ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ КОПЕЙКИ
В стиле блюз.
Рассказ.
Он любил Вику с четвёртого класса, и она принимала его любовь.
Она жила двумя этажами ниже, и он всегда по утрам ждал её под дверью, а после школы прощался с ней у этой же двери и шёл к себе наверх.
Её родителям нравился этот мальчик – он был из хорошей семьи: мама учительница, папа инженер.
Однажды, за день до своего шестнадцатилетия, он на спор вынес из гастронома два плавленых сырка по семнадцать копеек за штуку.
Его адвокат вяло промямлил защитную речь и уставился в окно.
Председатель суда удовлетворила требования обвинителя и определила срок наказания: полтора года в лагере общего режима.
Спецсостав вёз его трое суток за две тысячи семьсот километров от родного города.
В конце первой недели его нашли за сараем в луже собственной рвоты и в окровавленных штанах.
Он не видел лиц, потому что ему на глаза натянули ушанку.
Оправившись в госпитале, он умолял доктора помочь ему.
Доктор истратил всё своё красноречие, убеждая начальство лагеря в необходимости перевода его в другой отряд.
Начальство сочло это лишним.
Когда мама на первом свидании спросила, что с его зубами, он заплакал и сказал, что поскользнулся на лестнице и выбил их о перила.
Мама тоже заплакала: что, все восемь сразу?
Он не стал рассказывать ей о том, что ручкой швабры выбивается как раз именно это количество, когда твою голову зажимают руками и ногами.
На втором свидании – через три месяца — на его вопрос, приедут ли к нему Вика и папа, мама снова заплакала и сказала, что Вика ведь учится и не может оставить школу, а папа работает.
Он смотрел на маму, а видел Вику – Вика была очень похожа на его маму: те же светлые вьющиеся волосы и голубые – чуть ярче, правда, чем у мамы — глаза.
Папа ушёл от мамы через три дня после вынесения приговора сыну, а Вика перестала здороваться с ней и при встрече отводила взгляд, но мама не сказала ему об этом.
Ещё через три месяца мама не узнала сына: он превратился в бесплотную тень цвета его линялой спецодежды.
Он был уверен, что к нему приехала Вика. Только голос у неё стал почему-то маминым, а лицо и вовсе исчезло – лишь серое пятно в ареоле светлых вьющихся волос.
Его это нисколько не удивило – ведь уже очень давно все окружающие странным образом избавились от своих лиц, и он не понимал, зачем ему по-прежнему натягивают ушанку на глаза, когда хотят сделать то, что делают.
Он не сразу заметил, что Вика, всё ещё притворявшаяся мамой, стала бывать у него гораздо чаще, и что то, что было вокруг него теперь, очень непохоже на то, что было до того.
Те, кто раньше носил одежду двух видов – одни такую же, как у него самого, а другие форменную, с ремнями и фуражками – переоделись кто в белое, а кто в совершенно разное, вовсе не по уставу.
Среди тех, кто его окружал, было много мам (или Вик?), только с другими волосами, а то и вовсе без них – просто с завёрнутыми в белое головами.
Через какое-то время он вспомнил, что ему уже давно не натягивали на глаза ушанку, которая куда-то пропала, и он перестал бояться ложиться в постель после отбоя.
Потом он стал замечать на серых пятнах голов отдельные приметы, которые старался запоминать под определёнными именами.
Только Вика не желала снимать свою маску, на которой не было ни маминых, ни её собственных черт.
Дома всё было по-прежнему. Чего-то, правда, не хватало, но он не мог вспомнить – чего именно.
Когда Вика-мама приходила с работы, у него уже была готова целая гора маленьких картонных коробочек.
Мама-Вика хвалила его и кормила обедом.
Однажды ночью он вспомнил что-то очень страшное и испугался, что Вика-мама узнает об этом. Тогда он взял большой острый нож, пошёл в спальню мамы-Вики и проткнул ей горло.
Откуда он узнал, что нужно сделать именно это, он не помнил.
Он также не помнил, откуда узнал, что теперь надо крепко привязать верёвку к верхней трубе сливного бачка, сделать петлю, вставить туда голову и шагнуть с унитаза.
* * *
Повествование о нелюдях и нежити единственно возможными словами…
Эта беда так рядом, что испивших ее можно найти на улице на расстоянии вытянутой руки…так рядом, что жить можно, только запретив себе думать о таком…
Если, Юля, ты можешь о плохом писать так же мастерски, как о хорошем, то есть ли то, чего ты не можешь вообще?
Хорошо, что ты их обоих «отмучила». Царство Небесное…
Боже мой… как страшно. Атмосфера повествования изложенна очень удачно — без лишних слов и эмоций, но бьет без промаха….
10+
Лара, спасибо тебе!
Спасибо, Илана!
Трагедия, написанная крупными и выразительными мазками большого художника. Спасибо.
Принимаю эту похвалу не иначе как аванс! Спасибо, Эдуард!
Мне тоже жутко, что жизнь дает такие сюжеты. Надежда лишь в том, что бывает и старашней, но мы до этого не доживем.
Умница! Замечательный во всей своей отвратительности рассказ, уж лучше бы я его не находил…..
Получила! Спасибо!
Это накопленная в подсознании информация. Помимо моего ОСОЗНАННОГОТ ЖЕЛАНИЯ писать только про СВЕТ, тёмные стороны жизни иногда вылезают на этот самый свет… Когда-то (после института, будучи «распределённым молодым специалистом») я работала «на зоне». Меня там щадили — и как молодого специалиста, и как молодую женщину, но ПРАВДА ЖИЗНИ витала в воздухе…
А я только что (десять минут тому назад) смотрела на своего сына на самом первом Российском канале… И думала: за что мне ЭТО?!… счастье…
Не вспугнуть его! Иногда так хочется выть, что аж морда болит. Я сам давича хрень вывесил убогую (в певоначальном варианте это было 12 стр. сократил до пол странички, знаю, что хрень, но так выть хочется, что на репутацию наплевать.
А Вам и Вашим близким всего самого доброго в этой Богом клятой жизни, если это еще возможно…
Прекрасный рассказ для разбора на спецсеминаре где-нибудь на филфаке. Семинар на тему «Как надо и как не надо писать».
Язык прекрасный. ничего лишнего. Всё точно, детали стоят на месте, как в обойме патроны. Можно воспринять, как слепок с живой картины. НО.
Достоевский в одной из статей говорил, что есть писатели, а есть даггеротиписты. Последние выносят свой фотоаппарат на базарную площадь и снимают все, что попадает в объектив. Это они называют искусством. А художник возьмет отттуда деталь, отсюда. Смешает краски. В результате получается картина.
У Вас получился даггеротип. Да, как в жизни. Да, страшно. Ну и что дальше? очередная уголовная хроника? А где художественность? Язык, которым написан текст, становится просто качественной фотобумагой и качественными реактивами. А где «взгляд и нечто»? — то, что делает искуство искусством?
Значит, не сумела! Прошу прощения у всех разочарованных…
Спасибо, Виктор, за конструктивный комментарий!
Э, да вы один другого стоите! Браво!
этот сюжет — вне времени.
коробочки — это трудотерапия на дому: выдают материал, шаблоны — работай!..
спасибо за отзыв! 🙂