\»Вот, мы ублажаем тех, которые терпели.
Вы слышали о терпении Иова и видели конец [оного] от Господа,
ибо Господь весьма милосерд и сострадателен\».
(Иаков 5:11)

Подвал

(рассказ посвящается моему брату — Кольке Чернову)

Пролог

В поисках дармовой еды и случайных заработков я брожу по торговым рядам донецкого рынка. Здесь я свой: продавцы — друзья, охрана — крыша, менты не трогают. Я — попрошайка-беспризорник, теплотрасса — мой дом, рынок — кормилец.

Навстречу мне идёт старуха-цыганка. Лицо, как у ведьмы: глаза чёрные, нос крючковатый, щёки ввалившиеся. Приблизившись, она останавливается. Я делаю то же самое. Некоторое время старуха молчит, затем высыпает мне в ладонь полную пригоршню мелочи и произносит скороговоркой:

— Считай, что это твоя находка, очень скоро ты многое потеряешь, затем ещё больше найдёшь. Всю жизнь будешь находить и терять. Не жалей о потерях, не радуйся находкам. Не все потери — плохо, не все находки — хорошо. Покорись судьбе. Будет тяжело — не отчаивайся, полегчает — не обольщайся. Не верь, не бойся, не проси! Научись терпеть — пригодится. Борись, не сдавайся. Умрёшь на чужбине, но это будет нескоро.

Произнеся эти слова, она уходит. Завороженный чудным предсказанием, я смотрю, как она удаляется, в такт походке выстукивая клюкой по бетонному полу.

День 1-й. Западня

Сознание возвращается также медленно, как уходило. Сначала небытие сменяется глубоким сном, затем являются сновидения. Я вижу наш горящий дом на окраине приднестровского села, отца, убитого во время артобстрела, заново переживаю скитания с матерью по вокзалам и поездам, её смерть в тамбуре электрички, жуткие сцены суровых зим моего беспризорного детства, будни рыночного попрошайки… Потихоньку сон начинает отступать, и я ощущаю себя лежащим в непривычной и неудобной позе. Как только удаётся открыть глаза, я пытаюсь встать, но ничего не получается. Наконец, глаза привыкают к полумраку, и я начинаю ориентироваться в окружающей обстановке.

Подо мной — кровать с дощатым настилом, поверх наброшено одеяло. Каждая нога стянута металлическим обручем, точно так же перехвачены руки. Внезапно до меня доходит, что обручи — это наручники, прикованные к спинкам кровати. Сон моментально улетучивается, уступая место страху. Попался! Зловещие предчувствия порождают панику. Я пытаюсь освободиться от оков, но наручники только сильнее врезаются в тело — становится больно и от этого намного страшнее.

Дрожа от ужаса, лихорадочно роюсь в мыслях, пытаясь восстановить в памяти последние события и надеясь понять, — что же со мной случилось?.

* * *

Шляясь в первый рабочий день после Нового Года по полупустому рынку, я встретил незнакомца. Мужик как мужик, лет сорока, худощавый, высокий. Рожа приметная: обвислые усы с проседью, на левой щеке шрам, правый глаз слегка косит. Спросил, как меня зовут, сколько лет, угостил сигаретой. Я закурил и начал рассказывать. Зовут Антоном, лет — одиннадцать, сирота, беспризорник, живу на теплотрассе, рынок — моя \»поляна\». Ни с кем не ссорюсь, но и не схожусь, живу сам по себе. Он слушал внимательно, кивал головой, иногда переспрашивал.

Почувствовав, что ему интересно меня слушать, я попросил ещё одну сигарету и приготовился врать напропалую. Решил, хватит ему откровений — пора накормить любопытного дежурными сиротскими байками. Сигарету он не дал, зато пригласил в кафе. Я согласился: кто ж от халявы отказывается? Когда обед завершился, он предложил поработать сторожем у него на даче. Обязанности нехитрые: кормить собаку, колоть дрова, топить печь. Я спросил про оплату, на что мужик усмехнулся и сказал, что тёплая хата, дармовая жратва да курево — это и есть оплата. И ещё добавил, что работает в милиции и, если я вздумаю воровать, он достанет меня из-под земли.

Я поинтересовался, когда приступать? Он огорошил меня: прямо сейчас. Я собрался было предупредить охрану, но он заявил, что спешит и жена уже заждалась. Пообещал при первой оказии прихватить меня в город — тогда, мол, я и предупрежу свою \»крышу\». Я поверил.

Мы сели в его красную Ниву и поехали в сторону улицы Артёма. За поворотом притормозили у магазина, и через пару минут незнакомец принёс четыре бутылки \»Миллера\». Одну протянул мне, а остальные сложил на заднем сидении. Я зубами сорвал крышку и начал пить. Потом меня потянуло в сон. Больше я ничего не помню.

* * *

Спускаясь по лестнице, он не сводит с меня глаз. Онемев от страха, я наблюдаю за его приближением. Присев на край кровати, он склоняется надо мной и произносит:

— Я изучаю страдание. Тебе оно знакомо?

— Не знаю.

Теперь я уверен, что этот тип ненормальный, и меня пробирает животный страх. Глядя в мои мокрые от слёз глаза, он хитро улыбается и поднимает вверх указательный палец:

— Радости, которые мы получаем в жизни, всегда уступают ожиданиям, а накал страданий намного выше любого уровня счастья. Ты об этом не думал?

Пока я мучительно размышляю над смыслом его слов, он продолжает:

— Хорошо. Представь, что сейчас я начну срезать с тебя кожу. Как ты думаешь, чьи чувства будут более сильными: моя радость от вида твоей крови или твоя боль?

— Зачем ты мне это говоришь?

— Я хочу, чтобы ты меня понял и с благодарностью принял мои опыты. Думаешь, я псих? Нет, малыш, чокнутые те, кто не понимает, что счастье надо искать поблизости от страдания, и ищут его не там, где нужно. Нам с тобой повезло. Мы встретили друг друга.

— А если я буду кричать?

Он удивленно вскидывает брови:

— Я даже буду просить тебя об этом! Твой крик — это лучшее музыкальное оформление моих опытов. Если ты насчёт того, что кто-нибудь услышит, то не волнуйся: подвал глубокий, дом на отшибе, вокруг ни души, на дворе ночь, наверху громко играет музыка, здание окружено высоким забором, а во дворе живёт волкодав.

Встав с кровати, он добавляет:

— Называй меня Хозяин.

С этими словами он уходит наверх и приносит оттуда тарелку с едой и кружку с чаем. Объясняет, что ужин я получу после опытов.

Хозяин подвигает к кровати табуретку и размещает на ней инструменты: спиртовку, гвозди, вату, бинт и склянки с лекарствами. Закончив приготовления, он усаживается на кровать и обращается ко мне:

— Я очень плохой человек, можно сказать, изверг рода человеческого. Но ведь я не виноват, что таким уродился? Таким меня создал Бог! По сути, я несчастная, незаслуженно обиженная Им тварь, а ты — самый настоящий везунчик! В своей короткой жизни ты даже не успел согрешить и потому гарантированно попадёшь в рай. А что делать мне? Даже если я тебя помилую, разве простит меня Всевышний? Разве позволит вкушать прелести райской жизни с тобой за компанию? Чёрта с два!

Он брызжет слюной, жестикулирует, но взгляд его сосредоточен на разложенных перед ним инструментах. Кажется, что он разговаривает со спиртовкой, адресуя ей свои мысли. Его слова завораживают меня и гипнотизируют:

— Продолжительность твоего ада на этом свете по сравнению вечностью моих мучений на том свете — миг, в котором я почувствую себя богом. Этот миг — моя месть за Господню несправедливость. В ответ на Его кару и я буду карать! Пусть в масштабах вечности я проиграл, зато сейчас победа за мной! К тому же я хочу понять, что такое ад. Подумай, разве нужно как-то особенно готовиться к райскому блаженству? Конечно, нет! А к вечным мукам — обязательно! В моём подвале ты заработаешь себе входной билет в рай, а я обрету очередную победу в борьбе против жестокого и несправедливого Бога! Был бы Он справедлив, разве позволил бы мне издеваться над беззащитными? Всевышнего легко любить, малыш, но это удел слабых, а я — сильный, я — человекобог! Таким, как я, дано ненавидеть Создателя и попирать заведённый им порядок вещей. Не каждому смертному удаётся поступиться вечным блаженством во имя счастья скоротечного и открытого бунта против Бога. Я делаю это и горжусь своей смелостью!

В конце своей речи он вскакивает и начинает ходить взад-вперёд, потрясая кулаками в такт выкрикиваемым словам. Истерическая речь Хозяина, скрип досок под его ногами и симфоническая музыка, звучащая наверху, вызывают у меня ощущение, что я схожу с ума. Защищаясь от этих звуков, я пытаюсь прикрыть ухо свободной рукой. Он понимает моё движение по-своему:

— Тебе не нравится Штраус? Дурак! Ничто так не создаёт подобающую опытам атмосферу, как крики праведника под звуки Венского вальса.

Наконец, Хозяин успокаивается и присаживается рядом со мной. Перестегнув наручники, он заставляет меня лечь на живот. Я вижу, как он сжимает щипцами тонкий гвоздь и подносит его к пламени спиртовки. Сначала острие гвоздя становится красным, затем желтеет. Хозяин задирает на мне рубашку и объясняет суть предстоящего:

— Сейчас я положу тебе на спину этот гвоздик. Если ты его сбросишь, начнём всё сначала. Гвоздь должен лежать у тебя на теле до полного остывания. Ясно?

— Пожалуйста, не надо, — я начинаю скулить, как щенок, но его это ничуть не смущает.

— О! Плакать можно! Ещё можно кричать и грязно ругаться. Меня это возбуждает. Итак, начали!

Страшная боль заставляет меня дёрнуться. Гвоздь падает, но от этого не становится легче: кажется, что мне на спину вылили расплавленный металл, который прожёг моё тело насквозь. Я захожусь в диком, зверином крике, и только в этот момент мне удаётся заглушить ненавистную музыку. Хозяин терпеливо ожидает, пока я умолкну, затем спокойно произносит:

— Придётся повторить. Опыт не засчитывается.

День 2-й. Борьба и крах

Утром, перед тем как уехать в город, Хозяин выставляет мне на кровать еду и чай, а под кровать — горшок. При желании я могу до него дотянуться: хотя мои руки и в наручниках, но, в отличие от ног, они не прикованы к спинке. В миске — каша, кусок хлеба и сало. В углу горит тусклый свет…

Первым делом я ощупываю карманы — так и знал: пусто. Осматриваю наручники. Система известная: дёрнешь — сожмут запястье. Принимаю сидячее положение и от боли в спине начинаю плакать. К боли примешивается ощущение безысходности. До этого я никогда серьёзно не задумывался над своей несчастной долей: чувство свободы всегда оставляло лучик надежды. Теперь ситуация в корне изменилась.

Я ложусь на бок и замираю. Надеюсь, в неподвижном положении боль немного утихнет. Время идёт, но этого не происходит. В какой-то момент мне надоедает себя жалеть, и я решаю бороться. Что же предпринять? Найди я что-нибудь острое, можно было бы попытаться открыть наручники. Какой же я дурак! Надо было стянуть у него гвоздь. Стоп! На кровати дощатый настил, значит, там есть гвозди! Я начинаю ощупывать доски. Вот она, шляпка! Сидит мёртво. Я беру ложку и начинаю ковырять дерево вокруг шляпки. Медлить нельзя. Пока у меня есть силы, я должен искать путь к спасению.

Нужно поесть: голодный и слабый, я не смогу осуществить свой план. С трудом одолев еду, продолжаю трухлявить доску. Копаюсь, лёжа на боку. Время от времени щупаю глубину выемки.

Внезапно я вспоминаю: после того, как Хозяин поднялся наверх и опустил за собой крышку, раздался металлический лязг. Наверняка, это был звук засова. Меня охватывает отчаянье, и я в очередной раз начинаю хлюпать носом. Похоже, моя битва с наручниками совершенно бессмысленна.

Стоп! Как это бессмысленна? Освободившись от наручников, можно накрыться одеялом. Спустившись вниз, он направится к щитку, чтобы переключать свет на яркий. Три-пять секунд в моём распоряжении будет. Мне этого хватит. Как только он отвернётся, я брошусь наверх, захлопну крышку и задвину засов. Очень даже реальный план!

Я работаю ложкой, а в голове лихорадочно вертятся разные мысли: сняв наручники, нужно потренироваться с этим броском к лестнице. Каждый мой шаг должен быть отработан до автоматизма, ведь если у меня не получится с первого раза, второй попытки уже не представится.

А вдруг я не успею запереть крышку? Если она не будет заперта засовом, он отодвинет её без труда. И вообще, с чего я решил, что там засов? Вдруг там обычные петли и навесной замок, который может и не попасться мне на глаза? Тогда придётся бежать. Но я не знаю расположения дома, не видел входной двери, не представляю себе местности! В лучшем случае мне удастся выскочить на улицу, где он меня и настигнет.

Поборов слёзы отчаянья, с трудом заставляю себя успокоиться, и в голову сразу же приходит очередная идея: как только он начнёт заниматься светом, нужно выскочить из-под одеяла и нанести ему удар. Удерживая связку наручников за один конец, можно наотмашь засадить ему в висок, бросить под ноги табуретку и только после этого бежать. И вот ещё что: нужно заранее вывернуть лампу. Скажу, что перегорела. Вырисовывается план: удар в висок, табуретка под ноги и пулей наверх. Если на крышке засов — задвинуть, если петли — закрыть наручниками. Быстрый осмотр дома. Поиск одежды. Во дворе волкодав — придётся его убить, а для этого мне потребуется топор или хороший нож.

* * *

Во время очередного отдыха, обессилевший от боли и бессонной ночи, я впадаю в забытьё. Из этого полуобморочного состояния меня выводит скрип открывающейся крышки подвала. Когда Хозяин спускается вниз, я объявляю ему, что очередную пытку мне не вынести. Возясь у щитка, он усмехается:

— Ты ещё поживёшь.

Я вспоминаю цыганку, которая напророчила мне смерть на чужбине. Врала, сука. Все они врут.

Чтобы оттянуть начало экзекуции, нужно его отвлечь. Я спрашиваю:

— Что ты сделаешь со мной, когда я умру?

Он усмехается:

— Расчленю тебя на куски \»болгаркой\», срежу мясо и скормлю его Барри, кости обожгу в печи и закопаю их в разных местах. Ты Барри видел?

— Нет.

— О, это настоящий людоед! Знаешь, сколько человечины сожрал этот красавец за свою жизнь? Тонну!

Мне становится страшно, и я закрываю глаза. Снова вспоминается цыганка: \»Не бойся… Умрёшь на чужбине, это будет нескоро\». Как ни странно, это видение меня успокаивает и страх отступает. Заочная дуэль базарной прорицательницы и моего мучителя продолжается. Мне кажется, она тоже проводит надо мной опыт. У Хозяина в этой игре свои цели, у неё — свои, а на кону у них — моя жизнь.

Видения улетучиваются в тот момент, когда я слышу приказ:

— Ложись на спину!

Открыв глаза, я вижу, что Хозяин приближается к кровати с кружкой, до краёв наполненной водой. Он ставит мне её на грудь и, не выпуская из рук, произносит:

— Сейчас я уберу руку, а ты замри, чтобы вода не пролилась. Понял?

— Понял, — отвечаю я, радуясь простому заданию.

Он отпускает кружку, а я собираю волю в кулак и превращаюсь в камень. Мне кажется, проходит целая вечность, пока длится это испытание. Хозяин с удовлетворением произносит:

— Хорошо, Антон! Умница!

Я расслабляюсь:

— Дай сигарету.

— Курево получишь, если выдержишь главное испытание.

Я взрываюсь:

— Мы так не договаривались! У меня болит спина, мне плохо.

— А кому сейчас хорошо?

— Тебе!

— Мне тоже плохо. Это же непорядок, когда запланированный опыт срывает маленький негодяй?

Отчеканив слово \»негодяй\», он, что есть силы, бьёт меня кулаком в живот. Пытаясь вздохнуть, я принимаю сидячее положение — и тут же он наносит мне удар кулаком в лицо. Я падаю и больно бьюсь головой о дощатый настил. Хозяин нравоучительно произносит:

— Я хочу, чтобы ты никогда мне не перечил. Понял?

— Понял, — с трудом шевелю я разбитыми губами.

Мне вновь мерещится цыганка, и я слышу один из её наказов: \»Не проси\». Она права, его нельзя просить: будет только хуже.

* * *

Хозяин курит, молча наблюдая за тем, как я отхожу от боли. Докурив, он подсаживается на кровать и, как ни в чём не бывало, произносит:

— Задание простое: лежишь на спине, руки по швам. На груди стоит кружка с водой. Видишь эту иголку?

Я с ужасом смотрю на швейную иглу, которую он подносит прямо к моему лицу.

— Вижу.

— Эту иголку мы прокалим на огне, а потом я аккуратно введу её тебе под ноготь на ноге. Если вода прольётся, опыт повторяется. Понятно?

Не дожидаясь ответа, он зажигает спиртовку.

День 3-й. Капитуляция

Я открываю глаза: горит тусклый свет. В подвале, кроме меня, никого нет. Наверху тихо. На краю кровати — холодный ужин. По мере того как я прихожу в себя, по всему телу разливается боль. Хочется не просто плакать, а по-волчьи выть. В углу вижу знакомый силуэт. Цыганка монотонно бубнит: \»Научиться терпеть. Бороться!\» Я пытаюсь заткнуть уши и в этот момент снова теряю сознание.

Придя в себя, пробую сесть. Ноющая, разлившаяся по всему телу боль мгновенно усиливается и сосредоточивается в тех местах, где меня жёг раскалённый металл. Я пытаюсь пошевелить покалеченным пальцем ноги и мне кажется, будто свежую рану зачищают напильником. Надавливаю пальцами левой ноги по центру правой ступни — больно, но терпимо. Постепенно давлю всё ближе и ближе к ногтю — становится очень больно. Наконец, дотрагиваюсь до раны. Меня пронзает страшная, непереносимая боль, и я непроизвольно дёргаюсь, травмируя спину. Какой ужас! Как же я собрался бежать?

* * *

Спустившись вниз, Хозяин присаживается на кровать, закуривает и угощает меня сигаретой. Сделав пару затяжек, он начинает поглаживать мою ногу чуть выше колена. Я лежу, не шелохнувшись, обдумывая, как мне себя вести, если он заменит пытки сексом. В этих делах у меня совсем нет опыта. Я знаю, что секс может быть сопряжён с насилием и болью, но мне кажется, что никакое насилие в этой сфере не сравнится с ужасными пытками раскалённым металлом. Эти мысли, а также обрывки воспоминаний, проносятся в моём мозгу в доли секунды, и я делаю очевидный выбор между плохим о очень плохим. Не прекращая меня гладить, Хозяин спрашивает:

— Тебе нравится, когда тебя ласкает мужчина?

— Не знаю.

Его рука замирает у меня между ног, и он сразу же перестаёт улыбаться. Колючий, недобрый взгляд и дрожащая, налитая тяжестью рука разом напоминают мне, в чьём доме я нахожусь. Сощурив глаза, он вкрадчиво произносит:

— Бог властвует над теми, кого любит, а человекобог — над теми, кто Им проклят. Беззащитные — это оставленные Богом без защиты, то есть проклятые. Ты проклят Богом и принят мною. Теперь и у тебя есть бог, которому ты не безразличен.

Радуясь тому, что сегодня не будет пыток, я отвечаю:

— Если хочешь трахаться, сопротивляться не буду.

Почему-то мои слова вызывают у него приступ злобы. Он больно бьёт меня кулаком в то место, где только что мирно покоилась его ладонь и начинает кричать, брызгая слюной:

— Сладенького захотелось? Вот и раскрылась твоя подноготная! Вы только и думаете о том, как бы повыгодней отдаться. Даже перед лицом смерти мечтаете о плотских утехах!

Произнеся эти слова, он вскакивает и начинает срывать с себя одежду. До меня доносится его бормотанье:

— Он думает, сегодня ему будет легче!

Увидев его голым, меня начинает мутить, и я не могу сдержаться:

— Тварь!

В ответ он заходится криком:

— Я тварь? Это вы самые настоящие твари и паразиты. Вас надо изводить, как тараканов, что я и делаю на благо государства.

— Так это государство наняло тебя убивать?

— Я это делаю бескорыстно!

— Ну и убей разом, зачем мучить? Когда травят тараканов, им же не отрывают перед смертью лапки?

Он приближается к кровати и переходит на зловещий шёпот:

— Человек, который травит тараканов, получает от государства зарплату. Так?

— Так.

— А теперь представь: вместо зарплаты этот человек просит разрешить ему не просто травить тараканов, а отрывать у них по очереди лапки, выщипывать усики и выкалывать глазки. Общество, конечно же, скажет: \»Нет проблем!\» Получается двойная выгода: и тараканы изводятся, и человеку приятно.

— Я не таракан.

— Ты намного хуже, потому что таракан не смердит, не ворует и не убивает себе подобных!

Таракан

Первые дни в подвале запечатлелись в моём сознании во всех подробностях, затем всё смешалось и утратило хронологическую связность. Я так и не смог совладать с гвоздём, а вскоре Хозяин сломил меня окончательно и бесповоротно. Как следствие, мысли о побеге исчезли и мною овладело тупое безразличие к собственной судьбе. К боли нельзя приноровиться, поэтому я по-прежнему кричал, когда он насиловал меня, жёг и резал. Но я перестал с ужасом ожидать вечерние экзекуции и думать о будущем. Промежутки между опытами превратились для меня в бессмысленное, животное существование. Моё типичное времяпрепровождение упростилось до крайней степени. Очнулся — ноет свежая рана, чуть повернулся — отозвалось болью в другом месте, содрал старую рану — открылось кровотечение, устал бороться с болью — впал в забытьё. Мои эмоции и желания, потеряв остроту, сделались до крайности примитивными. Поел, сходил в туалет, нечаянно перевернул горшок, дрожащими руками собрал всё обратно, стошнило — снова собрал. Сходил в туалет — устал, стошнило — тоже устал, поел — сильно устал. Я перестал пользоваться ложкой, стал безразличен к элементарной гигиене и лишился брезгливости: мог, не задумываясь, есть руками, которыми несколько минут назад собирал с кровати собственные нечистоты. Но самое страшное — я перестал ненавидеть Хозяина.

Распорядок дня своей простотой и неизменностью был подстать моим ощущениям. Утром — чистый горшок, еда, чай. Днем — безмолвие и тягостная борьба с болью в перерывах между непродолжительными периодами забытья. Вечером — неторопливые шаги Хозяина наверху, его разговоры с собакой, скрип открывающейся крышки подвала, неизменная симфоническая музыка, пытки. Ночью — боль, слёзы и безуспешные попытки уснуть.

В состоянии забытья меня часто посещали одни и те же фантастические видения: зеленые лужайки, залитые солнечным светом, говорящие птицы с ярким оперением, благоухающие цветы, ручейки с кристально чистой водой и золотыми рыбками. Кроме меня, в этом раю других людей не было. И каждый раз, в тот момент, когда мною овладевала тоска одиночества, что-то срабатывало, и я вновь оказывался в подвале.

Сломавшись, я перестал быть для Хозяина собеседником. Иногда он выдавал какие-то монологи, но я слушал их молча и в дискуссии не вступал. По мере того как я терял остатки духа и желание сопротивляться, он постепенно снижал интенсивность и продолжительность экзекуций. На смену пыткам пришли долгие и мучительные изнасилования. Много позже, анализируя его действия, я понял, что ужасные опыты в первые дни заточения преследовали цель сломить мой дух и превратить меня в безвольное, беззащитное существо, покорное его самым изощрённым фантазиям.

* * *

Изредка, в снах и в забытьи, меня навещала мама. Я звал её, когда становилось особенно невмоготу, и она всегда приходила ко мне по первому зову. Обычно она садилась на краешек кровати, гладила мою руку и тихо говорила:

— Потерпи, сынок. Судьба у нас такая. Ты уж прости, что я рано ушла и не смогла тебя уберечь. Была бы жива — всё было бы по-другому.

Я разговаривал с ней часами. Её приходы и эти беседы давали мне дополнительные силы. Как знать, может, эти встречи и помогли мне выжить?

Потом я заболел. От сырости и холода у меня началась простуда, сопровождаемая жаром, галлюцинациями и бредом. Хозяин испугался, что я умру, лишив его ежевечерних удовольствий, и начал меня лечить. Истязания прекратились. Болезнь чуть притихла, но затем вернулась непрекращающимся липким ознобом и болями в груди.

Как-то вечером, наблюдая очередной приступ моего кровавого кашля, Хозяин изрекает:

— Похоже не жилец ты, Антоша. Давай-ка, готовься, ещё пару дней понаблюдаю — если не сработает пенициллин, придётся тебя расчленять. Не бойся, это не страшно, \»болгарка\» режет быстро: вжик и готово.

На следующий день он спускает вниз целую кучу пластиковых пакетов и ведро воды. Несмотря на туман в голове, я понимаю: сегодня вечером он меня убьёт. От осознания этой неизбежности ко мне неожиданно возвращается ясность мышления, и я принимаю решение лишить его радости резать меня заживо \»болгаркой\». Спокойно и методично я начинаю готовиться к самоубийству. Самый простой способ — удавиться с помощью бинта, намотанного у меня на ступне после опыта по отрезанию мизинца.

Колька

Окончив приготовления, я бессильно валюсь на кровать, чтобы набраться сил перед своим последним бунтом. Отдохнуть не получается: шаги наверху заставляют спешить. В тот момент, когда я подползаю к петле, до меня доходит, что это не его шаги. Не важно, чьи — главное, что не его! Набрав воздуха в лёгкие, я начинаю звать на помощь. Шаги стихают. Я продолжаю кричать, злясь на несвоевременные слёзы и кашель, но наверху царит тишина. В безумном отчаянии я падаю на кровать и начинаю по-волчьи выть. Сквозь пелену слёз мне видится сгорбленная фигура базарной цыганки, которая с укором смотрит на меня из-за спинки кровати. Я кричу ей:

— Это ты ходила наверху? Выпусти меня отсюда, я хочу увидеть солнце!

Цыганка исчезает, и в тот же момент я слышу скрип отворяемой крышки подвала.

— Помогите, я умираю! Не уходите, прошу вас!

В ответ раздаётся мальчишеский голос:

— Как ты сюда попал?

Идиотский вопрос. Какая разница, как я сюда попал? Но я не должен демонстрировать ему своё раздражение, иначе он обидится и уйдёт:

— Я не виноват, меня сюда заманил Хозяин.

* * *

Услышав о маньяке, перепуганный пацан собирается бежать. Начинаются долгие уговоры, в ходе которых мне приходится унижаться и плакать, умоляя его остаться. Наконец, он отваживается, и через минуту к кровати с опаской приближается стриженный под ноль паренёк, худощавый, лопоухий и остроносый, на вид старше меня года на два. Представившись Колькой, он сообщает, что залез в дом с целью что-нибудь украсть. Интересуюсь, а как же пёс-волкодав? Он поясняет: не волкодав, а обычная дворовая шавка.

Увидев, что я прикован к кровати, Колька вновь собирается бежать. В тот момент, когда этот трус направляется к лестнице, я вспоминаю о \»болгарке\» и умоляю разыскать её наверху. Он уходит, заявив, что если не найдёт инструмент, то сюда уже не вернётся. Правда, при этом клянётся мне, что обязательно сообщит в милицию. Не верю. Какой дурак добровольно признается, что бомбил дачные домики?

К счастью, он возвращается, прихватив сверху ещё и удлинитель. Получив пару порезов, через несколько минут я освобождаюсь от наручников. До лестницы добираюсь с огромным трудом: ноги не слушаются, кружится голова, в глазах плывут круги. У меня никак не получается самостоятельно преодолеть подъём, и Колька вытаскивает меня за руки.

Пока я роюсь в гардеробе, он усердно набивает снедью хозяйскую сумку. Не дожидаясь его, я отворяю дверь на улицу. Яркий солнечный свет слепит глаза, а голова начинает кружиться от пряного весеннего воздуха. Обострившийся в подвале слух ловит массу волнующих звуков: лёгкий шум ветра, отдалённый лай собак, пение птиц. Я вспоминаю свои сновидения и понимаю, что это были предчувствия грядущей свободы.

— Коль, какое сегодня число?

— Тридцать первое марта.

Меня начинают душить слёзы. Получается, на грани жизни и смерти я находился три месяца.

Мы не решаемся идти в сторону платформы и трассы, так как там можно встретить Хозяина. Направляемся в другую сторону. Перед уходом Колька поджигает дом. Пусть Хозяин думает, что я сгорел. Пока он поймёт, что к чему, мы будем уже далеко.

Я с трудом ковыляю вдоль разбитой колеи просёлочной дороги. Колька нервничает и клянёт меня последними словами. Ему страшно. Я злюсь, но молчу. Удалившись от дач, мы сворачиваем в чащу: там будет безопасней. В глубине леса силы оставляют меня, и я присаживаюсь у поваленного дерева. На вопросительный взгляд Кольки отвечаю:

— Оставь мне нож и уходи, дальше я сам.

Его сомнения длятся недолго. Он достаёт из сумки хозяйский нож, бросает его на землю и, не оборачиваясь, уходит. От обиды и отчаянья я плачу, зарывшись лицом в прошлогодней листве. Потом успокаиваюсь. А как бы я поступил на его месте? То-то и оно. Колька такой же, как и я, из беспризорных. Любому из нас своя рубаха ближе к телу.

Крепко сжимая рукоять ножа, я закрываю глаза. Если услышу приближение Хозяина, живым я ему не дамся.

* * *

Какая тёплая и мягкая земля! Не то, что эти нары в подвале… Как изумительно пахнет лес… От земли поднимается тёплый влажный воздух, настоянный на аромате молодой травы и прошлогодней листвы. Представляю, как тошно было Кольке от моих зловоний. Где-то высоко, прямо надо мной, поют птицы. В их весеннее щебетанье мерзким диссонансом врывается мой тяжёлый, хрипящий кашель. Я ощущаю себя чужим на этом весеннем карнавале жизни. От такой мысли становится очень горько, но я заставляю себя смириться с неизбежностью. В конце концов, смерть в этом лесу — не самый худший вариант.

А цыганка всё-таки ошиблась. Отсюда мне уже не выбраться. Ну и пусть, главное — мы победили Хозяина. С этой мыслью, опьянённый весенними ароматами, я засыпаю.

* * *

Сквозь сон ощущаю, что кто-то трясёт меня за плечо. Хозяин?! Я открываю глаза и выбрасываю вперёд нож. Колька с трудом уклоняется от удара.

— Ты что, сдурел? Это же я…

От испуга я начинаю истошно кашлять. Сквозь кашель и слёзы слышу его голос:

— Я подумал, нельзя бросать тебя здесь.

Захлёбываясь от плача, я кричу ему с обидой и злостью:

— Зачем вернулся? Ты же знаешь, я не смогу идти!

— Ничего, поедешь у меня на спине.

Не дожидаясь ответа, он протягивает мне бутылку с водой:

— Попей, у тебя губы потрескались.

Я пью воду, продолжая плакать и не сводя с Кольки глаз. Он достаёт курево:

— Будешь?

Я киваю головой и беру дрожащими руками протянутую сигарету. Спрашиваю:

— Ты точно меня не бросишь?

Колька отворачивается в сторону и отвечает своим чуть хрипловатым, ломающимся голосом:

— Куда ж от тебя деться?

— У меня характер хреновый, Колян.

— Зато у меня покладистый.

Я закрываю глаза, и мне вспоминается цыганское пророчество: \»Всю жизнь будешь находить и терять\». Но я не хочу терять Кольку! Милостивый Господи, прошу Тебя, избавь меня от такой потери…

Эпилог

Той же ночью и в том же лесу мы приняли решение стать братьями.

Сейчас, спустя годы, начинаю понимать — я выжил не только потому, что Колька вытащил меня из подвала: позднее он с непостижимой самоотверженностью принялся врачевать добром и верностью мою искалеченную душу. Ох, как же я этому сопротивлялся! Сколько жестоких обид нанёс брату! Разве имею я право забыть, с каким невероятным терпением Колька сносил мои выходки и потакал слабостям? В один из чёрных дней он, не задумываясь, подставился под удар, ограждая меня от грозящей опасности. Только теперь я сумел осознать, кем он был для меня всё то долгое время, пока я возвращался к жизни. В ту памятную ночь, когда мы жались друг к другу от страха и холода, я, конечно же, ещё не мог предполагать, каким долгим и мучительным окажется мой путь из проклятого подвала.