Эмансипэ
Она могла всё делать сама: водить машину, управлять белоснежным быстроходным катером, грациозно сидеть в седле, а белые бриджи и кокетливая жокейская шапочка делали её такой притягательной, что мужчины косяками носились вокруг и исполняли её любые прихоти, и их не обижало даже то, что к месту и не к месту она и её подруги повторяли, что мужиков нынче нет, повывелись, и сейчас женщина преспокойно может обходиться без мужчины, благо и медицина на таком уровне, что мужчина становится лишним элементом для продолжения рода человеческого.
Когда она приходила в манеж в блестящих лаковых сапожках, то приносила с собой дезорганизацию в ход тренировок лошади. Все неслись к ней поздороваться, сказать очередной комплимент, похвалить новую помаду цвета «красный металлик», как у новенькой «Феррари», и засвидетельствовать свое почтение под скептический взгляд современной богини. Какое преодоление препятствий, какое спокойное выполнение элементов «направо кругом» и «налево кругом», так необходимых для обучения лошади красивому ходу на конкуре, когда только эти элементы позволяют ей восстановить дыхание и подготовиться к преодолению следующего препятствия.
Как только она появлялась, то уходил я, и вообще старался определить какую-то систему в хаотичности её появлений на тренировках, чтобы уменьшить количество этих коротких встреч.
Вероятно, я плохо изучал в школе А.С. Пушкина, потому что добился поразительно обратного эффекта: то я переходил дорогу прямо перед её автомобилем, то женщиной, которой я подавал руку при выходе из автобуса, вдруг оказывалась она, то в самый неподходящий момент случалось, что кроме меня некому отрегулировать вдруг ставшими длинными для нее стремена, или кроме меня некому было подержать ее лошадь на период кратковременного отсутствия для подкрашивания губ.
В конце концов, мне было прямо заявлено, что я сухарь и невежда, которому можно было бы и увидеть проявление интереса со стороны женщины. Мое молчание было истолковано, как подтверждение правильности сказанных ею слов, и с этого времени я стал объектом ее насмешек. И чем меньше я на них реагировал, тем большую активность проявляла она. Мне казалось, что она уже переступает все разумные пределы, и настанет тот момент, когда я подъеду к ней, возьму за воротник её куртки, вытащу из седла, встряхну как следует, и спрошу: «Чего тебе от меня надо?»
Но всё закончилось совершенно по-иному. В комнате хранения снаряжения отвалился старый кованый крючок, на котором висело оголовье её лошади. Она стояла с молотком и пыталась гвоздями прибить крючок, но рассохшееся дерево не желало держать в себе гвозди, и крючок с завидным постоянством падал на пол вместе с оголовьем. Я подошел к ней, взял молоток, и оглянулся по сторонам, чтобы найти какую-нибудь палочку, которую можно вставить в отверстие от старого гвоздя, укрепить место крепления и прибить крючок.
И снова со словами, — мужики пошли, гвоздя вбить не могут, — она выхватила молоток из моих рук и с размаху ударила им себе по пальцу. Молоток упал на пол, было видно, что ей чертовски больно, она бы с удовольствием завизжала и начала трясти руку, но мое присутствие если её не останавливало, то мешало проявлению чувств.
Я взял её руку и подул на побелевший палец. Успокойся, — сказал я как можно ласковее, — сейчас мы еще подуем, и пальчик болеть не будет.
Она посмотрела на меня и вдруг превратилась в обыкновенную девочку, ее красивые глаза наполнились крупными слезами, она уткнулась головой в мою грудь, и тихо заплакала.