Девушка открыла глаза. По много раз стиранной простыне бегала маленькая муха. Крылья ее то и дело начинали вибрировать. Но она не взлетала. Бросалась из стороны в сторону, натыкалась на невидимые препятствия и замирала. И снова над ней образовывался полупрозрачный полукруг. Наконец подлетевшая другая муха сообщила какую-то новость. И обе тут же исчезли.
По стене бродило стадо солнечных баранов. Они отправились в путь с потолка и теперь добрались до отбитой чуть выше середины стены голубой филенки. В открытую форточку врывался приглушенный птичий крик, вливался клейко-молочный запах. Стоявшее за окном дерево за одну ночь обнеслось зеленым поносом. Вонь от него потеснила даже запахи лекарств и медицинского спирта.
Сегодня Данила должен был забрать их из роддома. Не покидавшая Надю тревога за него осела, как горб забывшего вкус верблюжьей колючки дромедара. Два месяца, проведенные в этих с потекшими углами, но претендующих на стерильность палатах, наложили под глазами коричневые мазки, окрасили выступившие скулы в бледно-розовые тона и начисто выхолостили живот. Он провалился, подрагивал на хребте, окаймленный кучей ребер. Но груди распирало изнутри, как два созревших фурункула. Соски пришлось накрыть марлевыми тампонами, иначе через три-четыре часа ночная рубашка, а вместе с нею и одеяло, и простыня, становились колом от пропитавшего их молока. Надя сдаивала его в конические мензурки, отдавала белую жидкость тем, у кого ее не было. И все равно груди лопались. Будто спрятанные где-то внутри насосы без остановки качали на поверхность живые соки.
В отличие от толстой, вечно сонной соседки, выплевывавшей детей как подсолнечную шелуху, Надя не помнила момента появления на свет своего ребенка. Это обстоятельство беспокоило только тем, что как и все важные события в жизни, обошло ее стороной. Молодые матери пучили глаза, взахлеб рассказывали о своих ощущениях, заново проигрывали испуг при воспоминании о последе и половых органах мальчиков, которые казались им собственными кишками. Даже опытные женщины или жаловались на вновь нелегкие роды, или радовались тому, что второй-третий ребенок вылетел, как пробка. Ей же приходилось слабо улыбаться, да кивками подтверждать и плохое, и хорошее. Она потеряла сознание сразу после того, как голова ребенка разорвала кричавшее от боли тело пополам. Очнулась на вторые сутки с приставленной ко рту длинной гофрированной трубкой. Уже в общей палате медсестра рассказала, что ребенок чуть не задохнулся в мышечных тисках. Его вытащили клещами, заново слепив головку. Но сколько на не шарила по мягкому лысому черепу, так и не нашла ничего такого, что повергло бы ее в ужас. Беспокойство ушло. Осталось одно-единственное чувство материнского счастья.
Сегодня ее выписывали. Надя не знала, когда и где научилась различать свою, отделившуюся от живой плоти часть тела. Наверное, это было заложено самой природой. Она почувствовала ребенка ноздрями, языком, плечами, как зверь, — еще издали. Могла узнать его среди тысячи таких же скрюченных, безобразных, красных существ, заходящихся в скрипучем крике. И чтобы успокоить, готова была облизать с ног до головы. Любовь к Даниле утратила остроту. Вместо болезненного ее восприятия появилось приглушенное материнством, полнокровное чувство уверенности в своем выборе. То, что он причастен к рождению ребенка, добавляло свой особый штрих. Он давал ему право войти в тайное и пользоваться наравне с нею всем, что там есть. И все-таки в этот момент Надя была выше его на целую голову. Он, мужчина, не знал и никогда не узнает самого главного — сладостных мук зачатия, развития и рождения новой жизни. Она помнила ту летнюю ночь, укрывшую их в приемном пункте. Данила только что ушел из семьи. Понурившись, он сидел рядом с ней на громкоголовой тахте. Обсиженный мухами свет дрожал на крупных, с набухшими жилами, руках. В углу стояли вещи. На одном из чемоданов был наклеен клочок плотной бумаги с нарисованными детской рукой человечком. Он притягивал взгляд больше, чем нераспечатанная на столе бутылка с вином. И чем сильнее ей хотелось отвернуться от рисунка, тем упорнее нескладное существо тянуло руки. Это продолжалось целый ледниковый период. Лона уже хотела вскочить и выбежать за дверь, когда вдруг Данила резко повернулся и впился неистовыми губами в ее губы. И она поняла все. И то, что он ушел навсегда, и что кроме нее у него никого нет, и что он ищет защиты. И уже исторгнутое им немного погодя семя упало на благодатную, взрыхленную ей самой почву. Вгибаясь в необычайно ярких эротических конвульсиях, она ощутила это физически. Смысл детского рисунка обрел другую форму. Теперь она знала, что он просил о другом — поскорее забыть то, что было раньше.
Приближался час кормления. Груди наливались сладкой истомой. Надя закинула руки за голову, ухватилась за спинку кровати и потянулась с долгим интимным стоном. Выдравшаяся из сна толстуха скрипнула панцирной сеткой:
— Придет?
Надя улыбнулась, накрыла ладонью шустрого солнечного зайчика. Ноздри пощекотала тугая весенняя струя воздуха.
— А мой кобелина опять под какой-нибудь пивной. Обманывает, чтоб ему…
Соседка сбросила одеяло и под облегченный вздох кровати зашлепала своими бревнами в туалет. Стадо баранов неспешно втягивалось на размытый серо-зеленый луг. Пастух сместился чуть вправо. Надя вскочила, одернула рубашку и подошла к окну. Пустырь небрежно расстелился брошенным ковром ручной работы до сияющей бойницами крупноблочной стены. Макушка дотянувшегося до третьего этажа молодого тополя кричала передравшимися воробьями. А дальше, почти на конце тропинки, чернело так и не проснувшееся дерево. Нетерпеливо дрогнув бровью, Надя подняла глаза к небу, и сразу уши заложил шум прибоя. Распустив золотые паруса, по бездонному океану неслись белоснежные каравеллы. На длинных лучах сушились сброшенные звездами, отяжелевшие от ночной росы розовые туники. Резко очерченный диск солнца переливался расплавленной платиной. Ресницы у Нади затрепетали. Поуманное сомкнутыми веками солненчое тепло заметалось по жилам в поисках выхода. Но его не хотелось отпускать. Отвернувшись от окна, она прошла к своей кровати на ощупь и раскинула руки в стороны. Ей показалось, что она засветилась изнутри.
Так она и млела до тех пор, пока медсестра не внесла первые тугие свертки. И когда получила свой, когдя обтянутые защитной пленкой губы крепко потянули бордовый от напряжения сосок, девушка направила солнечный пучок прямо в крохотный ротик. Ребенок на секунду замер, затем причмокнул и с удвоенной энергией принялся за нелегкую рабботу. Она провела пальцем по затянутому тонкой кожицей, пульсирующему родничку, поцеловала вспотевший лобик. Молоко перехлестывалось через уголки губ на пеленку, отмеченную черным штампом. Точно такая же печать стояла и на простыне, и на одеяле, и на наволочке. Надя поспешно завернула угол грубой продезинфицированной материи и подсунула под ходившую ходуном игрушечную щеки марлевый тампон.
Наконец покрытый испариной носик отвалился от груди. Успокоились мелко подрагивающие веки. Мальчик задышал ровно и глубоко. Подчиняясь древнему инстинкту, Надя легонько качнулась. В глубине души зародилась тихая песня без слов. Материнская нежность отделила и мать, и ребенка от всего мира…
За окном раздался приглушенный стенами зов. Через некоторое время он повторился.
— За нами пришел папа, — прошептала Надя.