Горьким, горьким обещал быть этот день.
И то, что ей вздумалось с утра выпить кофе без сахара с горьким шоколадом , было лишь отзвуком уже взятой где-то ноты.
Горьковато-серебристая нота «Diorissimo” свербила в переносице.
“Сто лет не ношу запахов от Диора”, — подумала она, с сожалением поглядывая на часы. Лекции начинались через час, до Фонтанки ходу – минут сорок. Она любила ходить пешком, лавируя меж вековых каменных декораций упоительного своего Города.
В это утро, стоило лишь ей шагнуть из парадного на улицу, как высокий парень остановился и напряженно произнес: «Привет, не узнаешь?» Она честно вглядывалась в смугловатое лицо, встревоженные глаза. Вдруг догадалась, что он спутал ее с кем-то, попыталась объяснить, что просто похожа , и… Но он неожиданно сказал: «Вот посмотри какие замечательные вещи у меня есть», и наклонился чтобы извлечь что-то из несуразной своей сумки уличного торговца. Как она могла не заметить этой красно-серой, клетчатой шелестящей шкурки, набитой никчемным товаром?
Слишком честно всматривалась в его лицо, ища приметы вестника своего мира. Вот всегда она так. Ну и бормочи теперь извинения, уклоняясь и стремясь прочь от наивных ухищрений коммивояжера.
Неслась по улицам под адреналиновый аккомпанемент «сейчас-увижу-его-наконец-да-что-же-это-за-дрожь-внутри-уймись-же-перестань», цепляясь отчаянно взглядом за серую Неву в розовато-черных рамах оград, за отвесные каменные восторги, за наивно-порочные рекламные щиты. Десять длинных пролетов лестницы, унимая сердце — по коридору, войти, встретить его взгляд, длинным гвоздем в висок, сесть и не поворачиваться весь день, и не смотреть, не смотреть на него, довольно голоса, присутствия, избыточно, более чем, снести бы хоть это…
Отбыла в аудитории ежедневную свою каторгу, свою Голгофу негласной любви, кому есть до нее дело, у каждого своя мука в горле. У кого мука, у кого злость, у кого маленькая пакость.…
А вечером, уже сбегая с лекций, шла вслепую домой, ноги дорогу знали, а глаза без устали смотрели вечный сюжет, где он и она, и больше никого, только так не может быть, потому что именно в этом застывшем кадре сейчас сосредоточен весь мир, а нужно жить какую-то иную жизнь, стараясь при этом никому не выдать себя с головой, чтобы не тряхануло никого, не снесло карточный домик, не развеяло надежд…

«Как же так»,- думала, «как же я умудрилась прожить столько лет, и ни за что не зацепиться в этой игре, кроме любви. Почему я не чувствую себя женой, матерью, профи, а представляюсь себе только вирусом в своей же горячечной крови, влюбившись в середине жизни в мужчину, отягощенного всем, чем только можно – семьей, работой, высоким положением, немыслимым стандартом внутренней чистоты и острой любовью ко мне?»
И вечный мотив нескончаемого монолога – обращения к нему: «Ты не искривишь пространств, не сотворишь миров, не откроешь порталов чтобы приблизиться ко мне до слияния и потери себя, а ведь это так просто…”

Она вспомнила, что нужно зайти в чайную лавку. Завтра у них зачет по семинару, и «дар в пазуху», как известно, «расширяет сердце» препода.
В этой крохотной лавке пахло покоем. У конторки девушка подписывала коричневые бумажные пакетики для чая. Настоящую перьевую вставочку окунала в черную тушь, выводила затейливо название чая, стонала тонкая сталь пера, сочились буквы, выпевая названия, да какие: «Нюрнбергский приход», «Зеленая зима», «Белое рождество»…
Ее почему-то не замечали обе продавщицы, уже два человека, после нее пришедшие, купили невесомые пакетики с чаем и ушли, а она стояла, словно невидимая, и никто в этой услужливой лавке не обращал на нее внимания. Она поискала в зеркале свое отражение, чтобы убедиться – тут она, в этом самом месте.
Открылась дверь и девушка зашла с улицы, сняла пальто и оказалась третьим продавцом. Отвесила ей по унции каждого названного чая, положила в их пакет коричневой бумаги с веревочными ручками и спросила других барышень, где, мол, их фирменные «Правила заварки чая» (а это очень красивые грамотки и умные). Ей ответствовали, что мало их осталось, потому и не всем надо класть грамотки в пакет, но при больших покупках. Но девушка строптиво тряхнула головой, заявила, что в этот пакет хочет положить «Правила…» и положила. ТРИ. Преизбыток, чтоб не жаловалась, да?
Она шагнула из чайной лавки в перламутровую вечернюю морось, из которой выступил высокий парень. Он протянул к ней руку ладонью вверх и сказал, дайте мне, мол, ради Господа денег. Спокойно так, с достоинством сказал и ждал, пока она достала из кармана что досталось — сто и десять, и дала. Складно и громко заладил он благодарить, а лицо, как у помешанного из достоевских описаний. Покачала головой пустой и гулкой, пошла прочь.
Заглянула в книжный купить новые рассказы старого Бредбери. Почему-то худой очкарик продавец вынул у нее из рук эту книжку в твердой дорогой обложке, и подал взамен такую же в мягкой, вдвое дешевле. Она не возразила – смысл?
Вышла в фонарный свет, побрела, думая, чем же Бредбери напоминает ей Оруэлла. Навстречу размашисто шагал парень в мегаполисном черном прикиде. Остановился, резко шлагбаумом поднял руку, преграждая ей путь, и сказал строго: « Возьмите ручку, это – Паркер», но она прошла, не замедляя хода, как-то сквозь.
«Обтолпили меня ангелы сегодня, притягиваю юродивых — так пахнет несчастье что-ли?»
Дома, разыграв привычные семейные гаммы и арпеджио, упала, наконец, в кровать, оставив семью перед телевизором.
«Такой день сумасшедший. И раньше случались такие встречки. Но многовастенько для одного дня. Обычно я в ладу с людьми и вещами».
Гадски-неблагодарной чувствовала она себя, обрёвывая свой день, ведь всё у нее есть, всё хорошо и правильно. Однако, черные узоры железного кроватного изножья маячили перед глазами в размытом фокусе слез. Все заслонял собою тупой и непреклонный экран тоски, от которого не отвести души. Душа упрямо таращилась лишь туда, в никуда, а ведь ни обетования, ни намека на лучшее дано ей не было, все по честному, да и перрон прибытия сбывшихся чаяний заброшен с позапрошлой эры…
Сказочное, колдовское «пойди туда, не знаю — куда, добудь то, не знаю – что» порождало эту тоску, обесценивало все дары жизни, все благословения условные и безусловные. Манящая, ускользающая тоска изнуряла попытками заманить ее в слова, запереть в пределы пережитого, измерить временем, избыть чувством, улестить имеющимися благами…
Тоска, трансцендентная, как Бог…
Ее можно отогнать алкогольными мистериями, когда вино тяжелой кровью переливается в тебя дионисовой инфернальной тоской. И ты причащаешься божеству, обреченному на смерть, а божество причащается тебе, смертному. И на какой-то миг вы делаетесь равны, вы делаетесь одним, и пьянит не столько «гидроксильная группа», сколько темпоральная твоя божественность, твое царственное небрежение временем и пространством. Всякий пьяный – немножко бог, тут следует улыбка, да.
Тоска легко и послушно тает от молитвы. Вдруг, выдыхаешь из себя гениальную артикуляцию очередного полу-прозрения души, и тебе делается хорошо. Пока отзвук слов несет свои волны вверх, пока дивятся на причуды твоих помыслов окрест и Там, пока не затихнут последние колебания потревоженной природы, тоска не сунется к тебе. Но уляжется все, и серым ангелом станет она на пути. Повторов она не боится, она помнит все пережитые сполохи, мутирует быстро и безошибочно, она провоцирует тебя на новые молитвы, на новое расширение души. Она никогда не насытится, как око зрением, как ухо слышанием.
Тоска.
Вечный отсыл к высшему, как бы счастлив ты ни был. Как бы несчастлив ты ни был.
Вечный драйв куда-то во тьму внешнюю, чтобы отпрянуть, отскочить, внять инстинкту, хлебнуть света, жизни, потому что жить как-то надо.
Надо жить…

Горьким, горьким обещал быть этот день.
И то, что ей вздумалось с утра выпить кофе без сахара с горьким шоколадом , было лишь отзвуком уже взятой где-то ноты.
Горьковато-серебристая нота «Diorissimo” свербила в переносице.
“Сто лет не ношу запахов от Диора”, — подумала она, с сожалением поглядывая на часы. Лекции начинались через час, до Фонтанки ходу – минут сорок. Она любила ходить пешком, лавируя меж вековых каменных декораций упоительного своего Города.
В это утро, стоило лишь ей шагнуть из парадного на улицу, как высокий парень остановился и напряженно произнес: «Привет, не узнаешь?» Она честно вглядывалась в смугловатое лицо, встревоженные глаза. Вдруг догадалась, что он спутал ее с кем-то, попыталась объяснить, что просто похожа , и… Но он неожиданно сказал: «Вот посмотри какие замечательные вещи у меня есть», и наклонился чтобы извлечь что-то из несуразной своей сумки уличного торговца. Как она могла не заметить этой красно-серой, клетчатой шелестящей шкурки, набитой никчемным товаром?
Слишком честно всматривалась в его лицо, ища приметы вестника своего мира. Вот всегда она так. Ну и бормочи теперь извинения, уклоняясь и стремясь прочь от наивных ухищрений коммивояжера.
Неслась по улицам под адреналиновый аккомпанемент «сейчас-увижу-его-наконец-да-что-же-это-за-дрожь-внутри-уймись-же-перестань», цепляясь отчаянно взглядом за серую Неву в розовато-черных рамах оград, за отвесные каменные восторги, за наивно-порочные рекламные щиты. Десять длинных пролетов лестницы, унимая сердце — по коридору, войти, встретить его взгляд, длинным гвоздем в висок, сесть и не поворачиваться весь день, и не смотреть, не смотреть на него, довольно голоса, присутствия, избыточно, более чем, снести бы хоть это…
Отбыла в аудитории ежедневную свою каторгу, свою Голгофу негласной любви, кому есть до нее дело, у каждого своя мука в горле. У кого мука, у кого злость, у кого маленькая пакость.…
А вечером, уже сбегая с лекций, шла вслепую домой, ноги дорогу знали, а глаза без устали смотрели вечный сюжет, где он и она, и больше никого, только так не может быть, потому что именно в этом застывшем кадре сейчас сосредоточен весь мир, а нужно жить какую-то иную жизнь, стараясь при этом никому не выдать себя с головой, чтобы не тряхануло никого, не снесло карточный домик, не развеяло надежд…

«Как же так»,- думала, «как же я умудрилась прожить столько лет, и ни за что не зацепиться в этой игре, кроме любви. Почему я не чувствую себя женой, матерью, профи, а представляюсь себе только вирусом в своей же горячечной крови, влюбившись в середине жизни в мужчину, отягощенного всем, чем только можно – семьей, работой, высоким положением, немыслимым стандартом внутренней чистоты и острой любовью ко мне?»
И вечный мотив нескончаемого монолога – обращения к нему: «Ты не искривишь пространств, не сотворишь миров, не откроешь порталов чтобы приблизиться ко мне до слияния и потери себя, а ведь это так просто…”

Она вспомнила, что нужно зайти в чайную лавку. Завтра у них зачет по семинару, и «дар в пазуху», как известно, «расширяет сердце» препода.
В этой крохотной лавке пахло покоем. У конторки девушка подписывала коричневые бумажные пакетики для чая. Настоящую перьевую вставочку окунала в черную тушь, выводила затейливо название чая, стонала тонкая сталь пера, сочились буквы, выпевая названия, да какие: «Нюрнбергский приход», «Зеленая зима», «Белое рождество»…
Ее почему-то не замечали обе продавщицы, уже два человека, после нее пришедшие, купили невесомые пакетики с чаем и ушли, а она стояла, словно невидимая, и никто в этой услужливой лавке не обращал на нее внимания. Она поискала в зеркале свое отражение, чтобы убедиться – тут она, в этом самом месте.
Открылась дверь и девушка зашла с улицы, сняла пальто и оказалась третьим продавцом. Отвесила ей по унции каждого названного чая, положила в их пакет коричневой бумаги с веревочными ручками и спросила других барышень, где, мол, их фирменные «Правила заварки чая» (а это очень красивые грамотки и умные). Ей ответствовали, что мало их осталось, потому и не всем надо класть грамотки в пакет, но при больших покупках. Но девушка строптиво тряхнула головой, заявила, что в этот пакет хочет положить «Правила…» и положила. ТРИ. Преизбыток, чтоб не жаловалась, да?
Она шагнула из чайной лавки в перламутровую вечернюю морось, из которой выступил высокий парень. Он протянул к ней руку ладонью вверх и сказал, дайте мне, мол, ради Господа денег. Спокойно так, с достоинством сказал и ждал, пока она достала из кармана что досталось — сто и десять, и дала. Складно и громко заладил он благодарить, а лицо, как у помешанного из достоевских описаний. Покачала головой пустой и гулкой, пошла прочь.
Заглянула в книжный купить новые рассказы старого Бредбери. Почему-то худой очкарик продавец вынул у нее из рук эту книжку в твердой дорогой обложке, и подал взамен такую же в мягкой, вдвое дешевле. Она не возразила – смысл?
Вышла в фонарный свет, побрела, думая, чем же Бредбери напоминает ей Оруэлла. Навстречу размашисто шагал парень в мегаполисном черном прикиде. Остановился, резко шлагбаумом поднял руку, преграждая ей путь, и сказал строго: « Возьмите ручку, это – Паркер», но она прошла, не замедляя хода, как-то сквозь.
«Обтолпили меня ангелы сегодня, притягиваю юродивых — так пахнет несчастье что-ли?»
Дома, разыграв привычные семейные гаммы и арпеджио, упала, наконец, в кровать, оставив семью перед телевизором.
«Такой день сумасшедший. И раньше случались такие встречки. Но многовастенько для одного дня. Обычно я в ладу с людьми и вещами».
Гадски-неблагодарной чувствовала она себя, обрёвывая свой день, ведь всё у нее есть, всё хорошо и правильно. Однако, черные узоры железного кроватного изножья маячили перед глазами в размытом фокусе слез. Все заслонял собою тупой и непреклонный экран тоски, от которого не отвести души. Душа упрямо таращилась лишь туда, в никуда, а ведь ни обетования, ни намека на лучшее дано ей не было, все по честному, да и перрон прибытия сбывшихся чаяний заброшен с позапрошлой эры…
Сказочное, колдовское «пойди туда, не знаю — куда, добудь то, не знаю – что» порождало эту тоску, обесценивало все дары жизни, все благословения условные и безусловные. Манящая, ускользающая тоска изнуряла попытками заманить ее в слова, запереть в пределы пережитого, измерить временем, избыть чувством, улестить имеющимися благами…
Тоска, трансцендентная, как Бог…
Ее можно отогнать алкогольными мистериями, когда вино тяжелой кровью переливается в тебя дионисовой инфернальной тоской. И ты причащаешься божеству, обреченному на смерть, а божество причащается тебе, смертному. И на какой-то миг вы делаетесь равны, вы делаетесь одним, и пьянит не столько «гидроксильная группа», сколько темпоральная твоя божественность, твое царственное небрежение временем и пространством. Всякий пьяный – немножко бог, тут следует улыбка, да.
Тоска легко и послушно тает от молитвы. Вдруг, выдыхаешь из себя гениальную артикуляцию очередного полу-прозрения души, и тебе делается хорошо. Пока отзвук слов несет свои волны вверх, пока дивятся на причуды твоих помыслов окрест и Там, пока не затихнут последние колебания потревоженной природы, тоска не сунется к тебе. Но уляжется все, и серым ангелом станет она на пути. Повторов она не боится, она помнит все пережитые сполохи, мутирует быстро и безошибочно, она провоцирует тебя на новые молитвы, на новое расширение души. Она никогда не насытится, как око зрением, как ухо слышанием.
Тоска.
Вечный отсыл к высшему, как бы счастлив ты ни был. Как бы несчастлив ты ни был.
Вечный драйв куда-то во тьму внешнюю, чтобы отпрянуть, отскочить, внять инстинкту, хлебнуть света, жизни, потому что жить как-то надо.
Надо жить…

Горьким, горьким обещал быть этот день.
И то, что ей вздумалось с утра выпить кофе без сахара с горьким шоколадом , было лишь отзвуком уже взятой где-то ноты.
Горьковато-серебристая нота «Diorissimo” свербила в переносице.
“Сто лет не ношу запахов от Диора”, — подумала она, с сожалением поглядывая на часы. Лекции начинались через час, до Фонтанки ходу – минут сорок. Она любила ходить пешком, лавируя меж вековых каменных декораций упоительного своего Города.
В это утро, стоило лишь ей шагнуть из парадного на улицу, как высокий парень остановился и напряженно произнес: «Привет, не узнаешь?» Она честно вглядывалась в смугловатое лицо, встревоженные глаза. Вдруг догадалась, что он спутал ее с кем-то, попыталась объяснить, что просто похожа , и… Но он неожиданно сказал: «Вот посмотри какие замечательные вещи у меня есть», и наклонился чтобы извлечь что-то из несуразной своей сумки уличного торговца. Как она могла не заметить этой красно-серой, клетчатой шелестящей шкурки, набитой никчемным товаром?
Слишком честно всматривалась в его лицо, ища приметы вестника своего мира. Вот всегда она так. Ну и бормочи теперь извинения, уклоняясь и стремясь прочь от наивных ухищрений коммивояжера.
Неслась по улицам под адреналиновый аккомпанемент «сейчас-увижу-его-наконец-да-что-же-это-за-дрожь-внутри-уймись-же-перестань», цепляясь отчаянно взглядом за серую Неву в розовато-черных рамах оград, за отвесные каменные восторги, за наивно-порочные рекламные щиты. Десять длинных пролетов лестницы, унимая сердце — по коридору, войти, встретить его взгляд, длинным гвоздем в висок, сесть и не поворачиваться весь день, и не смотреть, не смотреть на него, довольно голоса, присутствия, избыточно, более чем, снести бы хоть это…
Отбыла в аудитории ежедневную свою каторгу, свою Голгофу негласной любви, кому есть до нее дело, у каждого своя мука в горле. У кого мука, у кого злость, у кого маленькая пакость.…
А вечером, уже сбегая с лекций, шла вслепую домой, ноги дорогу знали, а глаза без устали смотрели вечный сюжет, где он и она, и больше никого, только так не может быть, потому что именно в этом застывшем кадре сейчас сосредоточен весь мир, а нужно жить какую-то иную жизнь, стараясь при этом никому не выдать себя с головой, чтобы не тряхануло никого, не снесло карточный домик, не развеяло надежд…

«Как же так»,- думала, «как же я умудрилась прожить столько лет, и ни за что не зацепиться в этой игре, кроме любви. Почему я не чувствую себя женой, матерью, профи, а представляюсь себе только вирусом в своей же горячечной крови, влюбившись в середине жизни в мужчину, отягощенного всем, чем только можно – семьей, работой, высоким положением, немыслимым стандартом внутренней чистоты и острой любовью ко мне?»
И вечный мотив нескончаемого монолога – обращения к нему: «Ты не искривишь пространств, не сотворишь миров, не откроешь порталов чтобы приблизиться ко мне до слияния и потери себя, а ведь это так просто…”

Она вспомнила, что нужно зайти в чайную лавку. Завтра у них зачет по семинару, и «дар в пазуху», как известно, «расширяет сердце» препода.
В этой крохотной лавке пахло покоем. У конторки девушка подписывала коричневые бумажные пакетики для чая. Настоящую перьевую вставочку окунала в черную тушь, выводила затейливо название чая, стонала тонкая сталь пера, сочились буквы, выпевая названия, да какие: «Нюрнбергский приход», «Зеленая зима», «Белое рождество»…
Ее почему-то не замечали обе продавщицы, уже два человека, после нее пришедшие, купили невесомые пакетики с чаем и ушли, а она стояла, словно невидимая, и никто в этой услужливой лавке не обращал на нее внимания. Она поискала в зеркале свое отражение, чтобы убедиться – тут она, в этом самом месте.
Открылась дверь и девушка зашла с улицы, сняла пальто и оказалась третьим продавцом. Отвесила ей по унции каждого названного чая, положила в их пакет коричневой бумаги с веревочными ручками и спросила других барышень, где, мол, их фирменные «Правила заварки чая» (а это очень красивые грамотки и умные). Ей ответствовали, что мало их осталось, потому и не всем надо класть грамотки в пакет, но при больших покупках. Но девушка строптиво тряхнула головой, заявила, что в этот пакет хочет положить «Правила…» и положила. ТРИ. Преизбыток, чтоб не жаловалась, да?
Она шагнула из чайной лавки в перламутровую вечернюю морось, из которой выступил высокий парень. Он протянул к ней руку ладонью вверх и сказал, дайте мне, мол, ради Господа денег. Спокойно так, с достоинством сказал и ждал, пока она достала из кармана что досталось — сто и десять, и дала. Складно и громко заладил он благодарить, а лицо, как у помешанного из достоевских описаний. Покачала головой пустой и гулкой, пошла прочь.
Заглянула в книжный купить новые рассказы старого Бредбери. Почему-то худой очкарик продавец вынул у нее из рук эту книжку в твердой дорогой обложке, и подал взамен такую же в мягкой, вдвое дешевле. Она не возразила – смысл?
Вышла в фонарный свет, побрела, думая, чем же Бредбери напоминает ей Оруэлла. Навстречу размашисто шагал парень в мегаполисном черном прикиде. Остановился, резко шлагбаумом поднял руку, преграждая ей путь, и сказал строго: « Возьмите ручку, это – Паркер», но она прошла, не замедляя хода, как-то сквозь.
«Обтолпили меня ангелы сегодня, притягиваю юродивых — так пахнет несчастье что-ли?»
Дома, разыграв привычные семейные гаммы и арпеджио, упала, наконец, в кровать, оставив семью перед телевизором.
«Такой день сумасшедший. И раньше случались такие встречки. Но многовастенько для одного дня. Обычно я в ладу с людьми и вещами».
Гадски-неблагодарной чувствовала она себя, обрёвывая свой день, ведь всё у нее есть, всё хорошо и правильно. Однако, черные узоры железного кроватного изножья маячили перед глазами в размытом фокусе слез. Все заслонял собою тупой и непреклонный экран тоски, от которого не отвести души. Душа упрямо таращилась лишь туда, в никуда, а ведь ни обетования, ни намека на лучшее дано ей не было, все по честному, да и перрон прибытия сбывшихся чаяний заброшен с позапрошлой эры…
Сказочное, колдовское «пойди туда, не знаю — куда, добудь то, не знаю – что» порождало эту тоску, обесценивало все дары жизни, все благословения условные и безусловные. Манящая, ускользающая тоска изнуряла попытками заманить ее в слова, запереть в пределы пережитого, измерить временем, избыть чувством, улестить имеющимися благами…
Тоска, трансцендентная, как Бог…
Ее можно отогнать алкогольными мистериями, когда вино тяжелой кровью переливается в тебя дионисовой инфернальной тоской. И ты причащаешься божеству, обреченному на смерть, а божество причащается тебе, смертному. И на какой-то миг вы делаетесь равны, вы делаетесь одним, и пьянит не столько «гидроксильная группа», сколько темпоральная твоя божественность, твое царственное небрежение временем и пространством. Всякий пьяный – немножко бог, тут следует улыбка, да.
Тоска легко и послушно тает от молитвы. Вдруг, выдыхаешь из себя гениальную артикуляцию очередного полу-прозрения души, и тебе делается хорошо. Пока отзвук слов несет свои волны вверх, пока дивятся на причуды твоих помыслов окрест и Там, пока не затихнут последние колебания потревоженной природы, тоска не сунется к тебе. Но уляжется все, и серым ангелом станет она на пути. Повторов она не боится, она помнит все пережитые сполохи, мутирует быстро и безошибочно, она провоцирует тебя на новые молитвы, на новое расширение души. Она никогда не насытится, как око зрением, как ухо слышанием.
Тоска.
Вечный отсыл к высшему, как бы счастлив ты ни был. Как бы несчастлив ты ни был.
Вечный драйв куда-то во тьму внешнюю, чтобы отпрянуть, отскочить, внять инстинкту, хлебнуть света, жизни, потому что жить как-то надо.
Надо жить…