Всего лишь зритель.
Лара Галль.
To Yuka-always-buzy
Часть первая.
Был ли дисквалифицирован тот ангел-хранитель, или наказаны все эти лары и пенаты, теперь уже не узнать, или пока еще не узнать, а потом надо ли будет?
Кто объяснит или отвлечет, кто ответит за все это? Кто прорвал эту мерно бегущую ленту-хронику одной жизни на двоих, и оставил беспомощно болтаться в пространстве неровные края? Как чудно все начиналось, как верно, и как закончилось. Да и закончилось ли?
Он и она ткунулись друг в друга носами и почуяли родство. Стая осталась в стороне, наконец-то! Стая вытеснила из себя этих двоих и вздохнула свободно. Они торчали инородными телами в ее аморфном колыхании, и были от них одни хлопоты и беспокойство, особенно от нее.
Теперь же эти двое, обретшие друг друга, обрели, наконец себя. И было утро, и был вечер, и ткань их собственного мира стремительно заполняла пространство. Их песня бытия с Богом плела узоры в трехмерном мире, их любовь тонкой эльфийской арматурой скрепляла шатер, и уже Небеса признали их союз, и санкция была дана на высший уровень – потерять себя друг в друге и найтись вновь. Их Дерево протянуло три ветви в будущее, звезды станцевали парад для новых трех судеб – двух мужских и одной женской, и шатер наполнили голоса их детей. Их союз эманировал силой, и на эфирные эти волны слетались неприкаянные души со всей округи. Этот вальс безоглядного альтруизма куржил головы им обоим, хотелось петь и отдавать себя людям. Словно были они молодые боги, словно люди были бесценны. Сами вбили они себя в сладостную каторгу служения им, потакая их детству, фанабериям и капризам. Они не заметили, как разъединила их эта ненасытная масса. Их стали различать и пользоваться ими по отдельности. В этой круговерти лиц и нужд, в этом кормлении вечно голодных птенцов, они не успели заметить тот миг, когда разъединились их руки, когда отнесло их в разные углы того большого недостроенного дома, что возводили они для людей. Она растеряно озиралась и звала его, но голоса не было. Только изредка из круговерти лиц оборачивалось к ней его родное, неотменимо родное, но почему-то уносящееся вдаль лицо.
И вот уже не стало его видно совсем.
Какие злые эринии умчали его к себе, какие нашептали-напели слова, неизвестно. Море лиц, судеб и голосов разделяло их, и не было Моисея, чтобы рассечь эти волны и провести ее к нему вновь. А плен эриний незрим, мучителен, непривычен. Они изменили его память, его душу, его вкус. Они выпили из него остатки сил, и странным образом обессилевшей стала и она, тщетно старавшаяся удержать их таявший шатер.
Теперь я спрашиваю вас, хранители, куда смотрели вы? Кто из вас держал пари, что повторится история Прометея? Кто говорил, что не только Прометея, но и Давида? Кто из вас постарался и сделал хоть что-нибудь на этой бестолковой ярмарке клерикальных услуг, заслуг и выслуг, чтобы нежный кабель этой жизни двоих не рассекло стихией человечьих вожделений?
Никто не ответил мне.
Кто посмел убить эту любовь? Никто, просто затоптали, просто тесно было, и время было яростное.
Юная богиня, маленькая Герда, вечная Изида потеряла своего Кая, своего Озириса. Доколе же быть этому резонансу жертвоприношения, доколе умирать пшеничному зерну, спрашиваю вас?
Смотрите, что вы наделали: он, отлетевший на чуждый свет, отдал себя другой, надеясь на покой и новую жизнь. Не получилось. Не знал он, что его у себя не было, он весь остался у первой и единственной жены. Она, эта жена от Бога, всё хранит его живые останки, их не похоронить живьём. У Дерева болит ствол от кроны до корней, но жить надо, три звездочки подрагивают на его трех особенных ветвях, их не отменить. Шатер залатан, и свет его эльфийский надёжно укрыт от ветра. Она, как могла, сохранила status quo. Ею восхищались, ей сочувствовали. Она стала взрослой. Слишком взрослой. Слишком мудрой.
Какой мужчина рискнет приблизиться к ней? Много вы знаете таких, кто придет, отменит прошлое, сотрет память, выкинет к черту боль, и скажет: «Пойдем отсюда!»? Я тоже не знаю таких. Но если найдете такого, направьте его к ней. Сделайте хотя бы это, раз уж недосмотрели, заигрались.
А чтобы не забыли, не отводите взгляд, а посмотрите, посмотрите, что вы сделали с её глазами. Где эти мерцательные сине-зеленые порталы в миры веселья и остроумия? Кто затянул их колючей проволокой и вырыл противотанковые рвы? И не говорите мне, что свет пробьётся, не говорите, знаю без вас.
«Ну что ты разошлась»,-сказали мне хранители. «Ты пришла под занавес первого акта. Ты не знаешь, чем кончится пьеса. Ты даже не знаешь, что она еще не написана до конца. Ты слишком сопереживаешь одному герою и безучастна к другому. Иди к своим детям и вари свой суп. Не приставай к бессмертным, женщина. Это наша игра, и мы тебя не звали».
Они захлопнули свою дверь. Стало тихо. Я стояла и плакала от унижения и бессилья. Робкий голос позвал меня из-за запертой наглухо и надолго двери. «Знаешь, я держал пари и оказался прав. Я был за нее. Я сказал, что вот она точно не станет Медеей. Не плачь о ней. Всё будет хорошо».
Дверь исчезла. Стены не стало. Суды с бессмертными – тщета и суета. Их утешения тверды и непонятны долго-долго.
Утешусь ли я тем, что она так небывало хороша? Она так роскошно свободна, так креативна, что творит свои миры и населяет их себе подобными. Утешусь ли я тем, что, попав под молниевый разряд боли, она прозрела до ясновидения? Примирит ли меня с бесчинством судьбы то, что от нее пойдет новая порода людей, что многих изменит и заставит умолкнуть ее история?
Нет. Нет мне утешения в этом. Я хочу, чтобы она была счастлива. И без этих уверток, что, мол, не понимаем мы своего счастья. Я хочу, чтобы она о щ у щ а л а себя счастливой, чтобы выветрилось напрочь чувство изгойства и неблагополучия, чтобы никто не смел так даже думать о ней. Я хочу, чтобы ей вернули украденное, и пусть она решает нужно оно ей или уже нет.
Но река времени течет и течет, сносит волнами хлипкие мостки реваншей, у времени своя логика и правда. Я пойду делать то, что умею, и ждать следующего акта. Все будет хорошо, раз уж эту пьесу написал мой, за что-то любимый Автор.
Октябрь 2004