Д О К А Ю Р О Н .
Рассказ.
Поначалу он не понял, что происходит. Шустро сбросив трусы, она одной рукой подхватила его и раскинулась на кровати. Он оказался на ней. Пятилетний мальчик в коротких штанишках, в белой рубашке в синий горошек, в чистеньких носочках и новых сандалиях. С деревянным пистолетом за поясом. Сандалии остались на полу, пистолет отлетел в сторону. Рубашка разом скомкалась. Через несколько минут она, здоровая кобыла, уже раскраснелась, вспотела. Дыхание стало прерывистым, на больших грудях вскочили царапающие щеки два твердых коричневых соска. Откуда-то возник незнакомый запах. Не вонючий. Странный, как бы щекочущий, скользящий. Немного селедочный. Запах растекался по одеялу, на котором они барахтались, тревожил ноздри, норовил просочиться под язык. Отдавал сладковатым.
Cтиснутый крепкими руками, запутавшись в поспешно спущенных с него до пяток штанишках, он не знал, что делать.То ли кричать и звать на помощь, то ли притихнуть и молча ждать развязки. За дверью, в ведущих в сарайчик сенцах, гремела чем-то ее мать, на дереве за окном глумились воробьи. Было стыдно и обидно, хотя он не понимал, для чего и в качестве кого его использовали. Его просто использовали. Как вещь. Для злой обиды этого было достаточно. Вцепившись пальцами в потемневшую от пота ее нижнюю рубашку, он просипел сразу утратившим звонкость голосом:
— Пусти…
Она не слышала, хваткими пальцами продолжая молча таскать его по разгорячившимся телесам, как какую тряпку по стиральной доске. За задранным вверх округлым подбородком насосом работали распухшие губы, со свистом всасывая, с шипением выталкивая резиновые порции воздуха. Трепетали крылья курносого носа, вспархивали ресницы, закатывались круглые голубые глаза. Внизу живота, между потных толстых ляжек, слякало и чавкало, измазывало сморщенную грецким орехом кожу на его яичках со спрятавшимся в них хухольком сопливыми щекотливыми выделениями. Липкая слизь проникла в попу, растеклась до самого пупка. Густой запах свежей разделанной селедки становился сильнее. В груди возникло чувство страха:
— Пусти… маме расскажу…
Его мать как-то говорила, что пора ей замуж, семнадцать лет стукнуло. Их дома стояли напротив, через улицу. Она приучала его давно. То конфеткой угостит, то печеньем. Он хватал гостинец и убегал. А в этот раз конфеты с пирогом остались у нее дома, в вазочке. И он не устоял, несмотря на то, что заманить было трудно. Дед держал настоящую пасеку из десяти ульев. Мед, сахар, садовая малина, клубника, вишня. Чего не было вдоволь, так это магазинного печенья с конфетами. Дед считал их баловством.
Он попытался вывернуться, засучил руками и ногами. Она еще крепче вцепилась в плечи, зажала ляжками весь низ почти до пояса. Зрачки спрятались под веки, дыхание рвалось изо рта как синие газы из выхлопной трубы грузовой машины. Живот и грудь ходили ходуном, с них ручьями потекли струйки пота. Казалось, она сейчас умрет. Вместе с плотным запахом страх волнами перекатывался по его телу, пропитывал, метался от пяток к макушке, не находя выхода. Он закричал. Сдавленно и протяжно:
— Ма-а-ама…
Освободив одну руку, она нервно шлепнула его по губам. С еще большим старанием взялась натирать хухольком и яичками волосатый жесткий выступ со вспухшими тонкими красными двумя как бы дольками между больших, сопливых и тоже волосатых, уходящих под ее задницу длинных складок. Посередине выпятился налившийся кровью толстый отросток. По нему и шмыгала его писюном она. Все это он успел рассмотреть, когда предпринял попытку выкрутиться из захвативших его пальцев. Увиденное напугало еще больше.
— Ма-а-ма-а-а…
Жестяное громыхание в сенцах переместилось в сарайчик, где в закутке повизгивал вечно голодный и злой ихний поросенок. Из горницы за дверь предварительно выгнали даже кошку. Улица за окном тоже была пуста. Рот наполнился клубками слюны. Он едва не захлебнулся. Напрягся подтянуть под себя непослушные ноги, выдернуть кисти рук из-под прессовавших их локтей. Но это оказалось невозможно.
— Пусти меня-а…
Она продолжала таскать его по себе все быстрее и быстрее, крепче прижимать к запылавшему огнем выступу. Казалось, задалась целью втереть полностью, как морковку на терке. Для этой цели широкими горячими ладонями даже всосалась в ягодицы, едва не раздирая попу на две части. Незнакомый запах вперемежку с потом превратился в крутую кашу. Он откусывал его, смочив обильной слюной, глотал. Снова вгрызался в как бы ватный пласт, чтобы не задохнуться без вытесненного им воздуха. Хапал и проглатывал, отрывал зубами и с усилием проталкивал вовнутрь, не в состоянии выкроить ни мгновения на то, чтобы позвать на помощь. Огонь от поросшего жестким волосом бугорка быстро распространялся по ее фигуре. Вскоре вся она превратилась в облитую водой лежанку, от полыханья которой спасала лишь ее измочаленная ночнушка, да его промокшая насквозь рубашка. Но и эти вещи будто прополоскали в крутом кипятке. Набухшие от влаги, они сковывали движения. Он растерялся окончательно. Внизу смачно слякало, под грудью чавкал настоящей лужей в пупке ее ходивший волнами живот, с готовых лопнуть сосков норовили попасть в глаза и в рот большие соленые капли. Ноги, попка, тело до пояса стало липким, отдающим теперь тошнотворным резким запахом. Кисти рук одеревенели. Ни пристукнуть кулаком, ни царапнуться. Подбородком завернув складки ночнушки, он попытался прокусить шкуру на ее боку. Она оказалась скользкой и упругой, не влезающей в рот. По волосам стучали тяжелые осатаневшие сиськи. И он сдался. Горячечной щекой вмялся в ее плоть, затрясся вместе с нею, думая лишь об одном, как пошире раскрыть рот, чтобы в него влезло побольше воздуха.
Так продолжалось бесконечно долго. Наконец, она на мгновение замерла. Пальцы скрючились, ногти впились в его ягодицы, оцарапав кожу до крови. Он сразу поднял голову. Огромные зрачки ее скрылись под вздрогнувшими веками, тело закостенело. От кончиков пальцев на ногах, через лохматый бугорок, прокатилась крупная дрожь, сопровождаемая долгим протяжным стоном. Таким глубоким и длинным, словно из живота через рот вытянули все, что можно. Все внутренности Она забилась в крупных судорогах. Он скрючился от ужаса, не в силах разнять застучавшие зубы. Закрыв глаза, снова уткнулся лицом в разом провалившийся мокрый, мгновенно превратившийся в тряпочный, живот:
— Ма-а-а-а…
С затвердевшего языка не сорвалось ни вопля, ни крика. Лишь жалкое сипение согнало с запаянного рта соленую влагу.Он притаился. Постепенно она успокаивалась.То одну, то другую часть ее обмякшей фигуры прошивали судороги. Словно кто-то продергивал через ногу или плечо толстые нитки. Укрытая волосами голова завалилась набок.Из-за мокрых растрепанных прядей проглядывали распухшие до неприличия губы и голубой усталый глаз. Она подмигнула им, натянуто улыбнулась. Затем стащила с его попы прилипшие к ней ладони. Дрогнула животом то ли от просочившегося сквозь зубы короткого счастливого смешка, то ли от прошившей его очередной нити слабеющих конвульсий. Будто очнувшись, он пошевелил ступнями. Скорчив тошнотную гримасу, со сляканьем отклеился от ее пупка. Руки по прежнему были ватными, ноги не слушались. Ставший ненавистным приторный запах забивал ноздри. Кружились стены, окно и пол. Он заставил себя сползти с кровати, подтащил вверх штанишки. Застегнув на пуговицу, принялся заправлять в них длинные полы рубашки.
— Подожди, сейчас я встану и подмою тебя, — с хрипотцой, ласково попросила она. – Не сердись…
Опустив короткий чубчик, он молча сопел над выскочившими из гнезд пуговицами. Затем нагнулся, собрал сандалии. Они разбегались, не хотели налезать на пятки. Пальцами оттянув края жесткой кожи, он просунул в них ступни.
— Ты же понимаешь, что я всего лишь побаловалась? Ну… мы поигрались.
Откинув густой завиток с ресниц, она повернулась к нему. Губы плохо ее слушались, слова звучали с пришепетываниями и с вызывающими рвоту подслякиваниями, от которых у него, вдобавок, начинали подергиваться щеки. Он немо продолжал приводить себя в порядок.
Скрипнув кроватью, она вскочила, быстро натянула трусы. Тронула его за плечо:
— Пойдем к умывальнику.
Он отшатнулся, поискал глазами деревянный пистолет, с которым пришел. Его нигде не было. На столе в вазе лежало печенье и его любимые ириски. Из газеты она быстро свернула кулек, опрокинула в него вазу:
— Возьми. Я обещала тебя угостить.
Не переставая нашаривать игрушку, он увернулся. Она стояла с вытянутыми ладонями со злостчастным пакетом на них, еще в плену непонятных чувств. Вздрагивающая, расслабленная с просачивающимся изнутри довольством, и с каким-то воловьим взглядом огромных голубых глаз. Наконец, он заметил пистолет далеко под столом. Быстро опустился на корточки.
— Ты никому не расскажешь? – негромко попросила она в спину. – Мы всего лишь поигрались. Что в этом плохого?
Засунув оружие за пояс, он юркнул под ее руками, с разбега ударился в дверь. Обитая клеенкой, та со скрипом открылась, пропуская сначала в захламленные сенцы. Затем на залитую солнцем, кричащую ребячьими голосами и передравшимися воробьями, улицу.
Он и не думал ничего рассказывать, он понимал, что это стыдно. Хотелось одного, добежать до уличной колонки и звонкой, тугой, ледяной струей смыть и слякотную слизь, и тошнотворный запах. И необъяснимые пока чувства стыда и вины за произошедшее с ним. Ведь это он был виноват. Ему хотелось конфет с печеньями, которые дома были не всегда.
