Чистописание


Без рубрики

Чистописание

В коридоре темно — на кухню бегом, к папе.
— Кто топочет? Тата? Будем завтракать. Хочешь есть?
— Нет. — Тата обхватила папу за ноги и еще раз твердо сказала: — Нет!
Папа наклонился, чтобы заглянуть ей в лицо — она быстро отвернулась в другую сторону. Он и с той стороны заглянул, — Тата уткнулась ему в колени и засмеялась. У них была такая игра.
— Нет уж, садись за стол, Татуля-хитруля.
Она взлетела высоко, подхваченная под мышками, поджала ножки в воздухе и опустилась на детский стул, который стоял на взрослом стуле. И стол взрослый, она достает. Папа напротив, за ним темный угол. Не страшно — это за папой.
На тарелке ярко-желтое.
— Не вертись! Это гоголь- моголь. Вкусно, попробуй!
Тата не хотела пробовать, оно было жидкое.
Папа взял у нее ложку и зачерпнул жижу:
— Скажи: «Гоголь-моголь».
— Гоголь-моголь.
— Молодец!
— Гоголь-моголь-гогл-могл-гыгл-мыгл-гыгл-мыгл… — Тате нравилось, сладкий.
— Не балуйся, ты же умеешь правильно говорить. Гоголь-моголь.
— Гыгл-мыгл.
***
Тата у темно-зеленых ворот — ковыряет щербинки на калитке, прислонившись к столбу. Гыгл-мыгл-гыгл-мыгл… Ей сказали ждать — она пойдет гулять. Ждать долго. Уперлась лбом в калитку, — она поддалась и отворилась.
***
Те же ворота, но теперь калитку не открыть, — когда Тата во дворе, специально проверяют, накинута ли щеколда. Калитка строгое место, запретное.
— Смотри, не выбегай на улицу! Там машины, собаки чужие.
— Ты была маленькой, и, однажды, ушла, а мы не заметили.
— Девочке опасно одной по городу ходить. Мы тогда так волновались, искали тебя долго, прохожих спрашивали.
Если выйти за ворота с мамой, папой или братом, то можно дойти до магазина (где продают ситро), до парка с качелями, до маминой работы, до школы.
А если выйти самой за ворота? Тате очень хочется ТУДА. Она становится на цыпочки, тянется изо всех сил вверх и… достала до щеколды! Все, путь открыт!
***
— Звiдки ця дiвчинка? Глянь, гарнюсенька, кучерява.
— Цыганка Аза.
— Я не Аза, а Тата.
Тата во все глаза глядела на двух молодых женщин в белых фартуках и кружевных наколках на волосах. Особенно нарядной была блондинка с косой. У нее за спиной, на полках — разноцветные бутылки.
— Там ситро?
Буфетчицы засмеялись.
— Сiтра нема, — сказала брюнетка, — Боржомi хочеш?
— Нет, оно соленое.
— Ну на конфетку. Ти на поЇздi приЇхала?
— Нет. Разве поезд по улицам ходит?
Тата опять развеселила женщин. И самой стало радостно: ей нравилось нравиться.
— А де твоя мама?
— На работе. Папа дома, Сеня в школе, у няни выходной. Я котлету хочу. — Сказала Тата и вернула угощение.
Котлета лежала за стеклянной витриной, один конец был острый, а другой округлый. Дома таких не давали.
Блондинка поспешила сунуть ей в руку котлету и продолжила расспросы. Она старалась говорить по-русски:
— Ты потерялась? Тебя кто на вокзал привел?
— Я сама пришла. — Похвасталась Тата. Ей хотелось все рассказать про себя приветливым красавицам. — Я не здесь живу.
— Моя ти рибочка, де ж ти живеш? — Голос у брюнетки стал тревожным.
Тата задумалась, потом сообразила, как сказать:
— Далеко, в доме.
Ее ответ чем-то не устроил женщин. Они переглянулись, брюнетка направилась к выходу из буфета.
В этот момент Тата услышала звонкое:
— Татка! — Ее подняли и крепко прижали к себе папины руки.
— Ми вже думали мiлiцiонера шукать.
При слове «милиционер» Тата спряталась в папино плечо. Она вспомнила, что уходить со двора было нельзя. Сейчас папа начнет ее ругать, и новые знакомые поймут, что она плохая.
— Спасибо вам! Вот, возьмите за котлету. Одиннадцать копеек, правильно?
В ответ буфетчицы замахали руками и от денег наотрез отказались. На прощанье по очереди поцеловали Тату. Жалко было расставаться, но она безропотно дала себя унести. Потому что было стыдно.
На улице Тата сказала, что сама пойдет. Ее всегда хвалили, когда она шла сама и не просилась на руки. Папа опустил ее на тротуар, но ничего не сказал.
Так они и шли молча, пока не увидели испуганную маму, бегущую навстречу.
Тата вновь оказалась на руках, теперь на маминых.
— Где она была?
— Тебе соседи сказали? Опять на вокзале. По крайней мере, в третий раз будем знать, где искать.
— Господи, что у нее в кулаке? Тата, дай, я выкину. Ты всех испачкаешь.
— Не надо! Мне да-а-а-ли… — Тата заревела. Она устала ждать наказания, добрые буфетчицы были далеко, мама нервничала. Осталась только котлета.
— Пусть держит, — сказал папа, — Татуль, расскажи маме про вокзал. Кто там был?
— Тёти. — Откликнулась Тата, мгновенно успокоившись. И охотно поделилась пережитым приключением: — Одна мне конфету дала, но я не взяла. А другая — красивая и толстая, как Снегурочка.

Добавить комментарий

Просто о жизни

Чистописание

В воскресенье Тата раздобыла шариковую ручку. С улицы, на ходу скидывая шубу, помчалась к себе в комнату.
Быстро нашелся толстый блокнот, который брат подарил, ещё к первому сентября (на обложке узорно вывязано — «Сказки Андерсена», к последней «а» взлетает белый лебедь). Брат тогда посоветовал, чтобы каляками не марала, а стала заполнять, когда выучится.
Тата уже знала все письменные буквы. Всё равно было немного страшно. Сначала для тренировки вывела на промокашке:

мненравица шарикавая ручька

Тонкий стержень скользил легко и не царапал бумагу. Она стянула с головы забытую шапку, легла щекой на стол. Вблизи выглядело ещё аккуратнее.
Светлана Николаевна говорила, что для хорошего почерка нужно «пооользоваться пЕрьями, писааать с нажИмом (резко наклонялась), как в прооописях ». Останавливалась у доски, ловко стучала мелом по влажной поверхности. Жирные бока «Классной работы» со скрипом крошились. Учительские слова сияли совершенством и пахли свежей побелкой.
Ни у кого в классе не было шариковых ручек. А выходило все равно плохо. Светлана Николаевна смотрела в тетради и качала головой: «Здесь курица топталась?»
Зато в блокнот учительница не заглянет. В нем можно без клякс настоящей пластмассовой ручкой, у которой внутри пружинка. Обо всем. До завтра она успеет.
Тата погладила страницу (как шелк, под ребром ладони). И решилась. Начала сверху, по середине:
Нащотручьки

Клац! Стержень спрятался.
Костик, хозяин ручки, предупреждал, что много щелкать нельзя, а то сломается. Она не будет. Главное — написать побольше красивыми буквами.

Костик сказал, что моя очередь, а Виталька заспорил. Враньё, я ещё вчера договаривалась. Костик положил её в мой карман, Виталька хотел отобрать. Я взяла и выкинула в кусты. Прямо в сугроб, с Виталькиного балкона. Мы побежали вниз. Костик с Виталькой подрались, а я её нашла и отбежала далеко. Виталька хорошо дрался, он уже во втором классе, но Костик толстый. Его трудно хватать. Потом они устали или надоело. Костик сказал: «Клянись, что в понедельник Витальке отдашь. Я сказала: « Честное октябрятское». Виталька был злой. Он сказал, что не верит, потому что я жидовка.

О чем бы ещё рассказать? До конца страницы осталась одна строчка. Тата добавила:

Ручька красива пишит

В целом, ей понравилось. Кое-где криво, но не грязно. Почти по-взрослому.
Не то, что пером. Макаешь его, сухое, в чернильницу, ещё надеешься: сейчас получится! А потом начинается: зацепилось, рука дрогнула, расплылось, ластиком потёрла, пятно, дырка, вырвала страницу, все заново.
Пером только ежиков хорошо делать. Берётся яблоко, вырезаются чернильным пером лунки, вынимаются иголки. Их надо вставить тупым концом в отверстие, острым наружу.
Этим занимались на большой перемене, когда буфетчик приносил ящики с молочными бутылками, и все вынимали из портфелей пакеты с завтраками. Минут через пять бутерброды плавали в молочных лужах, через десять умельцы хвастались яблочными ежиками с лиловыми иголками.
Потом появлялась Светлана Николаевна и наводила порядок.
К её приходу Тата успевала:

слепить ёжиков из двух яблок,
посчитать иголки,
выиграть у Мани, соседки по парте,
победно всё съесть.

Маня лепила медленнее, лунки у нее крошились, иголки ломались.
Светлана Николаевна чаще всего разоблачала обеих. Маня не могла глотать иголки в чернилах, учительница заставала её с изуродованными яблоками в руках. А у Таты были губы синие.
К концу дня чернила марали белые манжеты школьного платья, чулки, банты, иногда щёки и нос.
Маня даже в обычные дни носила парадную форму и умела не пачкаться.
«Потому что она белокожая, а я смуглая, и глаза чернющие. Или наоборот, чем больше клякс, тем глаза чернее». — Путалось у Таты в голове.
И правда, будто густыми чернилами выкрасили. Маняша закрывала Тате лицо белым фартуком от подбородка до самой кромки нижних век, Тата поворачивалась к задним партам, а Маня завывала тихонько: «У-у-у!»
За эти проказы и «тройки» по каллиграфии доставались «растатушки» от родителей.
— Маня тоже пугала! Зато она ответы в примерах у меня списывает.
— За себя отвечай.
Пока мама сурово отчитывала, брат смешил Тату за маминой спиной. Он беззвучно изображал губами:
— Растатушки та-та-та! — И расстреливал её невидимым автоматом. Как маленький. Хотя и восьмиклассник.

Тата захлопнула блокнот. Лебедь на обложке гордо вытянул шею. Словно он сам написал «Сказки…» красивой вязью.
Ещё раз открыла заполненную страницу и прищурилась. Нет, всё-таки хорошо.
Она понесла показывать брату.

Но Сеньке сразу не понравилось, с первых строчек.
— Сивая кобыла бреду напустила. Ты бы хоть слова раздельно писала!
Тате показалось, что он даже обрадовался.
— Ко-нец све-та. — Смаковал с презрением, – грамоте учись, потом пиши, дурёха.
Неприятно было смотреть, как брат уютно утонул в кресле, как косился в блокнот одним глазом, отставив руку так, чтобы на страницу падал свет из окна.
— Я же… — начала Тата, захлёбываясь. Но вдруг Сенька резко поджал ноги и сел прямо:
— Где он живёт? На углу, в трёхэтажном? – Он стал красным и сердитым.
— Виталик?
— Сморчок у меня носом все ступеньки вытрет – от своей хаты до парадного.
— Зачем? – испугалась Тата. — Мы с ним дружим. Это он так, он знает, что я не жадная.
Сенька внимательно посмотрел на Тату, повторил с сердцем:
— Ду-рррёха!
И как-то застыл. Потом добавил тихо:
— Нежадная.
Тата с облегчением вздохнула: из Сеньки вся злость вышла.
Быстро темнело. На минуту тьма ещё больше сгустилась — в форточке появилась кошка. Она осторожно спустилась на подоконник, скользя лапами по стеклу, прыгнула на Сенькины колени, прямо на раскрытый блокнот, потом на обеденный стол к тарелке с рыбой.
— Пошла вон, паршивка! – напустилась на неё Тата.
Кошка и ухом не повела. Потому что это была Сенькина фраза.
Он учил кошку подходить по карнизу к окну, царапать по стеклу, чтобы пустили, потом бежать обратно к входной двери, уже открытой, и получать похвалу за хорошее поведение. Если же кошка проникала в дом через форточку в столовой, Сенька обычно спуска не давал.
Но теперь брат молчал.
Тата изо всех сил топнула и замахнулась кулаком. Кошка лениво прошлась до конца стола, спрыгнула на пол.
— Держи! — Брат мрачно сунул блокнот Тате в руку.
— А ошибки как же?
Сенька пожал плечами:
— Бесполезно.

Всё стало скучным. Показывать, оказывается, нечего и некому. Даже Маня засмеёт.
Тата вспомнила о несобранном портфеле. Она посмотрит расписание, отберёт учебники, разложит закладки…
Блокнот – в сторону. Хотела швырнуть, но передумала. А что? Блокнот хороший. Просто вырвет лист. Тата поёжилась: не сейчас.
Промокашки. В синюю тетрадь – розовую, в зеленую – жёлтую. Вот салфетка, вытирать перья. Её — в пенал, под карандаш. Тата так увлеклась сборами, что начала тереть ластиком углы портфеля.
Утром она попросит папу завернуть два больших яблока. И ещё бутерброд с халвой. Маня очень любит. Говорит, халва вкусная, поэтому обманывает хлеб с маслом.
Чуть не забыла звёздочку! Светлана Николаевна велела, чтобы у всех, кого принимают в октябрята, были. Тате купили с настоящей фотографией Ленина в середине.
И шариковую ручку положить. В школе надо с ней поосторожнее, чтобы не отняли. А после уроков отнесёт Виталику. Всё по-честному. Так ему и скажет: «Вот видишь, ничего я не жидовка».
Потом они сыграют в «дурака», и Виталька научит карточным фокусам.

0 комментариев

Добавить комментарий