ОБЛАКА ОБЕЩАЛИ ДОЖДЬ…

Над Северной стороной Севастополя плыли облака, обещая дождь.Стояло то знойное время года, когда исстрадавшейся крымской земле влага была жизненно необходима. Но дождя не было.
— Может, переждёте? — сказал возница Фету. — У меня кладбищенский сторож в знакомцах ходит, у него и пересидеть можно…Несусветный ливень намечается…
Возница — старый севастопольский унтер — в Крымскую кампанию служил под началом поручика Льва Толстого, о чём он немедленно доложил Фету, как только тот сошёл с парома, — большой Севастополь с Северной стороной был разделён бухтой! — и стал искать извозчика.
Мог ли Афанасий Фет отказаться от такого сопровождающего, хотя тот и запросил намного дороже? Не мог. Хотя и не в обычаях Фета было переплачивать — скуповат был старик!
По дороге к кладбищу возница сообщил Фету о последнем бое на Малаховом кургане, — географическая точка известная всему миру! — и о том, что только благодаря геройству унтера, то есть его геройству, поручику Льву Толстому удалось избежать гибели.
В последнем бою на Малаховом кургане Толстого не было. Об этом Фет знал точно. Как-никак, был он близок с графом.
\»Пусть врёт, — подумал Фет, — надо будет не забыть рассказать об этом унтере Льву Николаевичу…\»
— Так как, Ваше благородие, пересидите дождь?
— Дождя не будет, служивый, не должно сейчас быть дождю.
Бывший унтер взглянул на иссохшую под июньским зноем землю, на порыжелые бока кладбищенских кипарисов и согласился:
— Точно, может и не быть. Давно дождя ждём…
Афанасий Фет снял фуражку и подставил лысую голову тёплому ветру.
— Пойду, служивый, ты меня не жди… А Льву Николаевичу я непременно поклонюсь от тебя…
Фет вошёл за кладбищенскую ограду и остановился. Его \»встретил\» памятник генералу Хрулёву. Мрамор памятника успел потускнеть, но надпись светилась золотом: \»Хрулёву — Россия\».
Фет подошёл вплотную к мраморной колонне и, подслеповато щурясь, прочитал слова, заставившие сжаться его сердце:

\»Пораздайтесь, холмы погребальные,
потеснитесь и вы, благодетели.Вот старатель
ваш пришёл доказать любовь свою, дабы видели
все, что и в славных боях и в могильных рядах не
отстал он от вас. Сомкните же теснее ряды свои,
храбрецы беспримерные, и героя Севастопольской
битвы окружите в вашей семейной могиле\».

\»Благодетели\», \»старатель\»… Фет знал — это были любимые слова Степана Александровича Хрулёва. \»Благодетели\», — говорил он всегда о своих солдатах.\» Старатель наш\», — отзывались они в свою очередь о генерале.
Почему же тогда, , когда их произносил живой Хрулёв они не затронули поэтическую душу Афанасия Фета, а сейчас, повторенные в камне, заставили сжаться его сердце!?.
Фет был знаком со Степаном Александровичем Хрулёвым и знал, что в жесточайшем бою за Малахов курган 8 сентября 1855 года Хрулёв был ранен. Ранен в том самом бою, последнем за Севастополь, о котором упоминал старый унтер.
Но не умер тогда генерал от ран, а дожил до седых волос и скончался в Петербурге в 1870 году . Выполняя волю покойного, Хрулёва похоронили здесь, на Братском кладбище…Потеснились \»благодетели\», пропуская своего \»старателя\»…
Фет идёт мимо надгробных плит, и увлажненные глаза непроизвольно выхватывают черные точечки букв, буквы складываются в фамилии рядовых и офицеров, названия рот и батальонов.
Впоследствии Афанасий Афанасьевич Фет напишет у себя в дневнике:
\»… Нигде и никогда не испытывал того подъёма духа, который так мощно овладел мною на Братском кладбище. Это тот самый геройский дух, отрешенный от всяких личных стремлений, который носится над полем битвы и один способен стать предметом героической песни…\»
И родится стихотворение, которому Фет даст название:

СЕВАСТОПОЛЬСКОЕ БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Какой тут дышит мир! Какая славы тризна
Средь кипарисов, мирт и каменных гробов!
Рукою набожно сложила здесь отчизна
Священные тела своих сынов.
… Из каменных гробов их голос вечно слышен,
Им внуков поучать навеки суждено,
Их слава так чиста, их жребий так возвышен,
Что им завидовать грешно…

Так напишет Афанасий Фет 4 июня 1887 года, через восемь лет после посещения Братского кладбища.
Но неужели эти строки написал тот самый \»сладкозвучный\» Фет, которому принадлежат такие строки:
Ночную фиалку лобзает зефир,
И сладостно цвет задышал…
\» Истины нет, говорит Фет, мы ничего не значим, поэзия есть не что иное как безумие, а потому она ближе к истине…\»
Из письма Полонского к Майкову.

Неужели эти гражданские стихи написал тот самый Афанасий Фет, стихи котрого лучшие композиторы России превратили в романсы:\» Я тебе ничего не скажу\», \»Сияла ночь. Луной был полон сад\», \»Опавший лист дрожит от нашего движенья\»?

Тот и не тот. Каждое поколение прочитывает больших поэтов заново.
Евгений Винокуров сказал как -то о Фете:
\»Через всё творчество Фета , то затихая, то громко звуча, проходит одна отчаянная, рыдающая нота, одна звонкая трагическая доминанта… Не идиллик, как принято считать, а поэт напряжённый, динамичный, дерзкий…\»
\»Дерзкий\» — не винокуровское определение. Понятие это принадлежит Льву Толстому. В одном из своих писем он заметил:
\»И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?\»
Значит, не только последующие поколения прочитывают поэта заново, но и для современников он разный?..
\»Если бы Фет (или Шеншин Аф.Аф.) не был оригиналом и притом не был бы чем -то цельным и единым, несмотря на сотни противоречий и софизмов, трудно было бы с ним ужиться…\»
Всё из того же письма Полонского к Майкову.

… Над часовней Братского кладбища продолжали плыть низкие пузатые облака и казалось, что стоит им опуститься чуть-чуть ниже, они зацепятся за полированный каменный крест и прольются дождём. Но ни капли не упало на сухую жаждующую землю.
Фет дошёл до часовни. Оттуда доносилось заупокойное пение — отпевали защитников обороны, которые пережили своих товарищей и умерли тихой смертью….
Постояв несколько минут , Фет направился к выходу, где его поджидал знакомый возница — старый унтер.
Старик был слегка пьян и радостно бросился к Фету — хотел дорассказать некоторые подробности о военной жизни графа Толстого! Но, увидев воспалённые веки Фета, борозды от слёз на измятом пыльном лице, всклокоченную бороду, остановился и произнёс, словно извиняясь:
— Жалеете, Ваше благородие, нашего брата…Где-то и мне здеся отведут местечко…
Фет промолчал, видно не расслышал. А возница продолжал:
— Эх, побили мы тогда бусурманов, крепко побили, но и нам, что там говорить, перепало…А поручик Лев Николаевич Толстой — геройский был офицер, что тебе из пистоли стрелял, что шашкой рубал…
Фет вздохнул, хотел сказать: \»А брехун, ты, братец!\», но сдержался, ещё
до парома не довезёт!..
До самого причала ехали молча, и лишь когда к дощатой пристани подошёл паром, Фет сказал вознице, вкладывая в свои слова иронию:
— Передам от тебя привет Льву Николаевичу…Помнит, небось, своего геройского унтера…
Возница отвернулся. Пробубнил:
— Не служил я под его началом, Ваше благородие. Ныне многие на графе зарабатывают…
— Не служил?
— Так точно, не служил. А служил я под началом майора Эраста Абазы — тоже геройского командира.
— Неужто того самого, что написал музыку к словам Тургенева \»Утро туманное, утро седое\»?..
— Уж не знаю, тот или не тот, только погиб он. На Братском и похоронен…
Фет только сейчас заметил, что на груди у старого унтера кресты да медали. И только сейчас Фет увидел, что вместо ноги у возницы деревяшка.
— Прости, братец, — сказал Фет, — а я о тебе Бог знает что подумал. Прости великодушно…

Над Северной стороной многострадального Севастополя плыли пузатые облака и тучи, обещая дождь, но дождя не было…