Он простой статист русского бизнеса.
Таких много.
Но я не знаю других. Зато немножко знаю его.
Помню его еще подростком.
Помню, как нравился он Кристине, которая сидит сейчас в своем пряничном типовом домике в сонном Уитоне и, преодолевая транс-авиа-недосып, рассказывает подружке о нем, о Диме.
— Ну, и какой он теперь?
— Он…,-задумалась. Какой он теперь в свои тридцать лет, знакомый с детства худенький смуглый мальчик.Всегда немножко надменный, как пленный принц в начале неволи. Зеленые глаза. Изящный контур носа. Смотрит вдумчиво, говорит мало. Замкнут и отстранен. Люди — всегда отдельно, и он не лучшего мнения о них. Не было в нем обычных мальчишеских доблестей, но он так ей нравился уже тогда! Очень нравился! Иногда ей казалось, что он тоже смотрит на нее, и тогда она отчаянно старалась не отводить глаз, и не унять было маятник метавшегося сердца, которое, впрочем, безвольно падало вниз, когда она понимала, что смотрит Дим не на нее, а просто в том направлении, зрение у него было не очень. Как она старалась, чтобы он ее заметил! Уже и родители ее старались всячески завоевать его внимание, и друзья ему намекали – бесполезно. Далась ему эта Машка! Бешеная девчонка из непонятной семьи, ни лица, ни фигуры – одни глаза наглые и за словом в карман не лезет, хамка юная. Тина же всегда была хорошенькой, сколько себя помнила. Кукольная детская красота плавно перетекла в девическую, минуя промежуточные уродства отрочества. Вот и сейчас Тина с удовольствием посмотрела на себя в зеркало, заправляя за ушко градуированную прядь темных волос. Она тоже немножко смуглая, нет, скорее матовая у нее кожа, очень тонкая, породистый абрис подбородка, носик просто прелесть, рот безупречен, глаза большие, темные, ресницы хороши. Ей уже почти тридцать, но в Америке это возраст расцвета и успеха. Это не то, что в России, уже успеешь пятерых родить, зубы растерять наполовину, растолстеть и навсегда отстать от моды. Тина вспомнила своего мужа, русского, безнадёжно русского для энергичной Америки. Что с него взять? Вышла она за него с горя, когда Дим женился-таки на Машке своей. Вышла, чтобы уехать поскорее в Америку и забыть там все. Уехала, забыла, закрутилась в русской общине, приноровилась к выгодам жизни в этой всемирной кормушке. Стригла листочки восхищенных мужских взглядов, позволяла себе легкий флирт, не больше, Боже упаси. Тюфяковатый муж любил ее без памяти, но скучно, скучно, денег много не научился делать, а без них – красиво не получится. Самой работать было лень, да и потом,зачем она за него замуж вышла? Чтобы самой на себя зарабатывать? Когда мужу вернули вдруг переплату по налогам за два года (этот идиот умудрился переплатить налогов в стране, где все умеют считать – мыслимо ли?!), она заявила что хочет съездить в Россию к родителям, друзьям и вообще. Он не возразил. Как всегда. Подружке своей призналась, что хочет увидеть Дима, затем и едет. Подружка была хороша тем, что восхищалась ею всегда и безоговорочно. Но была утомительно туповата. Впрочем, Тина великодушно ее терпела, тем более, что других подруг как-то не случилось. А с этой дурочкой росли вместе, уехали почти в одно время, магазины сообща осваивали, язык учили. И вот теперь, вернувшись, она сидит в своей гостинной на мягком сонливом диване, яркие гавайские цветы по зеленому полю, двести долларов на распродаже (вечная дешевка!), смотрит в глуповатое личико подружки и пытается рассказать, каким она увидела Дима после 10 лет жизни на разных континентах.
— Ну, в общем, пришлось лететь аж в Питер, чтобы встретиться с ними. Так, чтоб только с ним увидеться, без Машки – не получилось. Машка такая же и осталась самоуверенная, представляешь где-то еще работает, о нем не заботится, ребенок с бабушкой целый день. Такая худая – кошмар! Ты не помнишь, она блондинка вообще или шатенка?
— Не помню. Что наглая помню, а волосы не очень помню.
— Вот и я не помню. Сейчас она выглядит – супер, брильянты, меха, все дела. Конечно, он только на нее и работает. Квартиру ей купил. Ездит он на крутой тачке, черная такая, суперская, чистенькая, как только из автосалона, ну ты помнишь, он с детства такой чистюля был. И сам он — такой весь красавчик холеный. Я читала в самолете статью об одном миллионере, и такое выражение там было: «обаяние власти», так вот от Дима за милю веет этим обаянием власти, у меня просто колени подкашивались. Они, конечно, решили пыль в глаза пустить, в ресторан самый навороченный повезли, нет чтобы дома посидеть на кухне. А кухня у них стоит столько, сколько вся моя мебель, плюс твоя. У них диван телячей кожи бежевый на кухне стоит! У меня в гостинной – выбраковка с распродажи, а у них на кухне – износостойкая кожа! Нет, правильно я все-таки на него с детства глаз положила, если бы не эта Машка, жила бы я с ним припеваючи, всем на зависть.
Тинин голосок тренькал уныло, звякал лед в больших стаканах с мутноватым соком, подружка двигала бровками в такт завистливым жалобам ее.
Дим, не давшийся в руки ни в смутном детстве, ни в отчетливой еще юности, не сходил с языка еще часа три. Впрочем, не сам Дим, о котором она, вобщем-то, и не знала ничего, а то, что его окружало. Волновал и мучил ее флёр жизненного успеха, запах комфорта, обеспеченности и уверенности, исходящий от него. Ах, эта притягательная аура несомненного благословения в делах! Этот запах успеха, венчающего риск и рассчет! Тина смутно догадывалась, что за этим блеском стоит сила мужского ума, умевшая заранее соизмерить конкуренцию, маркетинг и момент времени, так чтобы дело принесло прибыль. Что для успеха нужна способность чувствовать постоянно меняющийся пульс мира. Нужно врожденное чувство достоинства, которое он умел укрывать невидимым покрывалом, чтобы дать другим ощутить реванш. Тина не смогла бы это выразить словами, все эти мысли роились где-то на задворках сознания, посылая четкий сигнал в миниатюрный мозг: «Вот бы мне бы такого мужчину!»
Когда Машку понесло в туалет, Тина, замирая от собственной дерзости, предложила встретится завтра наедине, в ее номере. «Кофе попьём, детство вспомним». До сих пор помнится ей гулкое унижение от того, с какой понимающей улыбкой он покачал головой: «Нет».
Оставим же далекую Тину в покое. Обратимся к предмету ее острых сожалений: Дим, рост — около 180, возраст — около тридцати, женат, имеет сына трех лет, работает все время. У него гениальная способность просчитывать ситуацию до мелочей, с учетом меняющейся бизнес-панорамы вокруг. Он умеет взаимодействовать с людьми недалекими и извлекать из них максимум, так что они потом даже гордятся собой, не подозревая, что это он нашел им удачное применение. Умеет также ладить с людьми амбициозными, нервными, снося их капризы, не давая прорваться своему молодому чувству гордости. У него ответственность атланта, держащего собой небесный свод, и знающего, что переложить его не на кого, значит ты обречен недосыпать, недоживать яркие кадры молодого веселья, потому что надо работать, работать, работать. Надо работать для себя, для родителей, для ребенка, из-за чего приходится забывать о себе, о родителях, о том же ребенке, потому что невозможно разделить себя так, чтобы хватало на все. Невозможно работать меньше, потому что тогда затянет пылью и паутиной, никто и не вспомнит, что был ты такой. И он держится в этом изматывающем режиме пока хватает сил, и держится, когда сил не хватает, и когда их нет совсем. Держится, потому что всё сводится к его терпению, умению, соображению и времени. Он растрачивал себя настолько, что вечерами не было сил на ребенка, маму, любимую женщину. Его приводили в раздраженное недоумение люди неуспешные, мало зарабатывающие, жалующиеся на жизнь. Ему казалось, что работай они, как он, имели бы всё то же, что он имеет сейчас. Он двигал ни больше, ни меньше, чем прогресс, прогресс в небольшом пространстве вокруг себя. И если бы каждый делал то же, то мир менялся бы к лучшему каждый день. Кто понимает, хотя бы отдаленно, какой ценой дается преуспевание? Все видят лишь что оно приносит: умножение возможностей, смену уровней свободы. Никто не видит, как не могут расслабиться нервы в первую неделю отпуска, каким бы фешенебельным ни был отель. Ни сочные краски чистенькой богатой страны, ни вышколенность обслуги, ни новое вино, ни роскошная еда не помогают. Ты участвуешь в этом действе, водишь себя по красотам далеких земель, поишь себя лучшим золотистым вином древней усталой лозы, а напряжение не отпускает твой мозг, жесткие гулкие ритмы рынка несутся тебе вдогонку, стучат в сознание еще несколько дней. Потом втягиваешься в блаженное расслабление, но дня через три начинаешь понимать, что скоро на работу, возвращение неизбежно, и эта мысль, как смог, висит надо всем, ее дыхание повсюду.
Он истово стремился, работал, рвался, словно был в плену и добывал себе свободу. Словно на охоте, он выжидал в тишине, прокручивая в уме комбинации и варианты, давал уйти хорошему зверю, чтобы дождаться лучшего, и тут уж сделать все возможное. Эта игра была увлекательна и изнурительна одновременно. Это был риск, всегда риск. Сбой мог произойти в любом из звеньев цепи, и, конечно, происходил иногда, как без этого. Он уже столько лет жил и действовал в этой системе, что адреналин не тревожил его ни радостью, ни лихорадкой. Он знал что выход есть из любой ситуации, что некоторые ситуации рассасываются сами собой, благодаря непредсказуемой текучести жизни. Он становился спокойнее и отстраненнее, очень медленно, но всё же становился. Купил машину, которую хотел. Именно хотел, потому что к моменту покупки, вдруг понял, что не испытывает восторга от исполнения мечты, всё как-то буднично, пришел покупать и купил, и всё. Он понял тогда, что достигая желаемого, человек отстраняется от достигнутого, а может выталкивается этим достигнутым на новый уровень, неважно. Он догадался, что не существует внешней компенсации истраченным внутренним силам души и ума. В разных измерениях лежат эти вещи, их не свести, не пересечь, как параллельные прямые. Предельным напряжением сил каждый день он, словно Бог, преобразовывал реальность, прочерчивая новые связи между людьми и структурами, и вечером им с Богом было о чем поговорить. Маленький мальчик, с детства знавший свой жребий, вырос, ступил на свой путь, принял правила игры, упряжь и груз, и пошел, стараясь ступать ровно. Он пройдет красиво, он такой. А его вечерний Собеседник да пошлет ему передышек и праздников в пути, и чтобы не очень терла шею шлея, не слишком больно давил на плечи груз, не совсем уж доставали праздные зеваки, и не покидала удача! А все остальное он сможет сам. Он такой.
