои ребята. Помочь девушкам, — безмятежно заговорил Лёша, отворачиваясь. — А то они вечно тянут до последнего, а потом что-то забывают.
И я сразу расслабился, приняв его слова за обычный выпендрёж. Известная игра на публику: какой я крутой и загадочный!
***

Меня зовут Люси. Имя-то какое идиотское! Второе такое поискать. И отец меня не любит, сама слышала, как он крикнул в сердцах моей матери, когда она играла со мной: и когда ты уже наиграешься со своей глупой куклой?
Мне было пять. У меня имелся старший брат, Себастьян. Отец, в отличие от меня, любил его. Только за то, что он мальчик. А меня невзлюбил за то, что я — девочка. Хотя все считают меня красавицей и умницей, считая отца счастливцем. А он криво улыбается и уходит тренировать Себастьяна. Бедный брат ревёт и мочиться в штаны при виде отца с мечом, хотя ему уже десять. Мне хочется хохотать при виде испуганного личика братца, но я не смею. Конечно, отец не будет меня бить, но его презрение… худшее наказание.
… Момент моего второго рождения: Геральд, бывший оруженосец моего отца, до ранения слыл одним из сильнейших рыцарей, полюбил меня. Когда он тренировался, фехтовал с мечом и шпагой, я любила тихонько сидеть рядом. Он не прогонял меня, и, мне кажется, тренировался куда лучше, желая показать себя в лучшем свете, перед маленькой, но леди. Как он фехтовал! Его лезвие летало в воздухе, как быстрая птица, разрезая воздух на невидимые части. Его тело двигалось, как тело дикого зверя, а глаза становились безумными. Словно принадлежали не человеку, а сверхъестественному существу.
— Дядя Герольд, почему вы фехтуете один? — однажды спросила я, когда мне исполнилось восемь. — Вам так удобнее? Или другие рыцари вас сильнее?
— Да, я одиночка, моя дорогая. К тому же — я больше не учувствую в турнирах, занимаюсь только ради своего удовольствия. По старой памяти. К тому же, — его изрезанное морщинами коричневое лицо стало серьезным, — я могу пригодиться твоему отцу в случае какой-нибудь войны.
— Жаль. Мне действительно тогда стало грустно. Моя мечта рушилась.
— А почему тебе жаль? — полюбопытствовал он, улыбаясь, ожидая услышать какой-нибудь наивный ответ маленькой принцессы. Глупой, какой и должна быть настоящая принцесса. Красивой и глупой.
— Потому что я хотела предложить свои услуги.
Я потупила глаза: — Правда, дядя, ты можешь тренироваться на мне. Даже если ты меня убьёшь… отец этого даже не заметит, — я всхлипнула, слёзы потекли, как дождь. Мне стало очень стыдно. Обычно я старательно скрываю свои чувства, изо всех сил изображая безумную радость идиотки.
— А ну-ка, подними меч, — скомандовал он вдруг, не грубо, но властно. Он положил свой меч на пол. — Понимаешь, я не могу с тобой сражаться, если меч окажется для тебя слишком тяжёл.
Гораздо позже я поняла, что он просто хотел изобрести повод, чтобы не слишком резко отказать мне.
Я подошла к оружию, наклонилась.
— Бери за рукоять, а то порежешься.
-Я знаю, — я осторожно дотронулась до золочёной рукояти, чувствуя себя, как гном, добывшей невиданное количество золота. Я коснулась её: тёплой, светящейся, манящей.
— Двумя руками или одной? — я подняла голову, встретившись с его внимательными тёмно-серыми глазами. Он захохотал, я не поняла, почему. — Ну, если тебе удастся поднять его одной рукой…
А я взяла и подняла, держа меч параллельно полу. Да, он был тяжёлым, если честно — очень тяжёлым. Но рука не отваливалась — уже приятно. Я подняла на него взгляд.
У него отвалилась челюсть.
— Теперь пофехтуй, но осторожно, не порежься, а то по попе надаю! — заорал Герольд в возбуждении, уставившись на меня, как на чудо.
Я «разрезала» воздух, плавно очертив острым лезвием полукруг. Меч едва не вырвал руку из сустава, когда я попыталась затормозить. Меч швырнуло в сторону, меня — об стену. Перед глазами поплыли круги. Я разжала пальцы, уронив меч на пол. — Извини, — прошептала я сквозь новые слёзы, — уж очень он тяжёлый!
— Девочка! Да многие юноши с трудом поднимают мой меч двумя руками, — возопил он, обнимая меня и подбрасывая к потолку, а затем, ловя. — Нужно рассказать об этом твоему папе — ему будет приятно.
— Ты уверен? — его взор встретился с моим. — Папа переживает из-за того, что Себастьян трусишка и плакса, да ещё и слабак! Ты действительно думаешь, что ему понравится то, что я сильнее брата? Мальчика! — почему-то добавила я.
Он молча поставил меня на землю. — Что ж, ты права. А я — дурак. Но, если ты хочешь, мы можем фехтовать вместе.
— Хочу! Очень.
— Для того чтобы позлить брата? Или… стать лучше его?
-Нет. Мне просто … нравится!
Кажется, я сумела покорить неприступного воина. И он стал относится ко мне не просто как к слабой женщине.
… Ведь женщинам положено толпится у ристалищ, подбадривая криками воинов, переживать за своих любимых, врачевать любовью их раны. Быть красивой игрушкой в придворном платье. Самая красивая леди награждает победителя золотой медалью из своих нежных ручек. Принцессы крови, как я, сидят на балконе прямо над ристалищем, где происходят жаркие сцены боя. Они часто кричат, не помня себя: «Убей, убей его!», — превращаясь в кровожадных монстров. Но это всё, что им позволено.
Женщины должны любить победителей, но самим быть побеждёнными.
А я хотела сама выйти на ристалище и… драться! Как мужчины. Не требуя снисхождения.
И однажды я решилась: с помощью Геральда я достала новые доспехи, меч — изделие гномов. Труднее всего было со щитом и девизом на нём. Я выбрала королевскую серебряную лилию. Золотая была у брата.
Но сперва я просидела целый день, наблюдая за рыцарями с балкона сверху — дрался Себастьян. Его побили все, кто хотел. Мне стало обидно, больно и стыдно за него. Мрачный отец изо всех сил ударил кулаком по скамье, где мы сидели. Я помчалась к выходу, уже не контролируя себя. Отец не удерживал меня, думая, что я побежала оплакивать погибшую честь брата.
А я быстро переоделась, села на любимого коня — белого, как снег, его подарил мне эльф. Я боялась, что отец узнает меня по лошади, и не допустит к турниру. Моя лошадь и я были известны людям, я — из-за красоты и благородного происхождения, а лошадь — как подарок эльфов. Обычно эльфы редко делают подобные дары. Но… я убедилась, как сильно я безразлична папе, когда он махнул платком, дозволив незнакомому рыцарю биться за честь короля, а сам утомлённо упал в кресло.
Мне было страшно: но я боялась не боя, а разоблачения. Свою силу я давно испробовала и на Геральде, и на своих друзьях-гномах, которых попросту не допускали к рыцарским турнирам. Потому что они сильнее и крепче многих людей. Для битвы с ними нужны великаны крупного телосложения. Победами на гномовских ристалищах прославился мой троюродный брат, герцог Виринг. Вот он действительно был великаном. И храбрецом.
А я действительно считаю, что для успешной борьбы с орками нам нужно учиться побеждать гномов, а не друг друга! Кстати, гномы особо не переживают в случае поражения — они всё равно считают себя выше людей. Да, гномы ниже нас ростом, но, в основном крепче. А их секиры! Могут разрубить рыцаря пополам вместе с доспехами, если, конечно, доспехи не сделаны ими же. Это Геральд познакомил меня с ними, он знал, что гномы в людские дела не суются. Пока люди не лезут в их катакомбы.
От них никак не могло просочиться в народ, что Люси — королевская дочь — стала рыцарем.
Друг Геральда, гном Окс, сперва отнёсся ко мне более чем скептически. Он был известен победами на гномоских ристалищах много лет.
Оглядев мою хрупкую фигурку, он открыто захохотал, уперев руки в бока: — Да я же убью её, Геральд! И охота тебе брать грех на душу? А я не хочу неприятностей с людьми. К тому же, она — королевская дочь!
— А ты попробуй! — язвительно предложила я, становясь в фехтовальную позу.
Я его победила не сразу, ну, зато он не победил меня никогда. Зато эта победа обеспечила мне лучшие гномовские доспехи по скидке.
… Я вышла — ветер дул мне в лицо, тучи бежали по небу. После гномовских ристалищ, куда я была допущена по протекции Окса, воины-люди были мне не страшны. Во всяком случае, не все.
— Какой-то слишком худой этот рыцарь! — воскликнул кто-то из толпы простонародья. Я сжала зубы от гнева: что понимают эти суеверные крестьяне в рыцарях? Они даже добро от зла отличить не в состоянии.
Я подняла голову на скамьи придворных: дамочки в пышных платьях возбуждённо перешёптывались, насмешливо тыкая в меня пальчиками. Я просто взбесилась и, боюсь, бедному рыцарю — моему противнику, досталось сильнее, чем мне бы хотелось. Я его чуть не убила, беднягу. Зато заслужила аплодисменты и улыбку отца. Впервые в жизни.
… Конечно, отец узнал, что я — рыцарь. Рано или поздно, но это случилось бы. В рыцари меня посвятил Геральд: он рыцарь и он имел на это право. К тому же, я участвовала во многих турнирах, и не только в нашем королевстве. Вот как это произошло: был очередной турнир, мне попался очень сильный противник. Высокий, очень широкоплечий, мощный воин, славящийся свой победой над лучшими гномовскими воинами, над орками, и беспощадностью в битвах против кровожадных соседей. Часто случалось, что он просто выкидывал противников за ограждения, как пустые мешки. Но Сэмюэл не был подлым: в спину не бил, на турнирах запрещёнными приёмами не пользовался. Сэм пытался и меня выбросить, оттеснить своим телом и забить тяжёлым мечом длинной в половину своего роста. Но, я не только уклонялась, пользуясь ловкостью, используя единственное оружие слабейших. Не знаю, откуда в моём нежном, на вид хрупком теле такая страшная сила. Как-то отец признался, что моей крёстной была ведьма. А они приносят странные дары крестницам. Я тогда удивилась, что меня крестила ведьма, а не белый маг. Себастьяна крестил белый маг, отца — тоже.
Всю правду мне рассказал мама: она родила меня в лесу, куда они выехали с отцом прогуляться. Отец принял меня — за что я начала уважать его ещё больше, чем раньше. Мимо походила ведьма — мама призналась, что она чарами вынудила сделать её крестной.
«Она была такой красавицей, Люси! — прошептала мать, королева Абигайл. — Её чёрные глаза сжигали тёмным пламенем, пугали странные для молодой девушки седые волосы. Если бы она не была ведьмой, боюсь, твой отец сделал бы её своей любовницей! Она взяла тебя в руки, вымыла в ручье… Что-то долго шептала…А потом отдала мне тебя и ушла своими колдовскими путями. Мы опомнились только, когда она скрылась. Отец проклинал меня, себя, чары. И поклялся никому не говорить, кто тебя крестил. К тому же эта странная церемония совсем не была похожа на крещение».
Итак, Сэм теснил меня. Я впервые отказалась на грани поражения. И тут его громадный меч сбил с меня шлем. Естественно, мои волосы рассыпались — я не хотел стричься даже ради конспирации. К тому же — чтобы я сказала отцу? От изумления Сэм уронил меч и отступил.
— Это ведь девушка, девушка! — заорал он то, что и так было очевидно. Его крик подхватила чернь. Впрочем, народ орал восторженно, особенно женщины. Придворные дамы уронили веера, раскрыв рты. Позор или триумф?
— Это же принцесса! — заорал кто-то.
— Люси! Люси! — скандировали мои друзья. А мой братец упал в обморок. Отец громогласно заорал: — Турнир окончен. Ничья.
Я ожидала неприятностей и понуро побрела к нему. Прямо в доспехах — я знала, как он ненавидит ждать, когда сердится.
Я вошла в его покои. Чёрная мебель всегда наводила на меня трепет, почему-то ассоциируясь с гробами. Мрачные картины, гобелены.
Он поджидал меня в кресле, утонув в нём, хмуря седеющие брови, подпирая могучим кулаком голову.
Мне не было страшно — я боялась его презрения, как обычно, ещё с детства. Один его взгляд превращал меня в неполноценное ничто. Я боялась, что он не просто оттолкнёт меня, как обычно, а выбросит из своей жизни.
— Садись, — тяжёлый голос упал, как топор палача, отсекая мою бедную повинную голову. Я неловко села в кресло напротив, сжимая ладонями подлокотники. Множества побед на всевозможных турнирах вроде бы и не было, я снова возвращалась в прошлое, становилась жалкой малышкой, плачущей перед сном, наедине со своим горем.
— Он тебя не поранил?
Я поправила лезшие в глаза длинные волосы: — Нет.
— Я помню твою первую битву и твою серебряную лилию. Почему ты не взяла золотую? Ты имела на это право.
Я всё ещё старалась не смотреть ему в глаза:
— Ты бы меня узнал. И запретил сражаться. Выгнал бы с позором… и всё такое прочее…
Я про себя облегчённо вздохнула: кажется, отец на меня не сердится. Во всяком случае, казнить не велит.
Он поднял на меня усталые глаза разочарованного человека в коричневых старческих мешках. Я ощутила громадную любовь, такую сильную, что заболело сердце. Любовь, обычно смешанную с горечью и разочарованием. — Как тебе это удалось?
— Что именно?
— Стать… рыцарем. Ты ведь настоящий рыцарь? Тебя посвятили? То, что тебя хорошо обучили, это я заметил. Кто был твоим учителем?
— Геральд.
Он усмехнулся: — Понятно.
— Он меня и посвятил в рыцари.
— Откуда в тебе подобная сила, которой никогда не было в Себастьяне?
«Ну вот, опять, словно я отняла её у братца!» — с тоской подумала я. «Будто я ограбила этого кретина!»
— Не знаю, — искренне отозвалась я. — Понятия не имею.
— Ты хорошо сражалась. Ты прошла отличную школу!
Мой отец, король Трор, задумчиво цедил слова, явно пребывая в растерянности; никак не мог определиться со своим отношением ко мне и моим поступкам. Мне даже стало его жаль, И я на какой-то миг почувствовала себя виноватой. Затем услужливая память напомнила о днях одиночества, оплакиваемой любви и отцовского равнодушья, и вина исчезла. Я подумала: «Какого чёрта!»
Я твёрдо решила: если отец вновь попытается насильно затянуть меня в тугой корсет и пышное придворное платье — я сбегу. Назад пути не было.
— Хорошо. Будь рыцарем. Слова давались ему с усилием: — Но знай: за тебя я буду переживать гораздо больше, чем за Себастьяна! Он безнадёжен, — король оскалился. — Зато он станет прекрасным правителем, он хороший дипломат, а это иногда гораздо важнее рыцарских подвигов. Кто-то должен держать людей вместе. Живи, как хочешь, — он устало махнул рукой. — Я не буду тебе мешать.
Это была победа, но…с горечью поражения. Отец словно махнул рукой на нас обеих: меня и брата. Как будто мы были двумя неисправимыми преступниками. … Но потом я поняла: женщина — не рыцарь, а рыцарь — не может быть женщиной. Семья, дети — это не для рыцарей. Да, у них есть прекрасные дамы, жёны, девки на ночь. Но, не это главное. Они лгут своим любимым, потому что больше всего любят… турниры, битвы, подвиги. А я решила не лгать… Я не могла лгать Этьену!
… Любовные игры рано или поздно заканчиваются беременностью. Я это знала…но, не осознавала… Когда нежные руки Этьена гладили мои руки, мою грудь под лёгкими складками платья. Да, с ним я снова начала позволять себе роскошь носить платье. Но я не расставалась с мечом — напоминая себе, что я — рыцарь, а не женщина.
Мы гуляли по лесам, целовались под луной, сливались в одно целое: на кровати с шёлковым балдахином, на тёплых травах, в озёрах, в садах под сенью роз… и я забеременела. У меня был только один способ избавиться от ребёнка…
… Рыцарь Альтаир ненавидел меня — я ему отказала. Не понимаю, зачем он вообще захотел на мне жениться — мы почти не общались и редко виделись. Возможно, захотел королевской власти? Возможно. Такой красивый, сильный мужчина, смелый воин… За ним бегали прекрасные дамы… Впрочем не важно. Я отказала — смертельно обидев его. Я угадала его состояние по бешенным глазам. Он хотел меня убить. Я вызвала его на поединок. Привычный гул толпы — музыка ристалища, тяжесть лат, меча в руке. И Альтаир… грозный, как тёмный маг, с безумными, воспалёнными глазами. Он был бледен. Он шатался и споткнулся об камень, едва не упав.
Как я и предполагала, Альтаир оказался сильнее меня. Его удары сыпались с безумной силой, рождённой яростью.
«Выплесни её и тебе станет легче!»
Я теряла силы, боль пронизывала тело, и вот, долгожданный удар в живот. Резкая боль, словно меня пронзил меч. Я испугалась — вдруг на самом деле пронзил. Кровавый сумрак. Альтаир переступил через моё тело и ушёл. А я потеряла ребёнка.
Все мне сочувствовали, даже отец. Он не понял, хоть сам предсказал мне такую судьбу. Даже Этьен не понял. Он сделал мне предложение, сказав: «Я хочу всегда тебя защищать. Ты должна бросить эту нелепую игру в рыцаря!» А я пережила ещё одну страшную боль — душевную: я отказала и ему. Любимому. Как тяжко мне было! Может быть, тяжелее, чем добровольно пойти на выкидыш. И он ушёл — зализывать раны, топить боль в вине. А я так не могла -не умела, не любила. Я взяла меч и пошла фехтовать. Это всё, что у меня осталось. Моё умение, моя сила, моя слава.

***

— Доброе утро, Наташа, — голос Арагорна вывел меня из болезненной полудрёмы. Кажется, я начала заболевать: в горле першило, голова болела. Мой светлый рыцарь стоял на пороге купе, заглядывая внутрь. Другие девочки заулыбалась, Светка — у дрянь! — закутавшись в простыню, помахала ладошкой, стараясь показать как можно больший кусок полной груди, и, как можно скорее уронить свою стыдливую завесу.
— Девочки, — он нахмурил такие обворожительные брови, поглядев на часы, — через двадцать минут мы прибываем, а вы ещё дрыхнете. Одевайтесь.
Из-за его плеча выглянул красивый худощавый парень с зелёными глазами и белокурыми локонами. Да, он был прекрасен, но, на фоне Лёшки просто не смотрелся. Я вообще не могу представить, кто мог бы сравниться с его сильным и таким сексуальным телом, огромными, пронзительными чёрными глазами, иссиня чёрными волосами и смуглой кожей. Рядом с Арагорном они все казались ненастоящими, блеклыми, не живыми.
— О, вы тот самый знаменитый актёр! — вскричала Светка — я поморщилась от её визга. Она подскочила на полке, наконец-то найдя веский повод уронить свою дурацкую простыню. И с сияющими глазами протянула руку красавчику, не стесняясь выставленных на показ полных полушарий груди.
— Бесстыдница! — Лёша ласково завернул её в простыню. — Сейчас сентябрь, ещё просудишься, крошка!
— Кажется, я тебя знаю, — я и вправду его узнала. — Андрей Соловец, не так ли?
Светка прыснула: — Его имя известно всем! Ты не оригинальна, дорогая. Его все знают.
Актёр совершенно не обращал внимания на Свету. Он смотрел на меня.
— Да, я вас тоже помню. Мы познакомились на чьём-то дне рождении. А в конце праздника, когда все напились, я провожал вас домой.
— И читал мне Есенина, выдавая его стихи за свои! — я засмеялась. И тут же закашлялась. Надрывно, болезненно, долго. Я схватилась за горло, словно задыхалась.
— Натали, что с тобой? — Арагорн наклонился надо мной. — Ты случайно не простыла?
— Боюсь, что простыла. Но я выдержу! К игре я буду готова!
Он только покачал головой. Я знала, что он не любит меня — но Лёша всегда обо всех заботился. Его команда могла быть спокойна — все организационные вопросы он брал на себя, заботился о здоровье своих ребят. Его аптечка всегда была набита доверху.
Его широкая ладонь коснулась моего лба: — Да, дорогая, у тебя температура. Хорошо, что я всегда ношу с собой небольшую аптечку… на полрюкзака. Сейчас я принесу «Колдрекс» и попрошу кипятка у проводницы.
— Ты что, специально заболела, чтобы привлечь его внимание? — Светка ухмыльнулась, поправив светлые волосы, падающие на её круглое, простецкое лицо. И эта типичная крестьянка играет роли знатных дам! Она села, свесив толстые ноги, пошло ухмыляясь. — А ты садись со мной, Андрей. Не стой в дверях — простудишься. На моей полке ещё очень много места.
… Я вошёл, робко присел на край полки. Девушка Света начала переодеваться, абсолютно меня не стесняясь, а ещё и лукаво кося голубым глазом. Но я смотрел только на Наташу Ковальчук. Я не мог оторваться от её синих глаз — по-настоящему синих — чёрных локонов, словно шелковистых змей, вьющихся вдоль тонкого, чересчур идеального бледного личика. Я вспомнил, как встретил эту богиню на дне рождении… да, каких-то толкинистов. Тогда я относился к ним презрительно. Эти грязные, грубые, самоуверенные придурки, сидящие на полу так же охотно, как и на диване, главное, чтобы в руках было спиртное. И тут я увидел её… на полу. В кожаных чёрных штанах и коротеньком топике. Она смеялась и пила пиво. А на её шее, ушах и пальцах сверкало настоящее золото. Принцесса среди черни. Принцесса, обожающая чернь!
Каким-то образом я ухитрился с ней познакомиться, несмотря на то, что уже тогда я был довольно знаменитым актёром, ей мои достижения были до лампочки. Это ещё больше подогрело мой интерес. Сумасшедшие фанатки, преследовавшие меня, изрядно надоели. Когда она уходила, все уже были пьяные, и я кинулся провожать Наташу, как только она направилась к двери. Я даже споткнулся об кого-то сидящего на полу и чуть не упал.
Всю дорогу я читал ей наизусть Есенина, Блока, цитаты из Булгакова, любуясь её прекрасным личиком в сиянии фонарей. А она меня не замечала.
Я был пылью под её ножками. Но всё-таки она же меня узнала! А значит — запомнила!
Вскоре вернулся Лёша с горячим напитком, сел на краю её полки, она радостно улыбнулась, протягивая к нему руки. Сердце защемило: почему, я не знаю.
***

Я осторожно пила тёплый напиток, обнимая Лёшу за плечи. В его глазах притаилась сосредоточенная тревога. Из-за меня? Неужели? А мне на самом деле было хреново. Так, что только врагу пожелаешь.
— Помоги мне одеться, мы ведь скоро прибываем, — прошептала я ему на ухо, чувствуя всё возрастающий жар в теле, сознание иногда выключилось, и я смотрела на мир хрустальными глазёнками младенца. Мир уходил от меня… всё дальше.
Известный актёр засмущался и вышел, когда Светка задрала юбку и начала поправлять трусы. А Лёшик нежно обнимая меня, помог приподняться и одеться.
— Ну какая игра в таком состоянии? — убивался он. — Тебя лечить надо!
С верхней полки спустилась Надя, странная девушка с выбеленными до седины волосами и чёрными глазами. Сочетание необычное, даже пугающее. Она молча подошла ко мне и положила узкую ледяную ладонь на лоб.
Я потеряла сознание, ощутив вспышку ужасной боли, словно мой череп раскололся на куски от внутреннего взрыва.
***

Как же мне надоели эти фанатки, трясущие перед глазами своими голыми грудями! Я выскочил из купе, как ошпаренный, но почему-то мне казалось, что я уходил не от этой вульгарной Светки, а чтобы не видеть её улыбки…направленной на Алексея. Через пару минут вслед за мной выскочила белобрысая красотка — сколько здесь красоток на квадратный метр! Я стоял возле окна, ожидая, пока Арагорн выйдет — хотел узнать о Наташином самочувствии. Не мог же я торчать там, перед её носом, когда был ей совершенно не нужен? Тревога за неё не давала покоя, истерзала душу, нервы мои стали ледяными остриями ножей, впивающиеся в мозг. Почему-то мне мерещилась её смерть, и, как я не уговаривал подсознание заткнуться — оно не унималось.
С горя я обратил внимание на незнакомую мне девушку. Она была в спортивных штанах и клетчатой рубашке, мельком глянула на меня и тоже уставилась в окно на живописные пейзажи.
— Ну вот, теперь Арагорн меня точно убьет! — поделилась она вдруг, поворачиваясь ко мне.
— За что? Кстати, как там Наташа? Надеюсь, ей лучше?
Девушка его словно не слышала: — Я только дотронулась до её лба, а она вдруг в обморок хлопнулась! Представляешь? — незнакомка говорила горячечно, словно в бреду. — Как он на меня глянул! Зарезал взглядом!
— Господи, что с ней? — воскликнул я, борясь с желанием схватить её за шкирки и хорошо потрясти. — Так Наташа в обморок упала? Господи, а тут где-то есть врач? Где мы его возьмём в этой глуши?
— Не волнуйся: Арагорн всё устроит. Он всегда всё устаивает… — дьявольская ухмылка обнажила странно острые зубки.
Меня охватило необычное ощущение узнавания, словно я где-то уже её видел. И впечатление было… не слишком приятным.
Я вдруг увидел два обнажённых тела, катающихся в прелой осенней листве: волосы девушки отливают перламутром, но на любовника она не смотрит. Будто думает о чём-то своём. У девушки было лицо этой самой красавицы, которая смотрела на сейчас на меня и насмехалась.
Моя бурная фантазия меня изумила: наверное, от волнения у меня уехала последняя крыша.
— Кстати, меня зовут Надя, — вдруг представилась она. Мы раньше не встречались?
— Не знаю, может быть.
К тому же и я ощутил жар. Я пылал, как свечка.
— Похоже, и у меня поднялась температура, — заметил я, тоскливо вздыхая. — Может, это вирус какой-то? Грипп, например? Но, думаю, что мы не встречались, я бы вас запомнил. Но, если хочешь, можем начать знакомиться! — пошутил я, силясь улыбнутся. Меня шатало, казалось, что окна начинают пульсировать, как сердце. Окна превратились в огромные глаза, разноцветные, громадные, любопытные и… ледяные, словно искусственные глаза страшной куклы.
Видение продолжалось — я увидел на фоне этих безумных глаз чужую белую ладонь, неумолимо приближающуюся ко мне. Она столкнулась с моим лбом со странным, чувственным хлопком.
— Да, и у тебя температура! — услышал я издалека, из другой галактики чей-то озабоченный голос. Затем все ощущения погасли, словно я умер.
***

— Знаешь, ты какой-то зелёный, тебя в детстве лягушки не кусали? — сочувственно заметил Боромир, хлопая меня по плечу, — я подпрыгнул от неожиданности.
— Что? — я растерянно оглянулся, увидел залитый бронзовым, осенним солнцем вокзал, большие кучки толкинистов с громадными рюкзаками. Они занимались любимым делом — тусовались. Дым первых утренних сигарет, озябшие в вагонах пальцы сжимают пластмассовые стаканчики с кофе.
«Хорошо, хоть игровые костюмы ещё не напялили… На радость публики», — подумал я.
— Скорая приехала. Платная. Ребят погружают.
— Ребят?!
— Ну, ещё заболел актёр. Интересно, каким образом Наташка его заразила? — толстяк глупо хихикнул, но заткнулся под моим грозным взглядом.
— Получается, что игра отменяется? — спросил я с неожиданным облегчением. Словно отменили неприятный экзамен. Боромир лишь пожал плечами: — Во всяком случае, костюмы нам подарили. Твой — вообще просто отпад! Его и настоящий Арагорн бы не постеснялся надеть! Да на фестивалях ты станешь звездой! А твой меч — я просто в него влюбился! И мой тоже неплох, словно настоящий. Даже если эту дурацкую игру отменят, мы не много потеряли. Вот только фильма жалко — классно было бы в кино сняться! Гостиница на неделю уже оплачена, в столовой нас тоже уже ждут, — он лукаво ухмыльнулся, став похожим на плутоватого монаха, продающего индульгенции. — Так в чём печаль? Попрыгаем по горам, попьём целебной минеральной водички… Отдохнём, блин! Есть актёр, нет актёра — это нам кайфа не собьёт!
Его доводы постепенно улучшили моё настроение: — Ну что ж… где наша электричка?
— А эти двое… пусть хоть поженятся в больнице!
— Не говори!
Мы расхохотались.
— Иди, собирай ребят в одну кучу и пошли. Кстати, тут прекрасные церкви. Я покрутил головой. — Есть где глазам разгуляться! А горы! А воздух! Я несколько раз шумно вдохнул и выдохнул. — Похоже мы действительно здесь неплохо отдохнём.
— Конечно! — Боромир был полон энтузиазма. — К тому же, для нас арендовали относительно безлюдную базу отдыха «Горное ущелье» для игры. Кто нам мешает сыграть по-своему? — лукаво произнёс он.
— Эй, Мастера игры, ко мне! — зычно закричал я в толпу друзей: Гендальф и Король эльфов сразу подбежали ко мне, как верные собачки. Я обнял их за плечи, ощущая бурную радость, сравнимую только с эйфорией от десяти бутылок пива и хорошей драки после них. — Ну-ка, друзья, слабо написать сценарий для новой игры?
… Постепенно им передалось моё с Боромиром возбуждение. Электричка должна была проехать долгий путь, в течение трёх часов у нас было много свободного времени для подготовки нормального сценария, а впереди — оплаченная спонсором неделя! Я гнал мысли о заболевшем актёре, ради которого спонсор и раскошелился. В конце концов, я ведь не такой дурак, чтобы сообщать спонсору о его внезапной болезни? Сначала надо было воспользоваться случаем и сыграть.
— Итак, господа рыцари, — я обнимал худую спину молодого Гендальфа и полную — Боромира. — Орки у нас есть, эльфов мало, но это даже слава богу, обычно их больше всех, есть несколько магов… полно рыцарей… За это нужно выпить!
***

В «Горном ущелье», нахально развалившемся на плоской горной вершине, их встретили с распростертыми объятиями. Хорошенькая блондинка в длинном коричневом платье с мученическим видом сверяла их паспорта со списком, набранном на компьютере; силясь при этом приветливо улыбаться.
Её явно нервировало горячее дыхание толкинистов, столпившихся вокруг стола — крошечного островка в людском море.
— Ребята, а ну-ка отойдите! — скомандовал Арагорн, расставляя руки и отступая назад. — Вот там отличные кожаные кресла — можете посидеть. А лучше: идите на свежий воздух и дышите им вволю!
Девушка взглянула на него с благодарностью. Арагорн решил этим воспользоваться: — Девушка, просите, что отвлекаю, а спонсор уже приехал?
— Спонсор? — девушка с радостью отложила ворох паспортов. Её чистенькое, немного простонародное личико с большими серыми глазами и вздёрнутым носиком недоумённо скривилось: — Какой спонсор? У меня нет спонсора! К сожалению… Был бы, я бы тут в глуши не сидела, а по Канарам разъезжала!
— Наш, который за всё заплатил. За всех нас.
— Ах, ваш… Нет, его здесь нет. Деньги высланы по почте, список отдыхающих, то есть, всех вас — по интернету. Она обворожительно улыбнулась. — Обычно в сентябре наша база пустует, это в Крыму бархатный сезон. Лично у вас, Алексей, будет номер «люкс». Она заглянула в список и нахмурила тонкие, словно солнечные лучики, бровки. — А два других «люкса» предназначены для Наташи Ковальчук и Андрея Соловца, где их паспорта? Или они приедут позже?
Лёша совсем не хотел врать: — Наверное. Извините, — быстро переменил он тему, ощущая неловкость, — а обед скоро или мы его пропустили? Понимаете, ребята голодные, мы и не позавтракали толком.
— Обед в три часа. А вы правда мечами фехтовать умеет и друг друга палками бьёте? — с жадностью спросила она, наклонившись к нему через стол. Ему был знаком этот нездоровый интерес обычных людей к толкинистам.
— Правда, — усмехнулся он.
— И у нас играть будете? Вы ведь за этим и приехали, правда? Знаете, а я ведь Толкиена тоже люблю. Её глаза засияли: — А вы кто по игре? Какое у вас игровое имя?
— Арагорн.
— Вот здорово! — с детским восторгом воскликнула она. — А Арвен тоже есть? Она красивая?
— Не хуже настоящей, — тоже брюнетка. Да, она очень красива.
— Здорово! Вот ключи, — она протянула целую кучу ключей с номерами на брелках. — Три красных номера — это ваши люксы. Возле корпуса стоит стэнд с картой территории. Это чтобы вы не заблудились. Приятного вам отдыха! Если будут вопросы… Она помедлила, прикрыв глаза золотым веером ресниц, — или предложения, заходите. А вечерами я в баре работаю.
Лёша расплылся в улыбке: — А что вы ещё умеете?
***

Лёшик, а зачем тебе двуспальная кровать? — хитро усмехнулся Боромир, нагло разваливаясь на его кровати.
— Как это зачем? А вдруг ко мне женщина на ночь забредёт? Не на полу же ей спать!
— Ага, ты же рыцарь, — поддел Боромир, мерзко хихикая, — уступишь ей самую мягкую часть постели. Когда пить будем?
— Вечером, в баре. Мы ж не алкоголики — днём пить. Никто больше не заболел? Всё-таки вирус…
— Не, народ живой, бодрый и хочет палками драться до оргазма! Нам уже палатки напрокат приготовили, спальники классные! — с энтузиазмом восклицал он. — А ты ещё леса не видел! У, какой там лес! Заблудится по-настоящему можно! А водопад? Я только один раз такой поток видел — когда кухню залил по пьянке. А ты чего в комнате безвылазно сидишь, да ещё с таким паскудным выражением на морде?
— Да как тебе сказать, друг мой сердечный… плохо мне. Кажется, я тоже заболел. Температуру мерил — 39 и 5.
— Ну вот, приехали! На тот свет… без остановок, — с досадой протянул парень, ударив кулаком по одеялу.- Как же это тебя угораздило, друг?
— Да не волнуйся! Игра всё равно состоится. Недаром мы сценарий писали, пока на электричке ехали, — проговорив эти слова, Алексей вдруг зашатался и упал на пол. Постучав, к ним вошла Надя в небрежно застёгнутом халате. Увидев валяющегося на ковре Арагорна, вскрикнула, уронив бутылку с пивом.
— А, это ты, хорошо, что пришла, помоги его до постели дотащить, — сказал расстроенный Боромир, подбегая к другу. Он побелел, почти как упавший в обморок приятель. Блондинка Надя без лишних вопросов подбежала к упавшему, и они дотащили его до постели и свалили его на неё, как куль муки.
Надя с окаменевшим лицом дотронулась ладонью до его лба: — Кипяток!
— И что нам теперь делать? — в отчаянье воскликнул парень, топнув ногой. — Без Арагорна я играть не буду!
— Пойду, врача позову, должен же здесь хоть какой-то врач быть! — проговорила девушка, с облегчением убегая.
В коридоре она столкнулась с некрасивым, слишком худым мужчиной: — Извините.
— Ничего. Куда вы мчитесь, девушка? Что-то случилось?
«Девушка» от отчаянья выложила незнакомцу все трудности, с которыми столкнулась её компания толкинистов.
Он выслушал её внимательно, не перебивая и ничему не удивляясь.
— Понятно, а я агент актёра Андрея Соловца. Я только что приехал, хотел узнать, как проходит подготовка к игре.
— Так что, всё отменяется? — с грустью пробормотала она, поправляя распахнувшийся на бегу халат. — Так жалко.
— Мне интересно другое: что вы здесь делаете, Фея фей? — странно улыбаясь, вопрошал он, пронзив её брильянтовым взором.
— Что? Ах, вы имеет в виду моё игровое имя? — произнесла Надежда, ничего не понимая. В словах агента ей послышался двусмысленный, какой-то неприятный намёк.
— А вы не помните? Впрочем, пока никто из них ничего не помнит. Фея фей сыграла решающую роль в уничтожении своего прекрасного мира… Она дала невероятную силу Люси, послала Этьена с поддельным письмом от чёрных магов к белым, таким образом спровоцировав войну, довершившую гибель Мира. К тому же она же, белокурая стерва, — глаза незнакомца засверкали белыми молниями, Надя коротко вскрикнула и вжалась в стенку, глупо ухмыляясь и вытаращив глаза, — продала снотворную траву Альтаиру, и, под видом служанки дала дураку ключ от покоев Люси. А затем внушила ему сделать идиотское предложение принцессе, которую он обесчестил. Неплохие подвиги, Фея фей? Вы должны ими гордиться! — с горечью говорил мужчина. — А вы помните что было дальше? Обиженный Альтаир, самый сильный рыцарь того мира, которому принцесса Люси, конечно же, отказала, перешёл на сторону орков… И началась заваруха. Ой, что тогда было! Сколько крови пролилось из-за парочки идиотов… и идиоток.
— Вы о чём? — дрожащим голосом спросила Надя, прикидывая, не заорать ли дурным голосом: «Караул!» Благо, мужчин поблизости, в соседних комнатах было полно. Хватило бы и для усмирения самого буйного маньяка.
— Сценарий читать надо было, стерва! — он швырнул ей в лицо стопку листков. Оглушительная бумажная пощечина — листы распались по ковру.
Внезапно сам собой в коридоре вспыхнул электрический свет, осветив безобразную сцену. Увидев его глаза и выражение лица, в котором воедино сплелась мука, бессильная ярость и боль, она закрыла лицо ладонями и начала тихо плакать.
— Игра не отменена, — совершенно другим, абсолютно спокойным голосом, будто ничего не произошло, произнёс он. — Собери листы, прочти сценарий, твоя роль одна из главных, Фея фей, — с грустью и усталостью произнёс мужчина, удаляясь. На полпути он обернулся: — За врачом я схожу сам.
***

Белокурая девушка, словно в трансе, собрала листы, рассыпанные по полу, закрылась в своей комнате и упала на кровать. Слёзы душили её, непонимание, стыд, неведомая жгучая боль, обида — выворачивали мозг наизнанку.
Поплакав, порыдав, она вдруг успокоилась и захотела спать. Дрёма обволакивала, как защитный кокон.
«Опять не будет снов. А, может, я их просто не помню? Ведь так не бывает, что людям не снятся сны? Или бывает? Откуда этот псих знает моё игровое имя и почему так зол? Ну да, в сценарии я почти демоница… Но это же — просто игра! А, пёс с этими тайнами — я буду спать! А потом — сыграю. Проще было бы смыться от греха… ха-ха. От грехов, как и от себя — не убежать. Но я — останусь. Я хочу увидеть конец».
«Конец».
Сердце тревожно трепыхнулось, как птица, которой откручивают голову.
Новый поток слёз. Но уже во сне.
Утром Надя увидит мокрую подушку и удивится. Ведь плакала Фея фей.
… На самом деле я не хотела. Честное слово! Ну кто действительно может хотеть гибели собственного мира? Правильно, тот, кто ненавидит себя и свою никчемную роль в мире. И, кто имеет возможности этот мир грохнуть. Я — имела, и я — себя ненавидела. Спрашивается, чем я была недовольна? Ах, если б я знала — самой бы легче стало… Хотя поводов у меня было — хоть отбавляй!
Родилась я в недобрый час и от недобрых родителей. Отец — белый маг, мать — чёрная. Ведьма. Родив меня, мать выбросила младенца в лесу, а отцу с самого начала было на меня наплевать. Он сидел и замаливал свой грех, не подумав, что бросить беззащитного младенца в лесу — грех гораздо больший, чем связь с ведьмой!
Кстати, мою мать сожгли… по личной просьбе папочки. Дескать, её существование отравляет ему жизнь и мешает очищению его организма от грехов.
Меня воспитали орки, и я возненавидела их всех: белых магов и чёрных, орков, людей и эльфов. Всем им в лучшем случае было на меня наплевать. Кстати, назвали меня эльфы. Однажды я удрала от орков — надоело питаться объедками и регулярно получать пинки и удары; да и жить в вонючих пещерах надоело. Я забрела в эльфийский лес. И заплакала от восторга. Высокие деревья, казалось, подпирали небо, как коричневые колонны, увенчанные малахитовыми листьями. Солнечные лучи пронизывали зелень, превращая траву и листья в изумруды. Ярчайшие в мире цветы сияли, иногда даже пели. Водопады струились со скал, шипящие струи воды устремлялись в озёра, словно в хрустальные бокалы. Царила тишина, нарушаемая пением птиц.
И тут я, грязная, оборванная девчонка, увидела влюбленную эльфийскую пару: прекрасные, словно божества, они держались за руки и пели…
Я ощутила себя убогой и ничтожной.
Вдруг девушка с золотыми волосами заметила меня и засмеялась, дёрнув спутника за серебряный рукав рубашки. Она показала на меня пальцем.
— Чья это такая грязная девочка? — сквозь мелодичный смех спросила она у своего голубоглазого красавца, обращаясь отчасти и ко мне. — Как ты думаешь, из какого болота она вылезла? Это же настоящая жаба!
— Люди так грубы и неопрятны, — печально заметил он, опустив голову, словно мой вид ранил его чувствительные глаза.
— Может, вымоем её в озере? — предложила она.
— Окунать эту грязнулю в чистое озеро? Аталинэль, не смей даже думать про это! — он содрогнулся от отвращения.
— Тогда давай хотя бы обрызгаем её водой, любимый, я сейчас упаду в обморок от вони! — девушка демонстративно зажала пальчиками носик.
Эльфы погрузили белоснежные ладони в воду и со смехом обрызгали меня. Вода была тёплой, но я чувствовала себя оплёванной, словно они брызгали на меня вонючим дерьмом.
Я стояла, застыв, как статуя, а вода, стекала с меня, грязная, чёрная, словно жидкая грязь земли после дождя.
— Я крещу тебя святой эльфийской водой и даю тебе новое имя: Фея фей, — с нарочитой серьезностью произнесла Аталинэль. Конечно же, она шутила. Издевались надо мной, несчастным ребёнком.
Они снова расхохотались и ушли, взявшись за руки по счастливым путям вечной жизни.
Их слова были насмешкой над маленькой, жалкой, голодной девочкой. И эта девочка запомнила глумливые слова на всю свою жизнь, никогда не забыла их, и не простила.
Назло им я таки залезла в то озеро, назло им я поселилась в эльфийском лесу. Теперь я ненавидела их красоту, всем существом осознав, что их лесной рай — не для таких как я.
… Подрастая, я стремилась к людям, они представлялись меня не такими надменными, как эльфы, не такими жестокими, как орки, не озабоченными делением маги на два цвета, как маги… Но, чуть не угодила на костёр.
Однажды я покинула эльфийский лес и направилась в сторону людских поселений. Подозреваю, что к немалому облегчению эльфов.
Я только вошла в первую попавшуюся избушку маленького села и попросила поесть…
С воплем: — Лесная ведьма! — толстая баба с глупым лицом выбежала из домика, перевернув стол с едой. Я подобрала хлеб и хотела уйти, но баба привела с собой мужчин с топорами. Не знаю, то ли они в данный момент рубили лес, то ли вооружились против меня… Я не стала выпытывать столь интимные подробности их жизни, а просто сбежала с краюхой спасённого из огня хлеба. Откуда огонь? Я попросту сожгла этот милый домик…Между прочим, без спичек! Но я знала, что теперь они всерьёз устроят облаву, и вернулась в эльфийский лес.
Но эльфы меня выгнали — я уже выросла. Ребенком они меня не трогали, из брезгливой жалости, а взрослую выгнали, — из брезгливого отвращения.
Зато эльфы подарили мне имя, а люди — помогли осознать свои колдовские способности. Итак, мне было четырнадцать, и я узнала, что являюсь ведьмой. К моим врагам прибавились белые маги, это я узнала очень скоро, когда они узнали про сожженный мною дом. Крестьяне, конечно, преувеличили. Я не сжигала всю деревню, я ведь не виновата, что огонь от той избы перешёл на другие избы! А то, что на убегавших из села людей напали волки — это просто совпадение! Такова, значит, их печальная судьба. Жаль, что несколько человек всё-таки выжило.
Они пожаловалась магам на появление новой ведьмы, и те тут же начали на меня охоту. Во главе с моим отцом.
… Низкий потолок, огромные толстые свечи, закопчённые балки, гирлянды сухих грибов — келья монаха — отшельника. Сухой мужчина, почти старец, стоял возле камина, протягивая к огню пальцы — птичьи лапы. Его лоб постоянно хмурится, собираясь в глубокие морщины. Острый профиль, состоящий из изломанных линий, казался вырезанным из дерева. Грубо, неумело, топорно. И это изваяние — мой отец. Арахус. Белый маг. Маг, замаливающий свои грехи в отдалённой деревушке.
Я оделась скромно — украла рясу у какой-то монашки. Расчесала волосы.
— Папочка! — я кинулась к нему на шею с порога, обняла. Слёзы потекли ливнем — я не играла! Я простила ему всё. — Папа, забери меня к себе! Папа, мне страшно в лесу. Папа, меня все хотят убить, а я ничего плохого не сделала… только один домик сожгла, маленький. Без жертв. Ну, они меня обидели, начали орать: «Ведьма, ведьма!» Топорами вооружились — а я не ведьма! Я же твоя дочь!
— Ты? — Удивление, паника, страх. Он смотрит в мои чёрные глаза, на мои белые волосы. Чёрные глаза — у ведьм, белые волосы — у белых магов, даже у молодых. Немудрено, что он запутался.
— Дочь?
— Да, я — твоя дочь! Ты меня забыл, зато я тебя не забыла…
— Нет, я не мог тебя забыть, — голос его стал сух и жалок. — Ты — мой грех! Зачем ты пришла? Я молился, — его руки потянулись к небу, — что б никогда тебя больше не видеть! А ты — пришла. Значит, — его голова поникла — мой грех не прощён.
-Я? Грех? Папа… за что? Я же хорошая, я тебя люблю! — снова потянулась к нему, но он отпрыгнул. Как кошка от собаки.
— Сгинь! Сгинь, нечистая сила! У тебя лицо твоей матери — шлюхи! Она соблазнила меня — я должен был её пытать, а потом — сжечь. Но я не смог. Её юное тело, — губы старика задрожали, — девичья грудь, алые губы… Я не смог. Я был уже не молод, моя жена умерла, давно, от родов. Мой сын — первенец и последний… как я думал, тоже умер спустя три года. У меня долго не было женщины. Неола воспользовалась этим. Она отдала мне свою невинность, но, не из любви, а защищая жизнь. Да, я преступник! — старик — теперь она увидела, что отец и вправду старик — ударил кулаком по деревянному столу, сбросив на пол глиняную тарелку, которая немедленно разбилась; старый седой кот с плутоватыми глазами кинулся доедать неожиданно доставшийся ему скудный ужин. — Но я искупил свой грех… Я всё-таки убил её. Но — поздно. Она родила… тебя. Мои люди нашли её слишком поздно — Неола успела от тебя избавиться. Я думал, что ты погибла. Я так надеялся! Но нет — ты жива! — старик горестно вздохнул.
— И ты отнюдь этому не рад? — я потрясённо уставилась на него, хоть где-то в глубине души была готова к подобному повороту событий. — Что, теперь ты и меня прикажешь сжечь?! — с горечью поинтересовалась я. — Отец, что такого сделала моя мать? Чем она заслужила ужасную смерть? Я кричала, от злости и бессилия. Что я могла сделать с его предрассудками, которые давно стали его убеждениями?
— Она колдовала!
— А ты, значит, не колдуешь? — недобро сощурилась я. — Совсем, совсем не колдуешь? Даже слова такого не знаешь?
— Я колдую по-другому!
Упрямого старика-фанатика я не могла переспорить.
— Уходи, пока я действительно тебя не сжёг, — устало произнёс он, падая на табурет, отодвигая ногой осколки тарелки; его лицо застыло, превратившись в безжизненную маску.
Я невесело засмеялась: — Смотри, отец дабы я тебя не сожгла! Я ведь могу… Но, не буду. Ты ещё увидишь гибель этого мира! Он мне не нужен, потому что я ему не нужна! Как тебе. И я его уничтожу! Прощай, папочка… живи пока.
… Я сидела на берегу тёмной реки, никто не знает, почему, но её воды всегда были тёмными, хотя она сама — чистая и вкусная. Река текла в каменистом, русле, и казалась мне тёмным мечом в серых ножнах берегов.
Её называют рекой Скорби, рекой Зла, хотя воды реки целебны. Но многие рыцари и даже эльфы умирали близ этих вод от ран, хотя могли бы спастись; суеверные дураки не желали принимать помощь от Тьмы. Ещё ходили легенды, что река впадает в Мир Теней, где обитают после смерти неправедные люди, орки и прочая нечисть. Говорили, что, выпив тёмной воды, ты отдаёшь душу на служение Зла…
Не знаю, мне было всё равно — я умирала душевно. И я спокойно напилась чёрной воды, собственно, только ради этого я и пришла сюда. Сзади меня чёрными головешками высились громадные деревья — я их сожгла, пробуя свою силу. Я помнила экстаз, когда я поджигала их своими чарами — уродливые тени плясали со мной в ночи — а потом я вызвала дождь и вода погасила пожар. Стук капель пробудил меня от грёз, я пришла в себя, встала и пошла дальше.
Мой путь только начинался.
… Не знаю, правду ли говорят про чёрную воду, которую я пила. Я бросала вызов неведомым силам — мне было безразлично. Всё. И моя жизнь, и моя судьба. Душа тоже давно мне надоела! Мои корни отрезали — я не могла прижиться в этом мире.
Я шла вдоль русла мёртвой реки, шатаясь, как больная. Мне хотелось в ней утопиться. Но… мой путь только начинался. Путь: долгий, страшный, полный горечи и страха. Обмана, предательства.
Я чертила в голове планы, обдумывала способы мести. Я действительно хотела уничтожить свой мир!
… Через год, конечно же, не случайно, я встретилась с рожавшей королевой и окрестила её дочь. Неправда, что я дала ей силу, но, я направила девочку на путь, нужный мне. Я исказила её судьбу. Да, после чёрной воды мои силы неизмеримо возросли. Мне не хотелось думать, что я оставила взамен. Ведь даром ничего не даётся, тем более — сила. Может быть душу, быть может — свою судьбу.
… Я встретила Альтаира в каком-то кабаке, где он пил, как сумасшедший, яростный, как медведь, не обращавший внимания на местных шлюх, липнувших к красивому и сильному рыцарю в дорогой кольчуге, сделанной из гномьего серебра, которое было даже прочнее, чем гномья же сталь.
— Можно? — я села с ним рядом. Обычно я одевалась в белое, и играла роль белого мага, а иногда, чёрного. Повинуясь капризу или обстоятельствам. Я не могла позволить себе быть убитой, не отомстив. Не окончив до конца мой сумасшедший план.
Сейчас я была в обличии обычной женщины: серый плащ, словно туманное облако, скрывал мой лик от других посетителей.
Он безучастно кивнул, почти не заметив меня, тупо уставившись на свою кружку, словно на дне её хотел прочесть свою судьбу. Ну, с кофейной гущей у него бы получилось, правда, если уметь видеть, а не просто смотреть.
Я не могла отвести от него взор — ведь именно он был одной из самых главных фигур моего плана, хотя, конечно, и не подозревал об этом. Вопреки расхожему мнению, ведьмы не умеют читать чужие мысли, да и белые маги тоже. Но мы проницательны, умеем читать по лицу, по движениям, по словам, пусть даже лживым, вылавливая правду, как умелый рыбак — рыбу. Я видела, что он почти готов. Во всех смыслах этого слова. И сейчас явно обдумывает смертельный подвиг или долгий поход в никуда. Мечется на краю пропасти, ещё не зная, стоит ли туда прыгать, или же немного подождать. Я должна была его подтолкнуть. В нужную мне сторону, конечно.
Серебряный обруч сдерживал его длинные волосы, чистые и ухоженные, не в пример сальным прядям простых воинов; вышитый серебром чёрный плащ, скрывающий серебристый блеск кольчуги. Меч — тяжёлый, двуручный — также изделие гномов, его серебряная рукоять блистала за поясом в потемневших от времени — и вражеской крови — ножнах.
Тёмный рыцарь, притворяющийся светлым даже перед собой, как я притворяюсь белым магом.
Я улыбнулась, для всех остальных посетителей и внимательного бармена играю роль потаскушки. Бармены из-за скуки смертной часто невольно становятся шпионами.
— Благородному, знатному рыцарю, такому, как ты, не пристало посещать подобные места, — заметила я, невольно любуясь его волевым, красивым лицом с немного крупноватыми алыми губами, чёрными глазами; прямой нос, высокие скулы, сильное, крепкое, быстрое тело. Тело здорового, красивого животного.
— Я лишь слуга… хотя и принца, моё имя — знатно, но, я… едва ли заслуживаю его. Хотя это не важно. Больше ничего для меня не важно! Всё потеряло значение… — он скорее разговаривал сам с собой, чем отвечал мне.
«Отлично! Рыбка уже открыла пасть, чтобы заглотить крючок с наживкой!»
Он повернулся ко мне, взяв себя в руки, спокойно глянул мне в глаза — его я могла бы любить… Но он меня — нет. Я уже заколдовала Альтаира, «наградив» безответной любовью к принцессе Люси, ещё не зная его. Я даже немного пожалела о преждевременных чарах… Но решила, что так будет лучше — полюби я его, я бы не отпустила его к другой! И мой план бы провалился.
— Я вижу: ты в кого-то влюблён, — я взяла его ладонь. Взглянула на пересекающиеся линии, напустив на себя таинственность.
По линиям руки колдуны тоже не умели читать — потому что будущее там не было написано. Но это средство годилось, чтобы подчинить себе простаков. Внушить им то, что нужно. Я продолжала вглядываться в бессмысленные переплетения линий, — да, я вижу: она знатная дама. Очень красивая… почти, как я, — не удержалась я от сарказма.
Он усмехнулся. — Может быть. Когда любишь, не сравниваешь.
— Она брюнетка, — я решила сразу же положить его на лопатки, — её зовут… Я лукаво склонила головку набок: — Сказать?
— А можешь? — Он недоверчиво глянул в мои глаза, ища подвоха. Но разве может мужчина прочесть что-то в женских глазах? Особенно в глазах ведьмы — только черноту. Чёрные воды проклятой реки, которая, по легенде, относит души в дар Тёмному богу, нашему покровителю. Почему-то у всех ведьм действительно чёрные глаза… Но, такие глаза бывают и у обычных женщин, даже у принцесс… Бедным инквизиторам очень трудно… Выбирать жертв для своих костров.
— Могу. Но стоит ли произносить это имя здесь?
— Я тебе верю… не надо. Лучше молчи… пока я тебя не убил!
— Хочешь ею овладеть? — я наклонилась к нему близко-близко, произнося последние слова хриплым полушёпотом. Со стороны это выглядело, как интимное предложение падшей девицы богатому рыцарю.
Он забрал у меня руку, которую я продолжала сжимать.
— Это невозможно, — печально сказал Альтаир, отпивая крупный глоток из почти опустевшей кружки, — у неё уже есть любимый.
— Я могу сварить усыпляющий напиток. Хочешь? А служанку подкупить нетрудно. И… ты в её спальне. А она беспомощна.
— Думаешь, это так легко? — он с тоской и некоторым отвращением глянул в мои чёрные глаза, впервые заподозрив мою сущность. Но ему же было всё равно. Рыбка заглотила крючок с приманкой, а я — подсекла. — Слуг столь знатной особы не легко подкупить, потому что в случае провала они попадут на костёр, как еретики. Кто же пойдёт на такой риск? Тем более… они хорошо получают и рассчитывают на её старые платья и надоевшие украшения. Нет, это невозможно! И… бесчестно, — неуверенно добавил он.
Мужчина был охвачен настолько сильной страстью — я постаралась — что такие слова, как честь и бесчестье перестали играть для него какую-либо роль, хотя раньше служили эталоном поведения.
— Я даю полную гарантию… что служанку окажется подкупить очень легко… — шептала я, обняв его за плечи. Он не сопротивлялся, позволяя мне играть на публику. Он вообще почти перестал соображать, живя только жгущей его изнутри страстью. Право, ему было бы легче, если бы его заживо сжёг дракон.
— Откуда ты знаешь? — он всё ещё колебался, не относился к моим словам серьёзно.
— Потому что это я… служанка принцессы Люси, — последние слова я прошептала еле слышно, коснувшись губами его уха. — И я готова помочь страждущему. Не веришь? Приходи в полночь к чёрному ходу под большим дуплистым дубом, где она тебе отказала. Где она высмеяла тебя, самого сильного рыцаря этого мира! А я тебя проведу в спальню принцессы… я передам тебе ключ от её дверей! Она будет спать — в вечерний чай я подсыплю ей снотворный корень. И… тогда… ты сможешь ей отомстить! Овладеть. Решай же, Альтаир, ибо этот шанс — единственный.
***

Проснулась я с ужасной головной болью. Будто всю ночь гуляла, пила и дралась. Во рту всё высохло, как в пустыне. Я с трудом встала, глянула в окно: серое небо, не поймёшь, день или вечер. А может и утро. С таким туманом… или снегом… хрен разберешься. Натянув на ночную рубашку тёплый халат, я побрела в коридор, шаркая тапочками.
Никого не было. Я походила, постучалась в разные двери: никого.
Так горько и обидно стало на душе: ушли, сволочи, а про меня и не вспомнили! Потеряли и спокойно ушли, негодяи!
В коридор вышла какая-то женщина в белом, включила свет и начала деловито мыть пол.
— А моих друзей вы случайно не видели? — обратилась я к ней в отчаянье.
Женщина разогнулась и пожала плечами, сохраняя всё то же неживое выражение лица: — В столовой они, наверное. Сейчас ведь обед.
Я вышла на улицу в чём была: пусть им станет стыдно! К тому же я ощущала такое пронзительное одиночество в этом коридоре, с женщиной, мало отличимой от мебели, которая являлась просто продолжением коридора, что не могла там оставаться. Тишина обступала, как немые враги, и пыталась задушить.
В столовой я увидела Арагорна: бледный, как мел, он пытался есть. Причём, с таким видом, будто обедом его угостил сам Борджиа.
Боромир его поддерживал, когда он начинал падать со стола. За его столом сидел этот странный псих, наоравший на меня в коридоре. Он ничего не ел, что-то пил, смотрел на Арагорна, как араб на еврея. С таким странным подтекстом. Остальные проводили время довольно весело, нацепив костюмы. Официантки, разнося подносы с едой, часто замирали на месте, откровенно глазея.
Ещё немного и автографы с телефонами начнут просить. А вечером в кустах отдаваться. Хотя… зимой… в кустах?
Я села рядом с Боромиром: — Привет, мне тоже плохо. Почему за этим столом собрались все больные и немощные? Кстати, когда игра?
— Дня через два. Когда Андрей с Наташей оклемаются, — ответил «маньяк», уставившись на меня, как доктор на пациента.
— Что-то вам всем плохо, — тихо заметил он. — Значит, конец уже скоро.
— Кому конец? — испугалась я. Милая официантка подбежала ко мне с едой. Я посмотрела на неё с отвращением — есть совершенно не хотелось — но попыталась запихнуть в себя хоть что-нибудь.
— Игре, конечно, — спокойно отозвался тот, скрещивая худые ноги. — А ты про что подумала? Про конец света, что ли?
Снова острый взор красивых серых глаз — слишком красивых для такого урода — пронзил меня насквозь, как клинок обоюдоострого кинжала.
— Почему это она должна скоро закончиться? Мы ведь ещё даже не начали! — проворчал Арагорн, смотря на нас мутными глазами. Поморщился и скривился. На еду смотрел с таким же отвращением и неприятием, как и я.
— У меня есть лечебный чай — он должен помочь, — заметил мужчина, — меня, кстати, Георгом зовут. После моего целебного чая вам точно легче станет!
— Давай его сюда, — обрадовался Алексей.
— Так вы же его пьёте, — со странной, с издёвочкой, улыбкой сообщил он нам.
Я и Лёша, как раз допивавшие свой чай, с ужасом глянули друг на друга.
— Я вам не Борджиа! — почему-то обиделся Сергей. — Вы мне ещё очень нужны. Допивайте, допивайте! Там самое полезное — на дне.
— Мышьяк, что ли? — фыркнул Лёша.
— Цианистый калий, — предположила я.
Если б мы действительно знали, что там было, то, возможно, предпочли бы яд.
***

Я давно уже так сильно не простуживался — потому как закалялся. Да и на Играх без закалки не выживешь. В осеннюю или весеннюю пору в лесу, в палатке… Да, я всегда обладал бычьим здоровьем, не в пример «чернобыльским» ребятам, чьи болезни можно исчислять толстенными томами медицинской энциклопедии.
Но всё-таки я заболел, как ни унизительно это для меня было. Но это не всё — меня беспокоила не болезнь. Точнее, на фоне этого беспокойства болезнь казалась несущественной мелочью. Я начал ощущать нездоровое влечение, даже ревность, к Наташе! Всё время представлял её с тем актёришкой… на соседних койках в больнице. И мне становилось больно, словно они там не от гриппа подыхали, а любовь занимались. Хотелось убить обоих. Иногда накатывала такая сильная ярость, что я сжимал кулаки и стискивал зубы, с трудом удерживаясь от желания завыть. Волком. Вот до чего я допил — лучше бы спился! Лучше бы в наркоманы ушёл, или в секту. Всё лучше, чем безумие, охватившее меня. Плюс ко всему мне хотелось убить Георга, Надю… и кого-нибудь ещё для компании. Что б им на том свете скучно не было.
Явно крыша уехала в заграничные края… может, от температуры? Может, это пройдёт? Хотелось бы верить.
И это ещё не всё! Как говорится: нет предела совершенству. Вчера я увидел сон, первый в моей жизни.
Это всё произошло, когда ко мне в комнату вошёл проклятый Георг… Иванович или Потапович, не помню.
Лежу я, помираю. Обычное дело. Боромир около меня увивается и убивается. Вот не ожидал, думал, что он только выпить со мной любит! Оказалось, что и я ему не безразличен. Врачиха зашла — я обрадовался: » О, я вас помню! Вы ещё за компьютером сидели в день нашего приезда, а ещё барменшей работаете… Так вы по совместительству ещё и врач? Ну, блин, даёте! Нет, я не в том смысле».
Мне удалось вызвать слабую улыбку на её озабоченном лице. Она мигом вставила мне градусник и напряжённо застыла на стуле. Боромир, сидя у меня в ногах, тоже напрягся.
«Я на самом деле окончила медицинский», — отвечала она. Сурово глянула на показание градусника, словно в лицо злейшего врага взглянула — значит, хреново. Плохи мои дела. Затем она измерила мне давление, плотно стиснув губы. Чтобы не дрожали?
Вижу, белая, как стена стала. Думаю — вот мне и каюк. Игру до слёз жалко стало, несыгранную.
«Боромир, назначаю тебя Арагорном», — прошептал я еле слышно. Кажется, температура подскочила до невиданных высот. Бредил я. «Сыграешь вместо меня, только хорошенько убей этих гадов! Чтоб снова не воскресли…» И тут уставился в глаза этого гада, Георга, неслышно вошедшего в мою комнату. Глаза у него действительно красивые, только неживые какие-то, словно алмазы. А всё остальное — детей пугать в роли Бабая.
«Альтаир!» — громко заорал он, почему-то назвав меня игровым именем. Докторша встала на дыбы, шикнула на незваного гостя, чуть ли не с кулаками набросилась — любят меня девочки! Затем что-то в вену мне вколола, или в попу — не помню.
«Каешься ли ты в грехах своих?» — не унимался придурок.
Боромир резко вскочил с кровати, схватил его за грудки, встряхнул, как ковёр, и понёс к двери. Друг!
И я провалился в бездну, не знаю, или от укола, или от температуры близкой к бесконечности.
И тогда на меня навалился сон, как кино на широком экране перед внутренним взором с чересчур сильной яркостью и громким звуком.
Я был в странном наряде, в чёрном и серебряном, в том самом, подаренном мне добрым дядей спонсором. Опоясанным мечом, готовым к бою. Я выхватил меч, взмахнул им над головой — какой театральный жест! — и куда-то поскакал по болотистым кочкам.
Рядом со мной с энтузиазмом бежали жуткие твари, явно мечтающие кому-то вцепиться в горло. Помесь крыс-мутантов из кашмарика Кинга «Ночная смена» и Зубастиков из другого ужастика с аналогичным названием. Эти тварюги тоже были с мечами, булавами с шипами и громадными топорами.
Я всмотрелся, куда мы бежим, — оказалось, навстречу людскому морю. А на заднём плане высился замок с развевающимся на крыше штандартом — белое поле с алым крестом.
«Скорая помощь?» — предположил я во сне. «Крестоносцы?» Среди рыцарей я заметил девушку, очень похожую на мою Наташу, но я точно знал, что там её зовут Люси. Она была очень бледна, сосредоточено сжимала огромный меч и гарцевала на белом коне. Мишень — закачаешься. Всё равно, что бегать в тёмной комнате с фонариком.
Ещё немного покрутив головой — экскурсия — я увидел небольшой, лысый холм. Там, изображая дерево, стояла… Надя в чёрном. Её белые волосы казались белоснежным плащом.
«Так, уберите баб из моего сна!» — заорал я про себя.
И проснулся.
Георг наклонился ко мне с беспокойством, держа чашку с горячим чаем и мёдом наготове, а докторша с Боромиром обтирали меня водой с уксусом, почти голого. Хорошо, хоть верный друг Лёша не дал снять с меня трусы!
Глаза Георга так странно смотрели на меня: с глубокой, нечеловеческой мудростью. Они, казалось, сверлили меня мозг до дна моей души.
***

— Игра! — проснулся я с приятной, согревающей мыслью, которая подкинула меня на кровати, как шило, вонзённое в подходящее место. Странно, но я был полностью здоров, словно и не болел недавно. — Урра!
Душ освежил тело и мозг, я быстренько надел костюм, радуясь, как ребёнок. Сценарий я выучил плохо, но ничего — буду импровизировать! Не боги горшки лепят!
Со странным чувством я выудил из шкафа свой игровой наряд. Почему-то он вызывал у меня прочные ассоциации с кошмаром, которые мне приснился. На миг он даже стал мне ненавистен, словно мне пришлось надеть костюм «Синей бороды». Я нехотя надел его.
Боромир радостно ворвался ко мне в своём «карнавальном» одеянии, направив мысли в прежнее радостно-возбуждённое состояние. Толкинист, он и в Африке модник! Его меч — здоровый, как у легендарного Ильи Муромца. Красивая кольчуга — что ещё рыцарю для счастья требуется? Правильно — игра!
— Я буду рыцарем, жаль, что в свите Люси, — мой друг скривился, словно чеснок проглотил. — Я буду драться против тебя. Это мне тоже не нравится. Извини, но орком быть я не согласен. Даже ради тебя. Ты не обижаешься? Обычно мы ведь сражаемся вместе… Кстати, как ты? Докторша только под утро ушла от тебя, шатаясь, но счастливая. Сказала, что у тебя полностью прошли все простудные симптомы — она никогда такого не видела. Кстати, тот самый странный дядечка, Георг, напоил тебя лечебным чаем.
— Со мной всё в порядке, — жизнерадостно ответил я. — Да ты же меня знаешь: я бы прискакал на игру в любом состоянии… даже если бы пришлось приползти. И, конечно же, я на тебя не обижаюсь. Это ведь просто роль. Я похлопал его по плечу — моя кожаная с металлическими пластинками перчатка отлично предохранила руку от кольчуги, я даже не ушибся.
— А тебе идёт твой прикид, выглядишь жестоко и мрачно. Словно рождён тёмными силами, — с пафосом произнёс Лёшик, сузив глаза, изучающее глядя на меня. Он обошёл вокруг меня, как вокруг манекена, наряжённого в модные тряпки.
— Не смей даже шутить так! — проворчал я, уставившись в зеркало, вделанное в дверцу шкафа. Я действительно выглядел устрашающе: весь в чёрном, чёрные камешки на поясе, на костяшках пальцев в перчатках, на ножнах моего длинного мечта. Чёрный плащ. Арагорн да и только! Или киношный злодей в фантастическом боевичке. Только взгляд у меня мрачный — сам испугался.
— Доброе утро, — возвестила Надя, влетая в нашу комнату. Она тоже облачилось в свой костюм: вся в чёрном, как в моём сне. Ей очень шло это облегающее платье, пояс, украшенный такими же чёрными камушками, как и у меня. Распущеннее волосы охватывает темный обруч. Мне не понравилось наше сходство. Что, у них один метал на всех? Интересно, какой, чугун, что ли? Нет, скорее похож на потемневшее серебро…
Я словно воочию увидел груду доспехов и мечей на чёрной земле, огромный драконище дыхнул на них пламенем. И они потемнели… Блин, ну и воображение у меня!
— Сегодня ведь Игра? Я ничего не перепутала? — Она повертела головой, переводя вопрошающий взор с меня на моего друга.
— Изыди отсюда, ведьма! — проворчал я машинально, даже не сообразив, что ляпнул.
Она скорчила гримаску: — Не вживайся в роль раньше времени.
— Вживаюсь, когда хочу, — буркнул я, отворачиваясь. Настроение начало портиться.
Вошёл Георг, с серьезным видом оглядел нас со всех сторон: — Молодцы. А в лесу для Игры уже всё приготовлено. Хорошие ребята тут живут — за доллары всё могут. Кстати, нам и замок один одолжили — музей. Всё равно мы туда не пойдём — ведь битва произошла около замка, а не внутри. Глупая Люси захотела смерти, и не только себе, она вывела воинов из-под надёжного прикрытия стен замка, прямо оркам на съедение.
— А где Люси и Этьен? — живо поинтересовалась Надя, весело улыбаясь. — Или мы сыграем без них? Где наши болящие?
— Не знаю, — нахмурился Георг. — Они должны быть уже здесь. А вот и они. И уже в костюмах! — радостно воскликнул он. Его лицо просветлело.
Вид Люси в доспехах вызвал неудержимый хохот Арагорна и Боромира. Этьен был угрюм, свою кольчугу нёс на себе с трудом, как холодильник. Его меч постоянно цеплялся за мебель.
— Как ты? — отсмеявшись, спросил Лёша у Наташи. — Представляешь, я тоже заболел этим проклятым гриппом! Но мои симптомы волшебным образом исчезли под утро, так что я вполне бодр.
— Ничего, живая, — слабо улыбнулась она, подходя к нему поближе. Девушка выглядела растерянной, будто не могла уяснить разницу между фантазией и реальностью. — С нашими симптомами тоже произошло чудо. Я уже боялась, что игра пройдёт без нас, — девушка небрежно кивнула на красавчика актёра. У Арагорна немедленно отлегло от сердца. Она погладила его по щеке, лбу, вискам. Андрей нахмурился, сдвинув брови. Брови Георга недоумённо поползли вверх. — Значит, и ты заразился, бедняга? У тебя точно всё в порядке? — ворковала она.
— Уже здоров, — мои губы сами собой потянулись к её губам. Таким сладостным. Я прижал Наташу к себе — доспехи звякнули — словно целовались два робота. Но ведь целовались же!
— Отставить! — хрипло прошипел Георг, — вы же враги в конце-концов!
Но мы его не услышали.
***

На Игру нас подвезли на жёлтых маршуртках — Наташа лежала на моём плече, — я гладил её волосы — я что, влюбился? К чему бы это?
Андрей, под новым ником, Этьен косился на нас с несчастным видом — и он туда же?
Надя сидела с ним рядом с равнодушным видом. Георг тоже делал равнодушное лицо, хотя его пальцы нервно сжимались и разжимались.
В других маршрутках ехали мои друзья: рыцари и орки. Рыцари с орками резались в карты, обменивались пошлыми анекдотами, репетировали роли. Всем было весело, только мне на душе паскудно. Впервые игра не доставляла мне никакого удовольствия.
… — И я тебя мечом под рёбра, а ты парируешь щитом, а потом рубишь мне голову, — понятно? — учил орк рыцаря. Тот серьёзно кивал, украдкой зевая. Я созерцал эту милую сцену, глядя в окно на соседнюю, очень близко ехавшую машину. Я начал понемногу успокаиваться.
И вдруг стало темно. Блеклое осеннее солнце вспыхнуло яркой бордовой лампочкой. Словно мир взорвался и потух, как петарда. Как кашель дракона. Всё это продолжалось одно мгновение, затем всё стало по-прежнему.
— Что это было? — дрожащим голосом произнесла Наташа, прижимаясь ко мне. — Вы это тоже видели? Или у меня галлюцинации на почве гриппа?
И тут мы увидели лес. И замок, серый, как призрак. Пусто, мрачно, холодно. Всё мёртвое. Моё сердце словно схватила ледяная рука и утащила в пятки.
— Видели, — нахмурился Андрей, вглядываясь в окно с повышенным вниманием. — Знать бы только, что мы видели.
— Надеюсь, не конец света, — хмыкнула Надя, зябко ёжась. Но на её лице не было и тени страха.
Толкинисты растерянно выглядывали из окон, зябко жались друг к другу. У многих лица посерели.
Боромир схватил Георга за шкирки и подтащил к себе, угрожающе уставившись в его бессмысленные глаза: — Отвечай, гад, что это ты подстроил! Ведь так называемый спонсор — это ты? Больше ведь некому!
— Да, я, — он неторопливо избавился от захвата, странно улыбаясь. На Лёшином лице отразилось изумление — не каждый мог вот так же небрежно оторвать от себя его сильные, мощные пальцы. — Теперь скрывать нечего. Скоро вы всё поймёте… да уже сейчас вы многое начали вспоминать. Не так ли? — он обвёл всех замораживающим взором. — Знаете, даже странно, что первым обо всём догадался человек, никак не связанный с прошлым, которое мы всё-таки отыграем, и, может статься, даже переиграем.
Андрей на всякий случай отодвинулся от своего агента и лучшего друга: — Георг, что ты несёшь? Куда ты нас запроторил? Что-то этот лес подозрительно не похож даже на густые карпатские леса! Он какой-то… — парень запнулся, сглотнул, — чужой.
— Скоро узнаешь, — его глаза таинственно заблестели. — А я пошёл, встретимся ещё… обязательно встретимся! Должен же я сказать последнее слово! Он на ходу распахнул дверцу маршрутки и нырнул в кусты, как рыба в воду.
Маршрутки остановились. Все толкинисты высыпали наружу, изумлённо переглядываясь, недоверчиво косясь на странный лес. Впрочем, они никогда не были специалистами по зелёной растительности, поэтому приняли лес за обычный. В общей суматохе никто не заметил, как местные водители маршруток куда-то исчезли… а следом за ними и сами маршрутки.
Все раскрыли рты, затихли, поражённые цирковым трюком.
— Он что, псих? — предположил потрясённый Боромир.
— Какая разница? Давайте играть… только по нашему сценарию, — хитро прищурился Арагорн. — Ведь мы уже поняли, что автор сценария — маньяк. По-моему он свихнулся, насмотревшись ваших фильмов, Андрей. А сейчас мы будем сходить с ума по-своему! А где моё кольцо? Он порылся в глубоком кармане, который тайно пришил к плащу. — Ага, вот и оно! Он с триумфальным видом выудил из кармана крупное золото кольцо, очень похожее на обручальное. Арагорн продемонстрировал его всем, подняв руку с кольцом вверх. Затем выставил её. Толпа возбуждённо заревела.
— Хоббит Фродо, ползи сюда! — железным голосом приказал он. К нему подбежал небольшой, хрупкий паренёк с круглым личиком и причёской под горшок. — Бери кольцо властелина Мордора!
Тот с благоговением и чуть ил не со слезами на глазах принял кольцо.
— Только не потеряй: оно действительно золотое. Итак, Фродо убегает от орков, ему помогают эльфы и рыцари. Ну, я надеюсь, все Толкиена читали? Или хотя бы пародии на него.
… Игра удалась на славу — хоббит благополучно донёс кольцо до нужного места, которое считалось горой Ондулином. Увлечённый игрой, Фродо для правдоподобия едва не упустил кольцо в настоящую расщелину, но вовремя спохватился, вспомнив, что оно золотое. Ребята развели несколько костров, достали пиво, предусмотрительно взятое из исчезнувших маршруток. Пиво во время игры лежало в озере, поэтому не нагрелось на солнце.
Андрей сидел рядом с Лёшой и Наташей, которые не прекращали обниматься.
— Ну, как тебе наша жизнь? — поинтересовался у него Алексей.
— Ничего. Мне понравилось быть рыцарем. Только некоторые орки слишком больно дерутся.
— Что ты хочешь: орки и в Африке орки, — пожал плечами парень. — Да, есть у нас «планочники», — печально подтвердил он. — Интересно, а где этот псих Георг? Ещё замерзнет в лесу. Хотя, скорее всего, он уже в гостинце. Однако, хотелось бы мне узнать, что это было: массовый гипноз? Эта тьма… днём. А, ладно, давайте лучше ещё выпьем!
— Действительно, где же он? — в тревоге воскликнул Андрей. — Что на него нашло? Почему он сбежал? На кого обиделся? И где он сейчас?
— Как это где? В гостинице! — нервно заявила Наташа, положив голову на колени Арагорна. — Даже хорошо, что он ушёл: мы смогли поиграть в то, что хотели. Она лениво потянулась, уставившись в огонь, прищурив глаза, как довольная кошечка. Девушка перевернулась на спину, уставившись в глаза Лёшки.
Он наклонился и поцеловал её в губы. Фея фей, тоже сидевшая рядом, равнодушно отвернулась, откинув их презрительным взглядом. Подбросила в костёр ветку.
И тут они всё вспомнили.
Люси так резко вскочила, что упала в костёр. Надя прижала её ногой, чтобы та лучше горела. Этьен ударил Фею кулаком по голове, вытащил Люси из костра и осыпал её песком, чтобы затушить пламя. Потом он с Альтаиром долго швыряли на девушку песок, чтобы затушить одежду и волосы. А затем застыли, уставившись друг на друга.
— Ах ты!.. — тихо, с угрозой начал Этьен, сжимая кулаки. — Сволочь, негодяй, убийца! Я давно хотел тебя спросить: за что? Зачем ты убил Люси? Что она тебе сделала?
— Отказала. Разве это не веская причина? Я с ней переспал, а она отказалась стать моей женой!
— Ты овладел мною во сне! Ты меня изнасиловал! — заорала Люси, ударяя его по щеке. Я помню, помню! Я всё ощущала, но не могла проснуться! А потом, когда наступило утро, я сумела убедить себя, что видела кошмар. Что насилие мне приснилось… но сейчас… я вспомнила. Я всё вспомнила! — её голос сорвался до визга.
— Извини, но по-другому ты никак не давала. Но я действительно виноват, рубите повинную голову! — истерически заорал он, бросаясь на колени и нагибая голову. Длинные чёрные волосы траурно свесились вниз.
Люси яростно порылась в рюкзаке и добыла свой меч. Этьен добыл меч из ножен на поясе.
Они оба подошли к нему поближе и замахнулись своим оружием. Мечи блеснули яростным белым прожекторным светом…
— Ну, долго мне на коленях стоять? — возмутился Альтаир, поднимая голову. — Или вы наслаждаетесь моим унижением? Эх вы! — он встал, отряхнулся, с укоризной посмотрел на сконфуженных врагов. — Даже добить не смогли!
— А ты не нарывайся! — сердито выкрикнул Этьен, багровея. — Нарываются тут всякие!.. Давайте лучше Надю — Фею фей — спросим, мягко так поинтересуемся, зачем она ручку приложила к уничтожению нашего мира? А, Надюш? Может, расскажешь? Поделишься, так сказать, опытом? Зачем, например, ты переспала со мной?
— С тобой?! — изумилась Люси. — А ты мне об этом ничего не говорил в бытность моим женихом. Когда это она успела? Или это случилось здесь? Надеюсь, это случилось до того, как мы всё вспомнили.
— Разве это сейчас так важно? Наш мир уничтожен, а ты думаешь только о том, сознательно изменял я тебе или случайно! — отмахнулся Этьен, переводя угрожающий взор на Надю.
Она глядела в пространство, отстраненная, почти равнодушная: — Хорошо, я расскажу вам свою биографию, если вам так интересно.
— Всю свою жизнь мечтал услышать её биографию! — прошептал Этьен Альтаиру. Тот слегка кивнул, их лица приобрели скучное, немного сонное выражением, как на лекциях в университете.
Она рассказала, громко хвастаясь своими достижениями в уничтожении родного мира, постепенно увлекаясь. — А потом все передрались: белые маги с чёрными, рыцари с орками… эльфы и гномы присоединились за компанию. Потом убили меня… мой папа, урод! Вот так странно он воспринял свой долг. Но и я смертельно его ранила. Когда я умирала, он плакал: солнце догорало для нас в последний раз. Все умерли или умирали! — её глаза засверкали — она зарыдала, уткнувшись лицом в землю.
— И что будем делать: бросим жребий, кто кого убьёт? — немного раздражённо заметил Этьен. — Я так мечтал тебя убить, — он посмотрел на Альтаира, тьма на лице которого сгустилась, подчёркиваемая внутренним огнём. — А теперь не могу. Знаешь, почему? Потому что Люси тебя любит… здесь. Он отвернулся.
— А мне как теперь жить после того, что я узнал? Подумать только: я, светлый рыцарь, правоверный толкинист, герой, оказался обыкновенным убийцей! Я, герой-любовник в этом мире, изнасиловал девушку в том! Кому из наших рассказать — неделю смеяться будут. Парень в сердцах топнул ногой.
— Да, всё это ужасно, — прошептала Люси, уставившись в землю, которую пинал её любовник. — Лучше бы мы ничего не вспоминали!
— И это всё, что ты можешь сказать? — возмутилась Надя, хотя её никто не спрашивал.
— Наверное, зря я тебя крестила и подарила тебе силу. Ты просто слабохарактерная слюнтяйка! — черные глаза ведьмы яростно сверкали, рот презрительно изогнулся. Она закружилась вокруг Люси, как пчела, жаждущая ужалить.
— На твоём месте я бы его убила. Я убила бы их обоих. Слюнтяи! Один тебя убил, а второй — забыл защитить! Она сильно толкнула Люси в плечо.
— Иди ты! — Люси оттолкнула её от себя. Неуловимым, лёгким движением девушка-рыцарь вытащила из ножен меч и замахнулась: — Отойди от греха подальше! Если кого и нужно убивать, так это тебя! Ты всё это начала… А мы только закончили, — с грустью добавила она, начиная плакать.
— Думаешь, мне не жаль? Меня просто довели. Если б меня не мучили все, кому не лень… Ведь никто, никто меня не пожалел! — с пафосом выкрикнула ведьма. — Они бы меня всё равно убили — мне не хотелось умирать в одиночестве. Такая уж я эгоистка!
— А зачем надо было меня в костёр пихать?
— Я просто разозлилась…Когда поняла, как нас подставили. Когда я умирала… надо мной сияло солнце, стоял отец и плакал. Я умирала и думала, что все мои страдания — закончились. Что это — конец. А тут это дурацкое перерождение… в этом дурацком мире. Где нет ни капли магии! Я готова вернутся обратно и умереть ещё раз… лишь бы навсегда.
— Да ну? — ледяной голос обжёг пространство. Из-за деревьев вышел… эльф. Он был прекрасен и ужасен одновременно. Таким огнём полыхали его прекрасные глаза. Этьен его сразу узнал, своего лучшего друга, своего спонсора и продюсера. Он вспомнил, что видел его последний раз во время последней битвы, когда они вместе боролись с орками. Он прикрыл его спину… а потом умер.
Теперь он скинул отвратительную наружность, как маску. Он был одет в прежний эльфийский наряд. А в руках держал арбалет, направленный на Надю. Эльф лучился холодным сиянием, как клинок кинжала под лунным светом. — Ты действительно этого хочешь, Фея фей? Ты готова умирать, ведьма?! Сейчас ты в нашем мире. Мире, где умерли все… из-за тебя. В мире, который ты погубила!
Он выстрелил.
— Зачем, Георг? — вскричал Этьен, бросаясь на колени перед мертвым телом. Он почему-то не захотел называть его настоящим именем — Лином. — Зачем ты убил её? Ведь это же Надя, а не ведьма! Понимаешь?! Если мы возродились, то мы изменились! Он зарыдал, уткнувшись лицом в белые волосы умершей. С лица Нади медленно исчезали краски жизни.
— Что ж, а теперь твоя очередь, Люси, — мило улыбнувшись, прекрасный эльф с золотыми волосами зарядил вторую стрелу, — она взвизгнула в холодном воздухе, как атакующая пчела.
— Нет! — закричал Этьен и крик его был ужасен. — Ему казалось, что он спит и наконец-то видит сон, но кошмарный. Время замедлилось. Он видел, как в замедленной съёмке, как серебряная стрела с золотым острием вонзается в горло принцессы, прямо в яремную впадину. Она с изумлением раскрывает глаза и хватается за горло, словно надеясь поймать стрелу на лету.
Теперь Этьен валялся возле Люси, рыдая, а рядом с ним плакал Альтаир, завывая, как раненый зверь: Этьен держал Люси за одну руку, Альтаир — за другую.
— Кто следующий, эльф? — устало, сухим, ломким голосом поинтересовался Этьен, не вставая с колен, не поднимая головы. — Я или Альтаир? Когда-то я спас тебе жизнь, правда, ненадолго отстрочив твою смерть… убей сначала меня, если когда-нибудь мы действительно были друзьями.
— Вот как? А разве ты не хочешь убить Альтаира сам? — спросил эльф, опуская арбалет. — Мечи у вас есть, начинайте! Победителю я подарю жизнь.
— У меня нет настроения бороться, — чуть слышно прошептал Альтаир. — Почему ты убил Люси, эльф? Смерть Феи я могу понять — она действительно её заслужила… А Люси? В чём она виновата?
— Основной оплот рыцарства — королевство Люси. Был. А она вывела рыцарское войско навстречу оркам… тем самым обрекая их на смерть! Орков всегда было много — они быстро размножаются, хоть и постоянно убивают друг друга. Конец войны — ты его не помнишь… После гибели всех магов и рыцарей, оставшихся орков добили мы, эльфы. Ну и гномы. Хотя это уже было бессмысленно. Мир гибнул. Хотя оставшихся орков хватило на то, чтобы расправится с нами и с гномами. Этьен, я выжили после той битвы. Альтаир пришёл в себя после смерти Люси и твоей… В последней битве он бился против орков. Альтаир показал гномам тайный выход в пещеру, где прятались остатки наших врагов.
— Там меня и убили, — хмуро вставил Альтаир, поглаживая Люси по волосам.
— Поэтому я и дают тебе шанс на выживание. Победителя я верну в мир, где вы прожили без памяти и без снов. Пусть доживает…
— Ты хоть бы пояснил, зачем нас убиваешь, — сказал Этьен. — Знаешь, Альтаир, в прошлый раз я не успел на её похороны. Да и в живых осталось лишь горстка рыцарей, занюханные королевства, которых уничтожить — раз плюнуть. Мне пришлось похоронить наставника Люси, её отца, многих моих друзей — рыцарей…
— Всё, замолчи, доставай меч и убивай меня! — закричал тот. — Если б я не был обидчивым идиотом… Ревнивым кретином с комплексом неполноценности… Ну, убивай же, давай! Чего ждёшь, трамвая?
— Я же сказал, что не хочу тебя убивать! Не нервируй меня, — Этьен швырнул меч ему под ноги.
— Как раз в твоём стиле: выкинуть меч и остаться безоружным перед врагом, надеясь на его благородство! — с издёвкой заметил Георг.
— А я никогда не думал, что ты любишь убивать женщин, эльф!
— Надо было начинать с тебя! — прошипел тот, хватая арбалет и стреляя в сердце лучшему другу.
— А теперь я? — устало спросил Альтаир, бросая свой меч на землю.
— Мне был нужен только один из вас. Ты… или Этьен. А ты раздражаешь меня гораздо меньше остальных. Ну что, ты готов исполнить последний подвиг для родины? Иди вперёд по серебряной тропинке. Вот она, видишь? — он махнул рукой, и деревья сами собой раздвинулись, обнажив обещанную тропинку.
— Хорошо, хорошо, — устало проговорил мужчина с безразличием на лице, огляделся по сторонам. Встал, и шатающейся походкой направился по светящейся морозным светом тропе. Он обернулся: — А всё-таки: почему не Этьен? Он же твой друг. Почему ты оставил в живых врага?
— Потому что ты опомнился и попытался спасти наш мир.
— О, да, великое достижение: уничтожить остаток орков после гибели всех остальных! — саркастически бросил Альтаир, углубляясь в чащобу.
Он смутно узнавал лес, деревья, но и они казались ему мёртвыми. Эльфийский лес больше не был эльфийским. Пропал золотой свет, озарявший его даже зимой. Деревья стояли могильными крестами. Они шли долго, мужчину нервировали крадущиеся шаги эльфа с арбалетом в руках. Хотя жить уже не хотелось. После смерти Люси не хотелось уже ничего.
Они дошли до серебряного трона, на котором лежал огромный алмаз. Камень сиял так ослепительно, что болели глаза. Зимнее, больное солнце поливало его жиденьким белесым светом.
— И что дальше? Мне на него плюнуть? Или поцеловать? — Альтаир вопросительно оглянулся на эльфа, наконец-то опустившего арбалет. Но Лин-Георг мог в любой момент направить заряжённую стрелу на него. И убить.
— Это эльфийский талисман: камень желания, — прошептал тот, не в силах оторвать взгляд от волшебного камня. Руки с арбалетом обмякли. Альтаир знал, что его силы и ловкости хватит, чтобы подскочить к нему и вырвать оружие из его рук. Но… зачем? — Одного желания, для одного человека. Почему-то для человека, а не для эльфа. Что ж, Мудрые знали, что наколдовали. Я надеюсь.
— Я понял, ты им не можешь воспользоваться. Так какое желание ты хочешь, чтобы я загадал? — сосредоточенно сдвинув брови, произнёс рыцарь. — А ты уверен, что я загадают именно то, что ты хочешь? Ты же не можешь читать мои мысли.
— Это твоё право: загадать любое желание. Их глаза встретились.
— Я думаю, ты всё понял, и не наделаешь больше глупостей. Я убил Этьена, чтобы ты хорошенько прочувствовал, как больно терять… друга.
Альтаир подошёл и дотронулся до камня.
***

Обалдевшие толкинисты, — почему-то сразу же заснувшие после очередной игры, — в свете костров увидели, как из плотного утреннего тумана возникали: рыцарские отряды, маги в белом, маги в чёрном, прекраснейшие эльфы, гномы и… страшно перепуганные орки.
Увидев орков, толкинисты не выдержали, даже те, кто их изображал в игре, схватили всё оружие, которое плохо лежало, издали боевой клич и попёрли на врагов.
— Подождите! — властный голос Георга остановил их. — Сначала водка. Он подошел поближе и шепнул: — Только других эльфов не угощайте, а то буду за ними по всем лесу бегать, ловить.
Боромир с двумя худенькими девушками в свите, просеменил к прекрасному златовласому эльфу в серебристой одежде и ярко сияющими серебряными глазами. — Вы здешний бог? — прошептал он. Отодвинув двумя руками девушек, наклонился к его уху, выпучив глаза: — Я всё видел, я почему-то не заснул, только притворился спящим. Вы убили всех… и рассказали, что весь ваш мир…погиб. А потом я видел, как Арагорн дотронулся до алмаза на серебряном троне — я крался за вами. Вы ведь не просто так сегодня в серебряном? Явно под цвет трона нарядились! Значит… это ваш трон, не так ли? А Лёшку вы замочили? Как и всех наших… — в голосе паренька послышалось страдание и гнев.
— Нет, друг… я не бог. Я обычный эльф.
— Я не ваш друг!
— Надеюсь, скоро ты им станешь, — Георг улыбнулся. — Иначе нельзя: вы тут застряли. Боюсь, навсегда.
— Но вы же обещали отправить победителя в наш мир?!
— Увы, я лгал. Этого я не могу.
— Ах, да, вы же бог, вам всё можно… — косо глянув, неохотно выдавил парень.
— Иди, сообщи друзьям эту новость, а я пока тут постою, пока страсти не улягутся. Эльф присел на пенёк, заложив ногу за ногу.
— Ну, как народ? — осторожно поинтересовался эльф у вновь подошедшего, точнее, подползшего, Боромира.
— Ничего, привыкают. Орки их вдохновили. А это правда, ну, то, что мы тут останемся? Или очередная ложь во спасение этого мира? Я так понял, что всю эту комедию-трагедию вы затеяли ради этого? Что ж, дело хорошее, миры спасать.
— Нет, это правда. Мне очень жаль, вы мне понравились. По сравнению с вами, мы — картонные персонажи. Итак, водка… Я таки научился её делать!
… Эльфы притащили столы, стулья, золотую посуду, хрустальнее бокалы. Белые маги сели за один длинный стол, чёрные — за другой, напротив друг друга. Они злобно переглядывались, но ничего не предпринимали. Рыцари обнимались, аж звон стоял. Гномы приволокли свои прекрасные изделия и одарили ими толкинистов. Для Георга притащили тот самый серебряный трон, но алмаза на нём не было.
Когда все расселись, он поднял руку, требуя внимания и тишины: — Итак, дорогие мои мертвецы… Да, да, не падайте в обморок, не крутите пальцем у виска… Вы были мёртвыми, скоро вы всё вспомните. Вам подарили шанс. Один. Выжить и жить дружно, — он обвёл тяжёлым взглядом всех, особенно долго задержался взглядом на орках, — либо снова умереть. Уже безвозвратно. А теперь выпьем водочки…
— А мой друг ради этих козлов жизнь отдал! Во как! — Боромир значительно поднял палец и налил себе полную рюмку, продолжая рассказывать. Толкинисты с упоением слушали о посмертном подвиге свого лидера, Альтаира. Пожалуй, они немного завидовали его героической смерти. — А потом, дотронувшись до камня — этого клятого алмаза — исчез. Испарился, — закончил он сбивчивый рассказ.
— Как, Арагорн умер? — нерешительно, словно боясь в это поверить, спросил худенький мальчик в тяжёлых доспехах, которые он с трудом таскал на себе, обливаясь потом. Увидев утвердительный кивок Боромира, он сильно побледнел, пошатнулся и мешком осел на свой стул. — Этого не может быть! -шепнул он еле слышно. Все понуро молчали.
И тут из лесу вышел Альтаир. Он шатался, выглядел истощённым, словно месяц пожил на одних сухарях и водке. Потный и бледный, он обвёл их мутным взором. Казалось, что он ищет кого-то, что бы убить. А потом самому умереть.
Георг встал и уступил ему свой серебряный трон. — На время, — усмехнулся эльф, сажая его почти насильно.
… — Теперь у тебя есть армия, — шепнул эльф Альтаиру, который приходил в себя и тут же замыкался в себе. — Смотри, как они любят тебя, твои рыцари!
— А зато остальные — ненавидят…
— Тем более, тебе нужна защита, — настаивал эльф. — Ты спас наш мир, ты его детище, ты нужен ему!
— Хорошо, Люси станет королевой у своих рыцарей, ты и так король у своих эльфов. Какой-то крутой гном — возглавит гномов… И так далее, — скучным голосом перечислял Альтаир. — Мы объявим перемирие, заключим договор. Но будем ли мы счастливы? Вот в чём вопрос… После всего пережитого…
— А это уже зависит от нас, — серьёзным тоном ответил эльф.
— Этьен теперь сможет женится на Люси, — Альтаир пытался говорить буднично, но его голос дрогнул. — Они же любят друг друга.
— Любили, — тихо подсказал Лин, ухмыляясь. — А теперь… всё может быть иначе.
— Нет, я не хочу: она должна быть счастлива! Я ведь убил её! — говорил с болью в голосе мужчина, потирая двумя ладонями затылок. — Люси забудет меня… Надеюсь, теперь она согласится выйти за него. А я начну искупать грехи. И когда-нибудь народ запомнит не только тёмного Альтаира, но и светлого Арагорна! — горделиво вздёрнув подбородок, произнёс он.
Он встретился взглядом с Люси и отвёл взгляд. А она не отвела. Она думала. Размышляла об иронии судьбы. Он ведь её убил. Когда-то… А Этьен любит её до сих пор. Этьен — послушная собачка. Альтаир — грозный безумец…
Она подошла к Альтаиру, молча подала ему руку.
— Нет, так нельзя, это нечестно, неправильно!
Он отвёл её к Этьену, пьяному в дым. Его обнимала Фея фей. Увидев их, она взмолилась: — Не трогайте его! Вы причинили ему слишком много боли!
— Благородная ты наша! — сердито ответила Люси. — Я сама решу, с кем остаться.
— Ты уже решила! — с нажимом заметила Надя, кивая на Альтаира. — И твой выбор не самый плохой. А мне нужен мужчина.
— Без любви? — с грустью уточнила Люси, обнимая Альтаира. Машинально.
— Можно и так. Или эдак. Хочешь, махнёмся кавалерами?
— Не хочу. Да, я сделала свой выбор! И он меня устраивает.
— Я заколдую Этьена и он полюбит меня, — ухмыльнулась Надя. — Всё будет хорошо. Жаль, что мы ничего не забыли, — тихо добавила она. — Своё предательство, свои грехи…
— Это поможет не допустить подобные ошибки в будущем, — твёрдо сказал Альтаир.
— Мда, — пьяно промычал Этьен, пытаясь сфокусировать на них взгляд. — Не знаю, о чём вы говорили, но я абсолютно согласен с вами. Ещё пива? Почему мне никто не наливает? Меня уже не уважают? А вообще, меня кто-нибудь любит?
— Я! — торжественно заявила Фея, тыкая пальцем в грудь. — Во всяком случае, попытаюсь. Если меня опять кто-нибудь не убьёт… А мой отец выжил?
— Все воскресли. Кто погиб в той битве, — это к ним подкрался эльф.
— Жаль. Что ж, постараюсь с ним не встречаться. Семьи из нас всё равно не получится.
… Пьянка закончилась поздно, все упали там, где и пили. Эльфы лежали рядом с рыцарями, гномы с орками, чёрные колдуны с белыми магами. Ночь поглотила их, чтобы извергнуть в новый рассвет. Новыми.
Один Альтаир не спал. Он, осторожно ступая по земле, собрал всё оружие и спрятал, дабы у проснувшихся первыми не возникло нездоровое искушение перебить остальных. Эльф, притворяясь спящим, следил за его действиями, скрывая одобрительную улыбку во тьме. Потом Лин снова заснул и снова вполглаза. Ответственность никогда не покидала его, как и Альтаира теперь. На королях всегда лежит тяжкое бремя ответственности за свой народ. Если они настоящие короли, конечно.