Минута на пути

Сева спешил. Времени до вечера оставалось слишком мало, а сделать надо было слишком много.
Узкие улицы старого города складывались в идиотский лабиринт, устроенный так, чтобы кратчайшего пути не было вообще. Пешехода поджидали многочисленные препятствия, начиная с разрезающих центр города широких проспектов с бешеным движением, кончая уличными теснинами, запруженными случайно завернувшим одиноким хлебным фургоном.
Ранним вечером июльского дня нервозная обстановка на улицах усиливалась горячим дыханием каменных стен и неимоверной концентрацией удушливых автомобильных газов.
Сева не шел, а скакал вдоль безучастных высоких фасадов, складывающих свои вертикальные линии в широкие горизонтальные ленты.
Больше всего Севу раздражали не встречные пешеходы, а попутные. Встречные, по крайней мере, могли видеть его, и включали поправки в свои траектории, чтобы избежать столкновения. Попутные же его не видели, и всеми силами старались подставить ему свои спины, каким-то загадочным образом угадывая, с какой стороны он собирается их обогнать.
Какой придурок сказал, что мы живем в трехмерном мире? Человечество расплющено о кривую плоскость Земли и пресмыкается в двух, в двух измерениях, именуемых сторонами света. Вертикали нет. Самолеты отрываются от поверхности на мизерные дистанции в сравнении с теми, которые они преодолевают. Двумерный мир городов, лесов, морей и проселочных дорог. Двумерный! В трехмерном места было бы больше.
Сева ощущал это как никогда. Горизонтальные массы человеческих тел горизонтально перемещались во всевозможных горизонтальных направлениях. Мимо воспаленных глаз влево-вправо, взад-вперед.
Задевая неторопливые спины то плечом, то объемистой сумкой, Сева рвался к цели.
Легкий участок — узкая улица с открытой для пешеходов проезжей частью.
Сева ослабил внимание, расслабился и пошел быстрым шагом по середине мостовой.
Двумерное человечество улицы выродилось в одномерное: взад-вперед, взад-вперед.
Вдруг в утвердившийся характер движения вклинился чужеродный элемент. Сева ощутил самым крайним участком сетчатки глаза, как чье-то тело вместо обычного взад-вперед поползло сверху вниз. Сева, не сбавляя шаг, машинально повернул голову, переместив этот сбой в более понятливый участок сетчатки.
Две старушки. Одна — маленькая, сухонькая, в застиранной юбке и вытертой кофточке, другая — полная, отечная, с белыми распухшими запястьями, в теплых чулках и громоздких ботинках.
Отечная сползала по сухонькой зажмурившись, с сосредоточенным лицом, лицом человека, прыгающего с нестрашной высоты.
—Алкоголички,— сказал проходящий мимо голос. Это были не алкоголички. Сева доверял своим глазам. Просто одна старушка сползала по другой. Голос тоже знал это, но ему нужно было чем-то оправдать свою проходящесть.
Сева подхватил старушку подмышки, когда она уже почти лежала на тротуаре. Поставить ее на ноги было сложно, да и бессмысленно. Обмякшее тело не удержалось бы на ногах. Сева держал ее плечи и голову у самого асфальта.
—Может быть, \»скорую\» вызвать?— Спросил Сева.
—Нет, нет, не надо!— Сухонькая буквально перебила Севу,— Ничего, ничего!
Лежащая сильно вздрогнула.
—Пустите, пустите, ничего!— Сухонькая замахала руками. Сева аккуратно положил плечи полной старушки на асфальт, оставив в ладонях только голову. Голова дергалась. Старушка лежала на боку, вытянув руки перед собой и сжав кулаки.
Севино присутствие привлекало прохожих. Неудобно, когда кто-то оказался лучше тебя. Неудобно, когда кто-то рядом уступил место женщине, а ты пожадничал, отвернулся и не заметил. Ты встаешь с места и отходишь в сторонку. Твое пустое место уже никому не нужно, но себя в своих глазах ты оправдал.
Неудобно, когда ты прошел мимо нищего-калеки, а идущий рядом, как-то не задумываясь, взял да и бросил ему мелочь. Ты начинаешь рыться в карманах, да так, роясь, и проходишь мимо. Но себя в своих глазах ты оправдал.
Неудобно, когда твои выпившие товарищи обсуждают общую знакомую (за глаза, конечно), которую ты вчера провожал и очень смущался, спотыкался на каждом слове и даже трепетал. И ты, не успевший вставить свое грязное словцо, хохочешь вместе со всеми над чужим. Но себя ты… Ладно, хватит.
—\»Скорую\»… Отвести… Где живете…— произносили слегка притормаживающие голоса. Сухонькая старушка спокойно объясняла:
—Не надо…сейчас пройдет…это моя дочь…мы здесь рядом живем…это эпилепсия…сейчас пройдет…на проспекте Ленина…это бывает…ничего не надо…
Лежащая, скомкав лицо и не открывая глаз, судорожно дергалась. Сева подложил ей под голову сумку, чтобы она не поранилась об шершавый асфальт.
Люди приостанавливались, слушали старушкины объяснения и шли дальше.
Лежащая перестала содрогаться, но лицо и положение рук оставались прежними. Сухонькая старушка наклонилась к ней и тихо спросила:
—Тебе лучше, моя девочка?
Лежащая кивнула.
У Севы перехватило дыхание и подкатило к глазам.
Лежащая попыталась встать. Сева помог. Какое-то время он помогал ей сохранять равновесие, но вскоре она более-менее утвердилась на ногах.
—Давайте, я ее отведу,— сказал Сева.
—Не надо,— спокойно сказала сухонькая,— теперь мы сами дойдем, нам близенько. Спасибо, молодой человек, большое спасибо!
Сева не хотел выслушивать благодарности, сказал \»незачто\», попрощался и пошел в свою сторону. В конце переулка он оглянулся. Старушки медленно, но достаточно уверенно удалялись, наклонясь друг к другу, словно так только и могли ходить, немного друг друга поддерживая.
Пройдя несколько переулков и улиц, Сева выдавил из-под век остатки влаги и снова прибавил шаг. Горизонтальные толпы замелькали мимо глаз.
Сева спешил.