Берег
Чуть живая, со вздохами,
На цепях Иртыша
Грозовыми сполохами
Лижет брюхо баржа.
Лодка спит осторожная,
Парусинный башлык.
Ветка ферродорожная
Где-то бухает в стык.
На песке, за кадушками –
Восковой огонек.
Над страницами Пушкина
Шелестит мотылек…
Ни залома, ни берега.
Не дрожит огонек.
Рос под именем Эрика.
Кем ты стал, мотылек?
Кузнечики
Написано: «Лес береги от пожара!» –
Коробка для спичек – мальчишечья тара
Для соли, кузнечиков и мотыля.
Впускаем туда пожужжать и шмеля,
И бабочку. Только тускнеют в неволе.
Так можно их выпустить в чистое поле!
Достанем кузнечика, – робко польет
Царапины жидкостью желтой, как йод.
Кулак разожмем – прыг! – и в травах утонет.
Играем. Шуршим у земли на ладони.
Качели
Качели, качели, качели!
То небо, то снова земля!
В глаза мы друг другу глядели.
Коснуться друг друга хотели,
Душой замирая – нельзя.
Качели, качели, качели!
Я первый забылся, и зря:
Коснулся – колени в колени,
Качанье сорвалось в каченье –
То небо, то снова земля…
Мотыльки
На месте былого костра –
Крапива, зола, кожура,
Похожие на угольки,
Рожденные здесь мотыльки.
Чернеет, глядишь, уголек,
И вдруг – будто снова в огне:
Увидев полет свой во сне,
Крылом шевельнул мотылек!
Отчество
Я папино имя
Пишу на ладони.
Ему запретили
Бывать в нашем доме.
Царапаю по столу
Кухонной сталью
Имя, что взрослому
Отчеством станет…
Жду тебя
Вечер, снегом иссеребрян,
Вслед за мной бежит, скрипя.
Чу? – забор молчал все время –
Надпись мелом: «Жду тебя»!
Желтый дворник смотрит грозно:
«Ну, дознаюсь, чья мазня!»
А быть может, все серьезно?
Мог быть автором и я?
Ну-ка, гляну со значеньем
На забор и двух девчат
С непонятным поведеньем,
Что у надписи торчат.
Как две туфли уплясали,
Я – с движеньем головы:
«Это… вы здесь написали?»
«Нет… подумала, что вы…»
Лыжи
Мазал мазью на мороз,
Натирал для таянья.
Выходил на школьный кросс,
Бегал на свидания.
След во след – скользящий бег.
Догонял упрямицу!
Все проходит… Стает снег,
А лыжня – останется!
Ничья
Провожает по воде ручья,
Будто со слезами талой лужи,
Дылда интернатская, ничья,
Крошку-лодочку, с которой дружит.
Отпустив, придержит невзначай:
– Может, поиграем в догонялки?
– Эй, хорош возиться там, кончай!
Марш на ужин! – голос «воспиталки».
– Ну, плыви…– со льда она вскочила.
Где вы, дорогие голоса:
– Доченька, опять ты промочила
Руки, ноги… Даже и глаза?!
По мере роста
Начинают мучить думы
Об ошибках бытия:
У родителей неумных
Как родился гений – я?
Нас научив ходить и говорить вначале,
Зачем хотите, чтоб сидели и молчали?
Однокласснице
Никогда не забуду шесть дней –
Отлетевших, как чудо – шесть дней –
Обещанием счастья – шесть дней –
И нечаянной страсти – шесть дней.
Безыскусным уловкам – шесть дней –
И признаньям неловким – шесть дней –
И отчаянным взглядам – шесть дней.
Может, только и надо – шесть дней,
Чтоб назвать недотрогу своей?
Ах, как это немного – шесть дней!
Это как посмотреть –
Эта девичья слабость
Для мальчишки и сладость,
И всесилье, и твердь,
И безумие встреч,
И разлуки искусы…
И без долгих дискуссий
Надо слабость беречь.
Тихий омут потревожен ли волной?
Что в нем водится? Сама ты разгляди –
Без меня нечисто ль, чисто ли со мной?
Что в нем слышится? «Прощай» иль «приходи»?
Не прощаю слепоту и глухоту.
Медленная гладь… Ой, омут не к добру!
Уплыву с теченьем – ждать невмоготу!..
Будь спокойна ты – любя, все-все я вру!
Можно ль такую почувствовать малость?
Мысли моей стрекоза испугалась
Или желаний твоих непреложности,
Или боится своей осторожности?
Тенью, метнувшейся в поисках тела,
Вдруг целлофаново зашелестела,
Стала ронять на цветы поцелуи
Напропалую… Напропалую…
Смотрим. Воздвигли какие-то сложности.
Или боимся своей осторожности?
Равноденствие. Равноночие.
Удаляются, стуча,
Острой тайны средоточие,
Две луны, два каблучка.
Дегустация виноградного.
Ты, светясь, ушла во мрак.
Страхолюдие парадного.
И щека моя, что мак…
Тебе, любимая, спасибо,
Что удержала, упросила…
Не исчерпалась наша близость,
Осталась в нас, не разлилась,
И чувство чистое родилось,
И освятилась просто связь!
Ты и я, и речное литье.
Ты и я, и луновая талость.
И дыханье твое и мое.
И дорога в грядущую сладость.
И дороги впадают в конец.
Чтоб опять их могли повторить мы:
И двойное теченье сердец,
И согласного таянья ритмы.
Не ловил я в той речушке
Ни для солки, ни для сушки
Ни сазанов, ни плотвы,
Не испытывал плоты,
На лодчонке не качался
И с девчонкой не встречался
В неудавшееся лето
В камышиной тишине.
Почему приснилась мне
Долгожданностью ответа,
Не полученного мной
На почтовой четвертушке
С нетечением речушки
На картинке неземной?
В большую жизнь
Стаи галок слетаются к стогу,
Ивы плечи полощут в пруду…
Подышу на стекло, нарисую дорогу
И по этой, другой ли? –
Пойду.
Привычно цеплялся репейником рук
За вспоенный матерью детский недуг,
За ненависть отчима, фото отца,
За собственный страх не дойти до конца.
Потом ухватился за слово добра –
По-доброму рядом пошли со двора…
Чего родители ни прочат, –
Свой путь, как веру иль мораль,
Искать самим.
Все дни. Все ночи.
И выбирать – так магистраль!
Из класса школьного – в рабочий,
От книг – на рельсовую сталь,
Где поезда поют-грохочут,
Собой распахивая даль!
Из класса школьного – в рабочий,
Где перед каждым –
Магистраль!
Лесы льющихся ветел
Соскользнули в туман.
Облака на излете
Кто-то взял на кукан.
Улеглись разговоры
В тишину, как в постель.
Глянь! – бомбят метеоры
Неизвестную цель.
Эти мертвые камни,
Эта синяя стынь
Бороздила веками
Довселенность пустынь.
Мимолетно врезаясь
В человеческий мир,
Оставляет лишь зависть
Непадучий пунктир.
Отгорят метеоры –
Примет пепел земля.
Наобещано – горы.
Что оставлю вам я?
На быстрине
Через речку-быстрину переправа.
Поперек ли плыть струи? Влево? Вправо?
Чтобы к месту угодить назначенья,
Лучше выше заходить по теченью.
Сносит в низость, в подлецы жизнь порою.
Возносись в мечтах своих до героя!
Бывшей однокласснице
Снимок любительский. Лен теребя,
Ты улыбаешься, русоголова.
Зáлило солнце и лен, и тебя,
Льется из карточки светом былого.
Солнышко, так от тебя удален,
Разве я прежнего помнить не должен?
Хочется так растрепать этот лен,
Хочется каждую прядку продолжить,
Чтоб от последних уйти телеграмм
К первой бессвязности клятвенных писем.
Словом, вернуться в твой солнечный храм,
Где от улыбки одной был зависим…
Захлебнусь глубоким ветром,
Утопая, раздвою
На сто тысяч километров
Синегривую струю.
И поймаю – сто секретов,
И пойму – а он бесстыж,
И узнаю – где-то, где-то
Ты распахнуто стоишь…
Мелкотравчатой тропкой приду вдоль порядка
Домов приземленных, живучих домов.
На крепких веревках перины и тряпки,
На кольях заплотных заплаты пимов.
Притронусь рукою к шершавым лесинам
И длинно-длиннехонько высмотрю весь
Паучий уклад, окрутивший так сильно
Тебя и Кощея, царящего здесь.
Две правды увидеть – неправда! – нельзя,
А встречена вами одна лишь?
А может, горюем по правде мы зря:
Ее все равно не узнаешь?
Лишь делает глазки бесстыже вранье.
А правда… – не наши глаза у нее…
Между нами взошла тишина,
Разрастаясь по комнате вязом:
Оглушен я нежданным отказом,
Озадачена просьбой она.
И сгустилось пространство до мглы,
Сбилось время в прозрачные груды,
И, ветвями заполнив углы,
Вяз уперся нам в груди и губы.
Мы еще постояли под ним,
Вспоминая, чем связаны были…
Чем? – тогда, как сегодня, забыли, –
Ощущение вяза храним…
