Я буду безумно красив, когда смою
Дорожную грязь, коркой вросшую в плоть мне,
И свежий костюм новомодного кроя
Надену взамен надоевших лохмотьев,
Потом… А пока взор спелёнут мой грустью.
Подай мне! Но помни: верну всё сполна я.
В один светлый день, как Юпитер, прольюсь я
Дождём золотым на ланиты Данаи.
Подай мне! Но помни: в рванине, в изъянах,
В пыли, на карачках, ползком — то не весь я.
Я буду прекрасен, когда я воспряну
И, крылья расправив, махну в поднебесье.
И станут иными слова и предметы,
Земля, небеса, очертания, звуки…
Так что же бросаешь мне эти монеты?
Подай себя всю в мои грязные руки!
А нет — ладно, нет. Проходи. Чёрт со мною.
Останусь бродягой, к тому ж пустозвоном,
Один над ленивой белёсой рекою
Меж Гар-д\’АустерлИцем и Гар-де Лионом.
А после, наверно, пойду к Гар-де Нору —
Мне так хорошо подают на вокзалах!-
И где-то, возможно, мы встретимся снова,
А что будет дальше? Опять всё сначала…
окт.2002, Париж, подвал на рю Паради.
«А пока взор спелёнут мой грустью.» — смотрится уж очень неуместно. Ибо штамп 3-х вековой давности.
Вообще, некотороые места в стихе понравились, но текст неоднородный. Перемешан такими вот штампами. Там, например, про крылья еще.
Кое-где порядок слов показался корявым.
«Подай мне! Но помни: в рванине, в изъянах,
В пыли, на карачках, ползком — то не весь я.»
4!
Великолепно!