Любовь и энергетика.

Евгения Петровна была очень красивая женщина, настолько красивая, что бросали ее, томимые ревностью, а один из них, грек по национальности, даже покончил с собой.
Это был очень горячий мужчина; в приступе ревности он запер в доме жену-изменщицу и выбежал на берег моря. Там он бросил в лодку веревки, перевалил в нее тяжеленный камень – еле поднял его от земли и выплыл в море. Недалеко от берега он крепко обвязал камень веревками, после чего теми же веревками опутал свои ноги – хорошо опутал, с узлами, быстро и не распутаешь. Затем махнул руками людям на берегу и с камнем в ногах бросился в воду.
От этого мужа у Евгении Петровны – как вечный укор! – осталась дочь: темненькая, симпатичная, умненькая Наташа. Но Евгения Петровна не хотела быть вечно укоряемой, поэтому и дочь свою точно не замечала.
Евгения Петровна была не просто носительницей красоты – она была очень любвеобильна. Она легко выделяла мужчин, отвечающих ее запросам, сканировала их опытным взглядом и, убедившись в своем выборе, раскидывала вокруг будущей жертвы те приятные для мужчин ловушки, которые имеются в арсенале каждой кокетки. Кокеткой Евгения Петровна была невероятной: в жизни ее было только три составляющих – мужчины, косметика и наряды.
До Наташи ей не было никакого дела, и если она мешала очередной ее горячей страсти, то Евгения Петровна запросто спроваживала дочь к своей сестре Вере, которая жила в этом же городе, чтобы наедине с предметом этой страсти остаться в доме, доставшемся ей от одного из мужей. Один из маминых романов Наташа пережидала у тети Веры почти год.

Лет в девятнадцать-двадцать Наташа выписалась из дома и уехала, а куда, зачем, мать и толком не знала; порой она не отвечала дочери и на поздравительные открытки. Изредка, раз в несколько лет, Наташа приезжала домой, и мать все переживала – не совсем ли она приехала: взрослая дочь напоминала поклонникам о возрасте молодящейся Евгении Петровны.
С возрастом ее красота пошла по убывающей, но Евгения Петровна этого не признавала и снижение мужского к себе интереса компенсировала более активными, порой навязчивыми действиями со своей стороны. Со временем не стало помогать и это, и любовные страсти ее стали носить сезонный характер: с началом лета она развешивала в городе объявления о сдаче комнаты «одинокому нестареющему мужчине», и такие всегда находились. Один из них так зажился у нее, что соседи шушукались – уж не вышла ли Петровна замуж на старости лет. Когда он съехал с квартиры, хозяйка не обнаружила многих ценных вещей…
А в межсезонье у Евгении Петровны стала проявляться депрессия, приступы которой сменялись периодами беспричинного веселья. Она распахивала окна, ставила на них динамик и, выйдя во двор, начинала вальсировать, а вместо воображаемого партнера держала в руках белую шаль.
– У нее старший брат уехал на мельницу, – говорили соседи. Это значило, что она, дескать, повредилась в своем и не так-то шибком уме.

Дошло до такого, что Вера Петровна решила показать ее психиатру. Однако сестра напрочь отмела все намеки на необходимость идти к врачу, и Вера Петровна решилась на хитрость – она рассказала ей о замечательном специалисте по косметике, которая консультирует в одной из больниц. Надо было видеть, сколько удовольствия доставил Евгении Петровне этот визит, и с каким энтузиазмом она принимала потом выписанные ей порошки, которые должны были затормозить старение и придать ее чувствам вторую молодость.
Через короткое время у нее начался роман с человеком моложе ее на двадцать пять лет. Звали его Юра Мирошин. Он работал в агентстве недвижимости и в предыдущие сезоны не раз направлял к ней курортников, желающих снять комнату на время отдыха. И вот после консультации «косметолога», пообещавшей ее чувствам вторую молодость, Евгения Петровна пришла к Мирошину сделать заявку на «одиноких нестареющих мужчин». Юра, знавший от клиентов особенности этой женщины, охотно согласился ей помочь.
Для начала он побывал у нее дома и сразу же сообщил, что здесь очень плохая энергетика: во всей видимости, когда-то в этом доме жил человек, умерший неестественной смертью. На это накладывалась дурная энергетика, идущая от соседей – видимо, кто-то из них от зависти наложил сглаз на нее и на весь дом. Юра заявил, что теперь-то он понимает, почему на плохое самочувствие жаловались и его клиенты, жившие в этом доме.
Евгения Петровна живо вспомнила, как в прошлом сезоне один из квартирантов сбежал от нее буквально через три дня, как вселился; да и с другими жильцами не было ожидаемого огня или хотя бы живости… Признаться, она отнесла это тогда на свой счет, отчего и стала впадать в депрессию.
– В этом доме, – сказал под конец Мирошин, – и мужчина не сможет быть мужчиной, что будет несправедливо по отношению к такой хорошенькой женщине…
И Юра посмотрел на Евгению Петровну взглядом, которым на нее давно не смотрели, и тем более такие молодые мужчины.
– На вашем месте я бы немедленно обменял этот дом на какую-нибудь квартиру, пусть даже меньшую, но энергетически более здоровую. Хотите, я приглашу вас в одну квартиру, и вы сами почувствуете разницу?
Евгения Петровна с радостью согласилась. Мирошин привел ее в небольшую комнатку в коммуналке на длинном этаже-пенале, где жили еще с десяток семей. Из мебели в этой комнате были старая тахта, фанерный шкаф и пара стульев у кухонного столика.
– Вот посмотрите, какая тут энергетика, – сказал Юра, выключив свет и присев вместе с Евгенией Петровной на тахту. – Чувствуете? – спросил он и притянул к себе ее руку.
И Евгения Петровна почувствовала – энергетика была молодая и такая упругая, что она даже зашлась от нежданно нахлынувших эмоций…
Это было в пятницу, и только в воскресенье он привел Евгению Петровну обратно в дом.
– Фу, – поморщился он, едва переступив порог. – Как ты тут живешь… Я бы и три дня здесь не протянул. Ты только посмотри, какая тут энергетика, – и снова притянул к себе руку Евгении Петровны. Энергетики не было никакой. – Мне кажется, причина в этом твоем греке (Евгения Петровна рассказала ему о самоубийстве одного из мужей). И в соседях – их это дело, сразу чувствуется. Прямо не дом какой-то, а морг; мне видится – скоро здесь появится еще один труп…
– О, господи! – воскликнула Евгения Петровна. Она так испугалась, что и на ночь оставаться здесь побоялась.
И Юра отвез ее обратно в комнату. Едва переступив порог, Евгения Петровна сама взяла Юрину руку и тут же ощутила возрастающий прилив энергетики.
За последующую неделю она лишь дважды приходила к себе домой – за разными вещами, и всякий раз входила в дом, как в горящую избу. В эти же дни она выписалась из него и сдала документы на прописку в так полюбившейся ей комнатке – Юра сказал, что иначе ей не разрешат здесь бывать, хотя мог этого и не говорить: она все равно ничего не понимала. Голова у Евгении Петровны была в совершенном тумане – такого романа она давно не переживала. Как только Юра уходил на работу, она в огромных дозах принимала прописанные «косметологом» порошки, тут же засыпала и не открывала глаз до самого прихода Юры с работы.
Дней через десять после первого появления в этой комнате она была здесь прописана, сюда перевезли часть мебели из дома, все необходимые и ценные для нее вещи, а у Мирошина на руках была генеральная доверенность на продажу или обмен ее дома, столь неблагоприятного в энергетическом отношении.
Потом Юра, по его словам, уехал в командировку – подыскивать для кого-то жилье в другом городе, и его не было две или три недели. Затем он появился на пару дней, сообщив, что из-за неприятностей на работе ему, наверно, придется уволиться. И с радостью в голосе добавил, что в городе, где он недавно побывал, есть возможность занять очень хорошее место, и он завтра же поедет туда на переговоры. Если все будет хорошо, они оба уедут из этого ужасного города, где люди перестали понимать друг друга и где плохая энергетика проникает даже в места, раньше славящиеся своей здоровой силой. В подтверждение этого он притянул к себе руку Евгении Петровны, и она действительно не почувствовала никакой энергетики…
Перед уходом он спросил:
– Женя (он называл ее по имени), а ты не замечала в доме что-нибудь необычного – точно привидение? Слышались тебе шорохи в саду, на чердаке, скрипы какие-нибудь непонятные?
– Слышались, – тихо-тихо произнесла Евгения Петровна. – Шорохи. И скрипы, на чердаке…
Впрочем, тот, кто жил в частных домах, не увидел бы в этом ничего необычного.
– Значит, он это, грек ваш. То-то там буквально из каждой щели фонит замогильная энергетика. Покупатели шарахаются от дома, как черти от ладана, – чуть войдут, и сразу обратно. Что ты хочешь, в домах самоубийц это бывает часто. А тут сложный случай – впереди еще один труп…
– О, господи! – от страха Евгению Петровну прямо затрясло.
– Скорее, скорее надо избавиться от дома, не дай Бог, не успеем – трупом может оказаться кто-то из нас…
– Не приведи, господи! – вся побелев, Евгения Петровна истово перекрестилась.
– Придется нанимать специалиста, пусть поселится в нем как хозяин, будто ты с ним жильем поменялась; так и говори, если кто спросит. А он будет работать, работать, работать – пока не изживет эту нечисть.
– А если она… его?
– Вполне вероятно. Не случайно там фонит еще одним трупом.
Мирошин передал Александре Петровне небольшую сумму денег – за вещи, которые сумел продать, дал расписаться в каких-то документах и уехал, пообещав вернуться, когда устроит все дела.
И больше Юра не появлялся. На самом деле он уже обменял ее дом на двухкомнатную квартиру с придачей в виде автомобиля «Жигули» и теперь подыскивал покупателя на эту квартиру. А Евгении Петровне суждено было остаться в комнате, которая досталась Юре в качестве довеска при каком-то обмене. Вернее, пока оставаться…
Но Евгения Петровна ни о чем не догадывалась. Время от времени она лишь приходила к сестре, говорила о порошках косметолога, жаловалась на боли в сердце и шум в голове и говорила: «Это все энергетика дурная, лезет изо всех щелей».
– Возраст это твой, – отвечала сестра, – не энергетический. Кто это у тебя в доме живет? Я замечаю, ходит там кто-то, черный – на грека твоего похож, того, покойного…
– Правда похож? – переспросила Евгения Петровна, а сама подивилась: Юра-то, молодец, специально грека нанял, чтоб, как говорят, клин клином. На какие затраты пошел…

Месяц или более того ждала Юру Евгения Петровна. Потом, томимая чувством, пришла спросить про него в агентство недвижимости. Там сообщили – Мирошин в отъезде. И верно: он уехал в Краснодар завязывать отношения с краевыми агентствами, для начала предложив на продажу двухкомнатную квартиру в Приморск-Ахтарске.
«Да, небыстрое это дело, обустройство на новом месте, – подумала Евгения Петровна, – и не простое: другие люди, другая энергетика».
Она помнила об упругой энергетике своего друга и с беспокойством прислушивалась к себе – порошки что-то перестали действовать. Евгения Петровна попросила сестру еще раз сводить ее на консультацию к косметологу.
«Косметолог» с нарастающим вниманием слушала откровения Евгении Петровны, которая рассказала ей о романе с молодым человеком, о привидении, будущем трупе и черной энергетике, которая сквозит в этом городе изо всех щелей. Сказала о том, что ждет друга, обещавшего увезти ее в какой-то город, и пожаловалась на порошки, которые почему-то перестали действовать: с каждым днем Евгения Петровна чувствовала себя не моложе, а совсем наоборот… Из-за этого ее начинает трясти от страха – возвращения молодого друга она теперь просто боялась, в чем опять-таки виновата эта чертова энергетика.
Евгения Петровна попросила еще каких-нибудь порошков, чтоб уменьшить влияние злой энергетики и снова придать молодость ее чувствам.
И при всем при этом она даже не могла сказать точно, где живет, а про старый дом, с привидением и будущим трупом, боялась и говорить.
Евгению Петровну положили в больницу: помимо расшатанной, с бредовыми проявлениями психики, у нее были и запущенные возрастные болячки.
Спустя месяц физическое здоровье ее более менее соответствовало возрасту, но бред по части злой энергетики не проходил. Более того, она все говорила про будущий труп и спрашивала, жив ли еще тот грек, похожий на ее покойного мужа-грека, который должен изжить из дома привидение покойного грека, которое является в дом, в котором и жил когда-то этот покойный грек. И если умер этот грек, не тот, который покойный и стал привидением, а другой, который должен изживать привидение этого покойного грека, то значит, он и стал тем будущим трупом, о котором она говорила вначале.
Безусловно, это был полный и настоящий бред, но другой клиники в ее психике не обнаруживалось… А значит, бред этот, который полный и настоящий, может, и не совсем бред, и за этим ее полным и настоящим бредом, который не совсем бред, может стоять что-то имеющее место быть и в реальной жизни…
В общем, психиатр, чтобы ненароком и самой не тронуться, попросила сестру Евгении Петровны выяснить, что за грек живет сейчас в том доме и похож ли он на грека покойного, но сначала – жив ли он вообще, то есть не стал ли будущим трупом… На этом психиатр замолчала, по лицу ее пошли красные пятна. Она чертыхнулась, открыла ящик стола и достала из него какую-то таблетку.
– Сколько лет вы работаете на этом месте? – участливо спросила Вера Петровна.
– Без малого двадцать, скоро юбилей. Как еще не тронулась, слушая тут такое… Кто знает, может, и тронулась, да никто не замечает. И вообще, что это за понятие такое, нормальные люди. Все это очень условно, – заключила под конец психиатр с двадцатилетним стажем и запила таблетку.

И Вера Петровна стала разбираться с делами сестры – с греком в ее доме, пропиской в коммунальной квартире и со всей чертовщиной, о которой она говорила. Грек оказался вовсе не греком, а армянином по фамилии Церунян. Истории о самоубийце, ставшем привидением, хозяйке-психбольной и будущем трупе в доме его не вдохновили.
– И кто трупом-то будет? – задал он глупый вопрос и раскрыл рот, чтобы еще что-то спросить, но так и остался с открытым ртом – потому что услышал: будущим трупом должен стать он.
Выходило, что милейший Юра Мирошин вселил его сюда, чтобы он, яко агнец на заклании, принял мученическую смерть от покойного грека-самоубийцы, ставшего привидением, если, конечно, сам не изведет это привидение. Хотя на самом деле Юра все толковал ему о прекрасной энергетике в этом доме у моря – ведь хозяйкой его была женщина милейшей души, которая жила исключительно праведной жизнью.
– Но, может, это она – будущий труп? Бывшая хозяйка? – спросил армянин с некоторой надеждой.
– И не надейтесь, – решительно отвергла этот вариант Вера Петровна. – Труп должен проживать в этом доме.
– Я согласен, – вдруг закричал Церунян, – я согласен быть трупом! Пусть я умру в этом доме! Только не так скоро, дайте мне пожить, здесь, у моря…
Он умоляюще посмотрел на Веру Петровну, затем в мозгу его что-то щелкнуло, и он словно взбесился:
– Вы что, с ума меня хотите свести? Я что, по-вашему, сумасшедший? Какие греки? Я не знаю никаких греков! И я не труп! Слышите, вы! Я не труп, и нечего меня запугивать! Вы сами сумасшедшая!
– Нет, это вы сумасшедший! Что, позарились на низкую цену? Сколько вы отдали за этот дом?
– Двухкомнатную квартиру отдал. И автомобиль.
– Какой автомобиль, какая квартира – на хозяйку оформили лишь говенную комнатку в коммуналке! Да у нее мебель, и та, может, дороже стоит!
– Как мебель? За мебель я платил отдельно. За всю, что осталась!
– Ах вы, прохиндеи… Жулики! Так ограбить больную женщину… Да я сейчас же пойду в милицию! И будет вам дом у моря! Все вам будет! Ишь, мошенники…
– Не надо в милицию! – закричал армянин. – Дайте подумать, а то я с ума сойду. Ничего не понимаю, греки, трупы, хозяйка психбольная… Но были же документы, она ведь их подписывала? Кто-то их заверял? С ума все посходили! Нет, все на сегодня, больше не могу. Завтра приходите. Не то я с ума сойду, прямо сейчас, на ваших глазах…
В течение последующих дней истории о греках-привидениях и будущих трупах пересказывались в агентстве недвижимости, нотариальной конторе, местном Бюро технической инвентаризации – то есть там, где подбирались варианты обмена, заверялись доверенности и договоры, а также регистрировались сделки по обмену комнаты на дом и дома на квартиру.
Помимо этого, Церунян запросил помощи у местных армян и греков, и таким образом резко возросла угроза психическому здоровью ахтарцев – город наполнился слухами о греках-привидениях и будущих трупах. И это в отсутствие местного врача-психиатра! Она якобы уехала на курсы повышения квалификации. Но на самом деле ей дали административный отпуск. Так решил главный врач больницы – после того, как она изложила ему абсолютно шизофренический бред одной больной и предложила проверить этот бред через прокуратуру.
А Вера Петровна услышала, к примеру, что в Ахтари приезжает-де греческий медиум с коронными номерами: «Изгнание привидений» и «Будущий труп». Пригласил его местный армянин, чтобы заодно с представлением на эстраде греческий медиум выполнил хоздоговорную работу по изгнанию из купленного армянином дома привидения другого грека, когда-то покончившего с собой из-за любви к местной красавице. Не остались в стороне и мои коллеги – местная газета отозвалась на эти слухи красивой легендой о трагической любви.
К счастью для армянина, его квартира еще не была продана, целехонькой пребывала на стоянке и машина. Юра попытался вывернуться: за дом-де, помимо комнаты в коммуналке, он якобы передал Евгении Петровне большую сумму наличными, заплатил и за мебель, в подтверждение чего представил соответствующие расписки от бывшей хозяйки. В ответ на это Церунян положил перед ним обнаруженные в своей квартире несколько чистых листов с подписями Евгении Петровны и подписанную ею доверенность на совершение следующей сделки – продажу комнаты в коммуналке.
Возможно, в этой бумаге и крылась тайна «будущего трупа»: по всей видимости, после продажи коммуналки таковым должна была стать сама Евгения Петровна. Неясен был только способ перевода ее в это состояние: либо Юрина «энергетика» довела бы ее до инфаркта, либо…
Юра, умный человек, не стал дожидаться таких вопросов и заявил о согласии миром и за свой счет решить все проблемы.
Узнав об этом, не стала упрямиться и нотариус, которая в отсутствии хозяйки (страшный грех – подсудное дело!) заверила доверенность на продажу или обмен дома, а затем заверила и все последовавшие сделки; печать этого нотариуса была и на доверенности на продажу комнатки в коммуналке.
Дрожащая, как осинка на ветру, нотариус подготовила все необходимые документы по возврату сторон в исходное положение. Евгении Петровне возвращался «дом с привидением», Церуняну – квартира с автомобилем и деньги, выплаченные им за мебель, а Юрина коммуналка отходила агентству недвижимости, вместе с обязанностями по выплате потерпевшим денежных потерь и компенсаций.
Несмотря на подписанные сторонами документы, часть этих договоренностей пришлось закреплять через суд путем подачи иска о признании сделок недействительными. Судебное разбирательство обещало быть коротким, но Юра надумал тянуть время, и заседание отложили: накануне суда у Мирошина, согласно представленной справке, вдруг выскочил огромнейший геморрой, и оный геморрой затем целый месяц наблюдали у него в местной поликлинике. Однако и спустя месяц Юра на заседание не явился: секретарь суда зачитал справку, что тот же геморрой теперь наблюдают у него при посещениях местной больницы.
Стало понятно: если понадобится, Мирошин предоставит справку, что еще половина ахтарцев заглядываются на его геморрой. И суд не принял последнюю справку – в больнице не наблюдаются при посещениях, там лечатся стационарно. И потому рассмотрение дела решено было провести без Мирошина.
Евгения Петровна охотно ходила на все судебные заседания, правда, она думала, что это вовсе не суд, а театр – так ей пояснила сестра.
– Посмотри, – говорила Вера Петровна, показывая на судью и народных заседателей, – это главные актеры, они играют судей. А вон те, – показывая на представителей сторон, – это адвокаты, их играют другие актеры. А все другие, и мы в том числе, это публика…
Евгения Петровна свято ей верила, только удивлялась – больно спектакли короткие, порой не успевала ни на публику посмотреть, ни на актеров. А за тем, что говорилось на сцене, она и в молодости-то не следила – ей важно было публику оглядеть да себя показать. Поэтому в спектаклях она более всего любила антракты, во время которых Евгения Петровна смотрелась в самом выгодном свете.
Наконец, один спектакль начал затягиваться. С противоположных сторон поочередно вставали актеры-адвокаты и что-то говорили, говорили и актеры-судьи. И вдруг главный актер-судья назвал ее фамилию. Сестра слегка подтолкнула ее и сказала:
– Вставай, скажешь, что со всем согласна.
Евгения Петровна встала и сказала:
– Я согласна.
– С чем согласны? – спросила судья.
– Со всем. Спектакль хороший. И актеры.
– Что за спектакль, какие актеры? – переспросила судья. – Вы имеете виду спектакль, который учинил вам Мирошин?
– Да, его спектакли были хорошие…
– Хорошие? – удивилась судья. – Вы согласны были выехать в небольшую комнату, а в свой дом вселить другого человека?
– Да, конечно, пусть пока живет этот грек. Только жалко его…
– Почему жалко?
– Жалко. Он ведь будущий труп.
Судья ничего не поняла и посовещалась с заседателями.
– Прошу не отвлекаться, все мы когда-то станем трупами. Ответьте коротко – вы согласны с иском?
– С Иксом? Да, хороший спектакль – «Мистер Икс»…
– Садитесь, – резко оборвала ее судья.
Перед тем, как обратно вселить сестру в дом, Вере Петровне пришлось устроить еще один спектакль. Она пригласила Церуняна, с которым успела подружиться, и он разыграл перед Евгенией Петровной сцену прощания после успешно выполненной работы.
– Все, – сказал он, – моя работа закончена, еду обратно в Грецию. А вы живите спокойно. Теперь энергетика тут хорошая, никаких привидений…
– А будущий труп? – все еще со страхом спросила Евгения Петровна.
– И о нем забудьте. Это была мышка, симпатичная такая мышка. Она свалилась в бочку, и если бы не я, то и стала бы этим будущим трупом. Но теперь и она на свободе. Так что заселяйтесь и живите спокойно. Места тут хорошие, вот присмотрю домик, и сам переберусь. А что – море, воздух…
Будущий труп, черная энергетика… Евгения Петровна избавилась-таки от этих страхов, и это помогло ей, наконец, понять, чем могли закончиться для нее «спектакли» Мирошина…
А сам Юра уехал в другой город. Однако в риэлтерском бизнесе он разочаровался. Говорили, стал заниматься автомобилями – торговля, обмен. Но вряд ли тут пригодится ему старый опыт. Трудно поменять инвалидную коляску на неплохую «Ладу». Разве что добавить к коляске что-нибудь энергетическое…

Карьера адвоката Дубинского.

Сергей Дубинский был высоким и стройным, с тонким удлиненным лицом. Темные волнистые волосы стягивались на затылке резинкой, и это выдавало в нем не чуждую художествам натуру. Сергей хорошо рисовал, студентом он постоянно вел оформительскую работу; на юридическом факультете его так и звали: «художник». Случаев приволокнуться за женщинами Сергей не упускал, но был с ними тонок и поэтичен.
В серьезной работе адвоката творческая натура художника ему, конечно, мешала. И наоборот – работа адвоката никак не сочеталось в нем с нелогичной, а порой и увлекающейся натурой художника. В юридической консультации, где он работал, никогда не знали, что за женщины ходят к нему на прием – клиентки или очередные его увлечения. В отличие от других адвокатов, оценивал он их не с точки зрения платежеспособности, а по тому, насколько они привлекательны. И случалось, юридические его дела плавно перетекали в любовные.
Однажды он попался на крючок одной опытной воровки; забросив все прочие дела, Дубинский из кожи лез, вызволяя ее из СИЗО, и добился-таки освобождения узницы под подписку о невыезде. Мало того, он даже поселил ее в своей квартире. А через некоторое время в городе было совершено несколько квартирных краж.
Сыскари установили закономерность – все потерпевшие были клиентами адвоката Дубинского: в разное время он представлял их интересы в судах. Судя по одежде и иным вещам, похищенным из квартир, напрашивался вывод, что кражи совершались с участием женщины.
И вот совпадение: на очередной допрос не явилась женщина, обвиняемая в совершении квартирных краж. Это была та самая воровка, о которой так радел адвокат Дубинский…
Сыскари выехали к нему домой и обнаружили адвоката страдающим в совершенно разграбленной квартире – подруга исчезла, прихватив с собой все, что имело хоть какую-то ценность. А у письменного стола лежали папки с документами по адвокатским делам – они и послужили наводкой на ограбленные квартиры.
Карьере адвоката Дубинского пришел конец – вытуренному из коллегии адвокатов, ему впору самому было нанимать защитника: обкраденные клиенты через суды, а то и через братков в спортивных штанах стали требовать от него возмещения ущерба.
Дела Сергея были так плохи, что пришлось ему даже спасаться бегством. Он уехал в деревню, к своему родственнику – председателю колхоза, человеку в годах, но на вид вполне еще бодрому. Однако на самом деле бодрость эта была напускной: работал он давно уже через силу, но уйти не уходил – все не мог высмотреть себе замену. Да и не рвался никто на эту должность – времена шли больно смутные. Поди разберись, что к чему, тут мало было только дело любить да землю-матушку…
Сергей стал помогать ему и на работе, и дома – жена председателя болела и помощь по хозяйству была ей куда как кстати.
С утра дипломированный юрист отдаивал две коровы и выводил их в стадо, потом кормил свиней, убирал навоз, делал другую не очень интеллектуальную работу и чувствовал себя вполне счастливым: иметь дело с животными было куда приятнее, чем с людьми. «Вернее, с людьми из города», – поправлял он самого себя: встречи с горожанами, особенно из числа жертв его коварной подруги, не сулили ему ничего приятного. Хорошо, что вскоре эту воровку задержали и многое из похищенного удалось вернуть пострадавшим.
Зато работа в правлении колхоза, куда Сергей являлся потом в щегольском адвокатском костюме, становилась для него все приятней. И там с охотой принимали его помощь. Большие надежды стали возлагать на него деревенские: юрист для колхоза – это вообще находка, а в такие-то времена тем более. И не чужой – родственник председателя, и трудом крестьянским не брезгует – пока наубирается с утра за скотиной, говнецом-то весь и пропахнет; одежду сменит, но запашок все равно остается. И уж метили его на замену председателю – знали ведь, что бодрится тот лишь для виду…
А женщины деревенские – те и вовсе ум потеряли, глядя на председательского помощника. То одна, то другая начинала ему глазки строить, а он не терялся… И тоже разошелся – то за одной ухлестывал, то за другой. Но мужья их, если и подозревали что, то виду не подавали. Да и как подавать – сами не ангелы, если что, любая из жен такой счет выставит, не в их пользу получится. И понимали – не чета им родственник председательский, если что, уедет обратно, на щедрые адвокатские хлеба, и что с колхозом, землей их будет? Кому сменять председателя?
Но романов долгих у Сергея не заводилось – женщины точно решили его по рукам пустить: не успеет одна полюбоваться с ним толком, как другая ее поторапливает: не одна, мол, подруга, давай не затягивай…
Женщины приходили к озеру, на бережок, где по вечерам-ночам он заглядывался на луну. Прислушивался к тихим шашням ее с водной гладью, и художник в нем вырывался наружу, выплескиваясь на бережок, на водную дорожку, мерцающую от лунных поцелуев. На женщин, что были рядом, – они будто прилагались к этому чудному бережку, к волнующей глади озера, и тоже казались чудными… И женщины едва не сходили с ума: от чудных слов, от обниманий до хруста, от любви его – с та-а-а-кими придумками… И как было не поделиться с подругами, позже, в ответ на пристрастные их допросы…
А потом из Москвы к нему приехала Марина, одна из его прежних увлечений, да и осталась совсем. За небольшие деньги Дубинский выкупил пустующий дом на краю деревни, завел собственное хозяйство, с живностью и огородом, и, уважая деревенские устои, справил свадьбу.
Женщины из местных поогорчались, особенно те, кому не досталось посидеть-полюбоваться с ним у озера, но тут же и успокоились, поязвив между собой: «Ничего, жена не стена, надо будет – подвинем…» Спокойнее стало и мужикам. А осенью, после уборки урожая, председатель со спокойным сердцем ушел на отдых. Колхозники приняли его отставку, выбрав нового руководителя – за Сергея голосовали все: и мужчины, и женщины.
Через короткое время в колхоз поступила новая техника – в счет расчетов за долги, на которые в колхозе давно уже махнули рукой. «У него и вороны вернут прошлогодний урожай…» – говорили в колхозе о председателе-юристе.
Но, когда надо, Дубинский, как хитрый крестьянин, мог прикинуться и обычным простачком из дерёвни. Разбираясь с бухгалтерией, он увидел документы, озаглавленные «Расходы на рэкет». Это были ведомости на зарплату, по которым бригада из пяти человек ежемесячно получала довольно высокую – по сравнению с другими колхозниками – зарплату; фактически дань вымогателям колхоз выплачивал официально. Как коровы по чужим полям, эти молодчики так безнаказанно «паслись» тогда по хозяйствам, что в некоторых из них даже уверовали в легальность этих навязываемых им услуг по «охране». К ужасу налоговой инспекции, они и расходы по ее оплате относили на себестоимость продукции.
Когда братки в спортивных штанах явились в очередной раз за деньгами, бухгалтер покопалась для виду в бумагах и развела плечами: ничем, мол, помочь, не могу, в ведомостях никто не значится. Рассерженные вымогатели заявились в кабинет к председателю. На его месте они увидели молодого человека с простодушной улыбкой: что, мол, друже, вам надо?
– А тебя что, прежний хозяин не просветил?
– О чем? – простецки пожал плечами новый председатель.
– О нас, дярёвня…
Договорились, что новый председатель выспросит все у прежнего, а эти друже приедут за ответом через неделю.
– Здравствуйте, здравствуйте, – сердечно принял он их на следующий раз. – Знаю, знаю, раньше вы работали в охране. Начинаем, начинаем входить в курс дела. Приступили к составлению штатного расписания, утвердим его потом на правлении, подготовим приказы по кадрам. И столько бумаг, столько бумаг надо еще подготовить… Так что пишите заявления, как раньше, мы их рассмотрим на правлении, которое состоится… – председатель посмотрел записи в ежедневнике, – которое состоится… Вот, нашел: ровно через две недели. Тогда и приезжайте, милости просим…
– Эх, дярёвня…
Молодчики опять уехали ни с чем.
– Здравствуйте, здравствуйте, – как и прежде, сердечно принял их председатель в следующий раз. – Рассматривали ваши заявления, рассматривали… – Председатель вытащил из ящика стола пачку бумаг, и помахал ими перед собой. – Только что ж вы не написали, как числить-то вас: на постоянной работе или по совместительству…
– По совместительству, – дружно ответили молодчики.
– Так и напишите тогда. В бумагах порядок должен быть особый. С этим сейчас серьезно. Наехали тут на нас, недавно…
– Кто наехал? – насторожились рэкетиры. – Откуда? Ты говори, если что – мы поможем. На стрелку вызовем, разберемся… Сказали хоть, кто, от кого?
– Известно кто – налоговая инспекция. Ту бумажку им дай, эту – бухгалтеру одному даже плохо стало. Так что, пожалуйста, пишите сразу как надо, а то хлопот потом…
От волнения председатель обмахнулся платком, а глаза его смотрели так искренне, что рэкетирам даже захотелось его пожалеть.
Но как только они ушли, швейковское выражение на лице председателя сменилось раздумьем. Наконец, он что-то решил…
– Очень хорошо, что приехали, очень хорошо… – радостно воскликнул он, когда рэкетиры вновь явились в его кабинет. Могло показаться, что за дни, прошедшие с последней встречи, председатель по ним соскучился. – Вот какое дело: озеро у нас карпом зарыблено, наша это рыба, колхозная, а ловят ее все кому ни лень. Бывает, и неместные наезжают. Разобраться тут надо, порядок навести…
– О чем речь, председатель, разберемся – мало не покажется…
– Значит, согласны? Вот и хорошо, – образовался председатель, – с завтрашнего дня и приступайте! Сколько вас – пятеро? Сторожить надо круглосуточно, работать будете по двое, через день. А пятый пусть в коровнике сторожит, ночами…
– Ты что, дярёвня! – возмутились молодчики. – Какие мы тебе сторожа?
– Не понял, – изумился председатель. – Как не сторожа? Вот ваши заявления и в каждом написано: принять на должность… Ах, да, виноват, вы писали: «на должность охранника…». Конечно, охранник – это не сторож. В деревне все у нас по старинке. Запчасти вот получали, в области, и менеджера обидели. По старому назвали – кладовщиком. А он нам заявляет: «Какой я кладовщик, я – менеджер по учету товаров». Ну, хорошо, охранники так охранники, договорились. Значит, по двое на охрану озера…
Через десяток эмоционально насыщенных минут обе стороны поняли, что разговор надо начинать сначала.
– Ничего не понимаю, – качал головой председатель, – значит, охранники – не сторожа. Это мне ясно. Они не сторожат, они охраняют. Тоже понятно. Но ни озеро вы охранять не можете, ни коровник… А что сторожить-то можете? Тьфу-ты, я хотел сказать – охранять? И где?
– Мы охраняем вас в городе…
– А что нам город? В городе у нас ничего нет, у нас все в деревне или рядом. Зачем вы нам в городе?
– Мало ли зачем… Наедет ли кто на вас…
– Это вы про налоговую инспекцию?
– Какая инспекция? Мы на то, что б другие к вам нос не совали, от других охраняем. Если приедут к вам – к нам обращайтесь, мы разберемся…
– А вы-то тут при чем? На это милиция есть.
– Да, ты что, только вчера родился? Милиция с нами и не связывается.
– Ну, тогда мне надо подумать, посоветоваться…
– Ладно, председатель, думай. В понедельник не одни приедем – со старшим. Так что бабки готовь, по-хорошему… А нет – вдвое отдашь, да смотри, как бы и фейс твой не пострадал…
– Фейс – это что?
– Вот придем со старшим, он тебя просветит. Только смотри, его время стоит дорого…

Вечером Сергей и его жена Марина ездили в райцентр и заказали разговор с Москвой.
В назначенный день рэкетиры на двух машинах подъехали к правлению колхоза, а затем повернули к озеру – им сказали, что председатель ждет их на берегу. Там они увидели черную «Волгу» с синей мигалкой на крыше и джип-внедорожник; запасное колесо его было в чехле, поперек которого крупными буквами было написано «СПЕЦНАЗ», а в углу слева красовался скалящийся череп с костями крест на крест.
Обе машины были с московскими номерами. У самого берега на большом мангале шипело мясо; недалеко в плетеных креслах вокруг уставленного бутылками столика расположились солидного вида мужчины и председатель с женой – рэкетиры видели ее раньше в правлении. А рядом с джипом стояли спортивного вида хлопцы с короткоствольными автоматами наперевес.
Не заглушая моторы, машины вымогателей замерли на минуту-другую, а потом развернулись и на большой скорости уехали восвояси. Ни эти, ни другие братки в колхоз к Сергею больше не заявлялись.
Ближе к вечеру московские гости двинулись обратно. Во главе кортежа был «внедорожник» Дубинского – старый колхозный «УАЗ», который проводил гостей до выезда из райцентра. Рассказывали, что на одном из светофоров он решил было притормозить, но автомобили сзади так взревели сиренами, что машину председателя точно подбросило вверх..

Забыть про женщин.

В нашем городе онкологический диспансер находится рядом с кожно-венерологическим. Грустные это учреждения, и проходя мимо них, кто-то шепчет поневоле: «Чур меня, чур!». Не знаю, может и мне следовало так поступать, но спохватился я, лишь получив направление в онкологию – из-за родинки, которая стала темнеть и вдруг превратилась в нечто иссине-черное.
С напускной бодростью переступил я порог онкологического диспансера. В приемном отделении очереди не было. Слава Богу, сказал я себе, хоть сюда никто не торопится. Но медсестра, рассматривавшая мои бумаги, огорчила:
— Будет еще очередь, будет. Накануне поступило тридцать семь человек.
— А сколько выписалось?
— Не знаю – выписка не через меня.
— И какая тут статистика: из тех, кто прибывает, сколько выписывается обратно, а сколько… — спросил я и с печальным видом прикрыл глаза…
— Этого я тоже не знаю, — ответила медсестра, — но всех, кто к нам прибывает, мы отправляем туда, — и она показала пальцем вверх.
— Как? – ужаснулся я, — неужели всех? Кто-то все ж остается в живых? — Я понял, что палец вверх означает уход к Господу Богу.
— Да нет, наверх – это в операционное отделение…
— Ну, слава Богу, а то я испугался…

Меня поместили в палату, в которой одно место было свободным – на кровати лежал только матрас. Что-то меня насторожило и я спросил санитарку, которая стелила постель:
— Скажите, а раньше кто здесь лежал?
— Да бабушка одна лежала, — ответила санитарка.
— Как бабушка, здесь же мужская палата? Или тут все равно, мужчина ли, женщина… — Я устрашился, настолько обреченным показалось мне мое положение.
Но санитарка промолчала. Осмотревшись, я увидел в коридоре узкую дверь; подумалось – гроб только и пройдет…
— И что: бабушку – в эту дверцу? – снова спросил я санитарку, она как раз отвлеклась на секунду.
— Да нет, сама ушла, на своих двоих…
— Ну, слава Богу! – снова выдохнул я с облегчением. — А на этих кроватях кто – тоже женщины?
Санитарка промолчала – она вновь была занята своим делом. Но мне показалось, что ей было просто лень кивнуть утвердительно головой.
— И сколько лет этим женщинам? – попытался я несколько игриво продолжить разговор, но санитарка лишь угрюмо переспросила:
— Каким женщинам? Ты забыл, милок, в какую больницу попал? Тут забудь, мужчина ты или женщина. Знай лежи, здесь все едино….
— Неудобно как-то – вместе с женщинами, в одной палате …
— Вместе с кем? – переспросила санитарка.
— С женщинами…
— Сказала тебе – забудь про женщин…
— Как забыть, если буду с ними в одной палате…
Наконец выяснилось, что палата эта все же мужская, но раньше, всего несколько дней назад, она была женской. Видно, правильно говорят, что мужчины и болеть стали чаще, и умирать.
Потом были обходы врачей, подготовка к операции и никаких мыслей о женщинах; наверное, я б не думал о них, если и лежал бы с ними в одной палате.
— Вы только не волнуйтесь, все мы умрем от рака, — сказал перед операцией хирург и ободряюще добавил: — если до него доживем…
Он был в халате, забрызганном кровью, и страх все глубже забирался мне в душу.
— А где ушиватель внутренних органов? – спрашивал хирург у помогающих ему медсестер. — Куда он подевался?
Славу Богу, этот ушиватель, а им оказалось нечто, напоминающее разводной ключ, только хромированное, моих внутренних органов не коснулся – раковых клеток в болячке не обнаружилось, но каково было все это пережить…
На другой день после операции я вышел, наконец, на свежий воздух. Присел на лавочку в скверике недалеко от диспансера и взглянул на проходившую мимо женщину.
«Интересная особа, — пришла мысль, — даже красивая…» И тут же – новая мысль: «Ты смотри, я снова замечаю женщин…»

Любовь и энергетика.

Евгения Петровна была очень красивая женщина, настолько красивая, что бросали ее, томимые ревностью, а один из них, грек по национальности, даже покончил с собой.
Это был очень горячий мужчина; в приступе ревности он запер в доме жену-изменщицу и выбежал на берег моря. Там он бросил в лодку веревки, перевалил в нее тяжеленный камень – еле поднял его от земли и выплыл в море. Недалеко от берега он крепко обвязал камень веревками, после чего теми же веревками опутал свои ноги – хорошо опутал, с узлами, быстро и не распутаешь. Затем махнул руками людям на берегу и с камнем в ногах бросился в воду.
От этого мужа у Евгении Петровны – как вечный укор! – осталась дочь: темненькая, симпатичная, умненькая Наташа. Но Евгения Петровна не хотела быть вечно укоряемой, поэтому и дочь свою точно не замечала.
Евгения Петровна была не просто носительницей красоты – она была очень любвеобильна. Она легко выделяла мужчин, отвечающих ее запросам, сканировала их опытным взглядом и, убедившись в своем выборе, раскидывала вокруг будущей жертвы те приятные для мужчин ловушки, которые имеются в арсенале каждой кокетки. Кокеткой Евгения Петровна была невероятной: в жизни ее было только три составляющих – мужчины, косметика и наряды.
До Наташи ей не было никакого дела, и если она мешала очередной ее горячей страсти, то Евгения Петровна запросто спроваживала дочь к своей сестре Вере, которая жила в этом же городе, чтобы наедине с предметом этой страсти остаться в доме, доставшемся ей от одного из мужей. Один из маминых романов Наташа пережидала у тети Веры почти год.

Лет в девятнадцать-двадцать Наташа выписалась из дома и уехала, а куда, зачем, мать и толком не знала; порой она не отвечала дочери и на поздравительные открытки. Изредка, раз в несколько лет, Наташа приезжала домой, и мать все переживала – не совсем ли она приехала: взрослая дочь напоминала поклонникам о возрасте молодящейся Евгении Петровны.
С возрастом ее красота пошла по убывающей, но Евгения Петровна этого не признавала и снижение мужского к себе интереса компенсировала более активными, порой навязчивыми действиями со своей стороны. Со временем не стало помогать и это, и любовные страсти ее стали носить сезонный характер: с началом лета она развешивала в городе объявления о сдаче комнаты «одинокому нестареющему мужчине», и такие всегда находились. Один из них так зажился у нее, что соседи шушукались – уж не вышла ли Петровна замуж на старости лет. Когда он съехал с квартиры, хозяйка не обнаружила многих ценных вещей…
А в межсезонье у Евгении Петровны стала проявляться депрессия, приступы которой сменялись периодами беспричинного веселья. Она распахивала окна, ставила на них динамик и, выйдя во двор, начинала вальсировать, а вместо воображаемого партнера держала в руках белую шаль.
– У нее старший брат уехал на мельницу, – говорили соседи. Это значило, что она, дескать, повредилась в своем и не так-то шибком уме.

Дошло до такого, что Вера Петровна решила показать ее психиатру. Однако сестра напрочь отмела все намеки на необходимость идти к врачу, и Вера Петровна решилась на хитрость – она рассказала ей о замечательном специалисте по косметике, которая консультирует в одной из больниц. Надо было видеть, сколько удовольствия доставил Евгении Петровне этот визит, и с каким энтузиазмом она принимала потом выписанные ей порошки, которые должны были затормозить старение и придать ее чувствам вторую молодость.
Через короткое время у нее начался роман с человеком моложе ее на двадцать пять лет. Звали его Юра Мирошин. Он работал в агентстве недвижимости и в предыдущие сезоны не раз направлял к ней курортников, желающих снять комнату на время отдыха. И вот после консультации «косметолога», пообещавшей ее чувствам вторую молодость, Евгения Петровна пришла к Мирошину сделать заявку на «одиноких нестареющих мужчин». Юра, знавший от клиентов особенности этой женщины, охотно согласился ей помочь.
Для начала он побывал у нее дома и сразу же сообщил, что здесь очень плохая энергетика: во всей видимости, когда-то в этом доме жил человек, умерший неестественной смертью. На это накладывалась дурная энергетика, идущая от соседей – видимо, кто-то из них от зависти наложил сглаз на нее и на весь дом. Юра заявил, что теперь-то он понимает, почему на плохое самочувствие жаловались и его клиенты, жившие в этом доме.
Евгения Петровна живо вспомнила, как в прошлом сезоне один из квартирантов сбежал от нее буквально через три дня, как вселился; да и с другими жильцами не было ожидаемого огня или хотя бы живости… Признаться, она отнесла это тогда на свой счет, отчего и стала впадать в депрессию.
– В этом доме, – сказал под конец Мирошин, – и мужчина не сможет быть мужчиной, что будет несправедливо по отношению к такой хорошенькой женщине…
И Юра посмотрел на Евгению Петровну взглядом, которым на нее давно не смотрели, и тем более такие молодые мужчины.
– На вашем месте я бы немедленно обменял этот дом на какую-нибудь квартиру, пусть даже меньшую, но энергетически более здоровую. Хотите, я приглашу вас в одну квартиру, и вы сами почувствуете разницу?
Евгения Петровна с радостью согласилась. Мирошин привел ее в небольшую комнатку в коммуналке на длинном этаже-пенале, где жили еще с десяток семей. Из мебели в этой комнате были старая тахта, фанерный шкаф и пара стульев у кухонного столика.
– Вот посмотрите, какая тут энергетика, – сказал Юра, выключив свет и присев вместе с Евгенией Петровной на тахту. – Чувствуете? – спросил он и притянул к себе ее руку.
И Евгения Петровна почувствовала – энергетика была молодая и такая упругая, что она даже зашлась от нежданно нахлынувших эмоций…
Это было в пятницу, и только в воскресенье он привел Евгению Петровну обратно в дом.
– Фу, – поморщился он, едва переступив порог. – Как ты тут живешь… Я бы и три дня здесь не протянул. Ты только посмотри, какая тут энергетика, – и снова притянул к себе руку Евгении Петровны. Энергетики не было никакой. – Мне кажется, причина в этом твоем греке (Евгения Петровна рассказала ему о самоубийстве одного из мужей). И в соседях – их это дело, сразу чувствуется. Прямо не дом какой-то, а морг; мне видится – скоро здесь появится еще один труп…
– О, господи! – воскликнула Евгения Петровна. Она так испугалась, что и на ночь оставаться здесь побоялась.
И Юра отвез ее обратно в комнату. Едва переступив порог, Евгения Петровна сама взяла Юрину руку и тут же ощутила возрастающий прилив энергетики.
За последующую неделю она лишь дважды приходила к себе домой – за разными вещами, и всякий раз входила в дом, как в горящую избу. В эти же дни она выписалась из него и сдала документы на прописку в так полюбившейся ей комнатке – Юра сказал, что иначе ей не разрешат здесь бывать, хотя мог этого и не говорить: она все равно ничего не понимала. Голова у Евгении Петровны была в совершенном тумане – такого романа она давно не переживала. Как только Юра уходил на работу, она в огромных дозах принимала прописанные «косметологом» порошки, тут же засыпала и не открывала глаз до самого прихода Юры с работы.
Дней через десять после первого появления в этой комнате она была здесь прописана, сюда перевезли часть мебели из дома, все необходимые и ценные для нее вещи, а у Мирошина на руках была генеральная доверенность на продажу или обмен ее дома, столь неблагоприятного в энергетическом отношении.
Потом Юра, по его словам, уехал в командировку – подыскивать для кого-то жилье в другом городе, и его не было две или три недели. Затем он появился на пару дней, сообщив, что из-за неприятностей на работе ему, наверно, придется уволиться. И с радостью в голосе добавил, что в городе, где он недавно побывал, есть возможность занять очень хорошее место, и он завтра же поедет туда на переговоры. Если все будет хорошо, они оба уедут из этого ужасного города, где люди перестали понимать друг друга и где плохая энергетика проникает даже в места, раньше славящиеся своей здоровой силой. В подтверждение этого он притянул к себе руку Евгении Петровны, и она действительно не почувствовала никакой энергетики…
Перед уходом он спросил:
– Женя (он называл ее по имени), а ты не замечала в доме что-нибудь необычного – точно привидение? Слышались тебе шорохи в саду, на чердаке, скрипы какие-нибудь непонятные?
– Слышались, – тихо-тихо произнесла Евгения Петровна. – Шорохи. И скрипы, на чердаке…
Впрочем, тот, кто жил в частных домах, не увидел бы в этом ничего необычного.
– Значит, он это, грек ваш. То-то там буквально из каждой щели фонит замогильная энергетика. Покупатели шарахаются от дома, как черти от ладана, – чуть войдут, и сразу обратно. Что ты хочешь, в домах самоубийц это бывает часто. А тут сложный случай – впереди еще один труп…
– О, господи! – от страха Евгению Петровну прямо затрясло.
– Скорее, скорее надо избавиться от дома, не дай Бог, не успеем – трупом может оказаться кто-то из нас…
– Не приведи, господи! – вся побелев, Евгения Петровна истово перекрестилась.
– Придется нанимать специалиста, пусть поселится в нем как хозяин, будто ты с ним жильем поменялась; так и говори, если кто спросит. А он будет работать, работать, работать – пока не изживет эту нечисть.
– А если она… его?
– Вполне вероятно. Не случайно там фонит еще одним трупом.
Мирошин передал Александре Петровне небольшую сумму денег – за вещи, которые сумел продать, дал расписаться в каких-то документах и уехал, пообещав вернуться, когда устроит все дела.
И больше Юра не появлялся. На самом деле он уже обменял ее дом на двухкомнатную квартиру с придачей в виде автомобиля «Жигули» и теперь подыскивал покупателя на эту квартиру. А Евгении Петровне суждено было остаться в комнате, которая досталась Юре в качестве довеска при каком-то обмене. Вернее, пока оставаться…
Но Евгения Петровна ни о чем не догадывалась. Время от времени она лишь приходила к сестре, говорила о порошках косметолога, жаловалась на боли в сердце и шум в голове и говорила: «Это все энергетика дурная, лезет изо всех щелей».
– Возраст это твой, – отвечала сестра, – не энергетический. Кто это у тебя в доме живет? Я замечаю, ходит там кто-то, черный – на грека твоего похож, того, покойного…
– Правда похож? – переспросила Евгения Петровна, а сама подивилась: Юра-то, молодец, специально грека нанял, чтоб, как говорят, клин клином. На какие затраты пошел…

Месяц или более того ждала Юру Евгения Петровна. Потом, томимая чувством, пришла спросить про него в агентство недвижимости. Там сообщили – Мирошин в отъезде. И верно: он уехал в Краснодар завязывать отношения с краевыми агентствами, для начала предложив на продажу двухкомнатную квартиру в Приморск-Ахтарске.
«Да, небыстрое это дело, обустройство на новом месте, – подумала Евгения Петровна, – и не простое: другие люди, другая энергетика».
Она помнила об упругой энергетике своего друга и с беспокойством прислушивалась к себе – порошки что-то перестали действовать. Евгения Петровна попросила сестру еще раз сводить ее на консультацию к косметологу.
«Косметолог» с нарастающим вниманием слушала откровения Евгении Петровны, которая рассказала ей о романе с молодым человеком, о привидении, будущем трупе и черной энергетике, которая сквозит в этом городе изо всех щелей. Сказала о том, что ждет друга, обещавшего увезти ее в какой-то город, и пожаловалась на порошки, которые почему-то перестали действовать: с каждым днем Евгения Петровна чувствовала себя не моложе, а совсем наоборот… Из-за этого ее начинает трясти от страха – возвращения молодого друга она теперь просто боялась, в чем опять-таки виновата эта чертова энергетика.
Евгения Петровна попросила еще каких-нибудь порошков, чтоб уменьшить влияние злой энергетики и снова придать молодость ее чувствам.
И при всем при этом она даже не могла сказать точно, где живет, а про старый дом, с привидением и будущим трупом, боялась и говорить.
Евгению Петровну положили в больницу: помимо расшатанной, с бредовыми проявлениями психики, у нее были и запущенные возрастные болячки.
Спустя месяц физическое здоровье ее более менее соответствовало возрасту, но бред по части злой энергетики не проходил. Более того, она все говорила про будущий труп и спрашивала, жив ли еще тот грек, похожий на ее покойного мужа-грека, который должен изжить из дома привидение покойного грека, которое является в дом, в котором и жил когда-то этот покойный грек. И если умер этот грек, не тот, который покойный и стал привидением, а другой, который должен изживать привидение этого покойного грека, то значит, он и стал тем будущим трупом, о котором она говорила вначале.
Безусловно, это был полный и настоящий бред, но другой клиники в ее психике не обнаруживалось… А значит, бред этот, который полный и настоящий, может, и не совсем бред, и за этим ее полным и настоящим бредом, который не совсем бред, может стоять что-то имеющее место быть и в реальной жизни…
В общем, психиатр, чтобы ненароком и самой не тронуться, попросила сестру Евгении Петровны выяснить, что за грек живет сейчас в том доме и похож ли он на грека покойного, но сначала – жив ли он вообще, то есть не стал ли будущим трупом… На этом психиатр замолчала, по лицу ее пошли красные пятна. Она чертыхнулась, открыла ящик стола и достала из него какую-то таблетку.
– Сколько лет вы работаете на этом месте? – участливо спросила Вера Петровна.
– Без малого двадцать, скоро юбилей. Как еще не тронулась, слушая тут такое… Кто знает, может, и тронулась, да никто не замечает. И вообще, что это за понятие такое, нормальные люди. Все это очень условно, – заключила под конец психиатр с двадцатилетним стажем и запила таблетку.

И Вера Петровна стала разбираться с делами сестры – с греком в ее доме, пропиской в коммунальной квартире и со всей чертовщиной, о которой она говорила. Грек оказался вовсе не греком, а армянином по фамилии Церунян. Истории о самоубийце, ставшем привидением, хозяйке-психбольной и будущем трупе в доме его не вдохновили.
– И кто трупом-то будет? – задал он глупый вопрос и раскрыл рот, чтобы еще что-то спросить, но так и остался с открытым ртом – потому что услышал: будущим трупом должен стать он.
Выходило, что милейший Юра Мирошин вселил его сюда, чтобы он, яко агнец на заклании, принял мученическую смерть от покойного грека-самоубийцы, ставшего привидением, если, конечно, сам не изведет это привидение. Хотя на самом деле Юра все толковал ему о прекрасной энергетике в этом доме у моря – ведь хозяйкой его была женщина милейшей души, которая жила исключительно праведной жизнью.
– Но, может, это она – будущий труп? Бывшая хозяйка? – спросил армянин с некоторой надеждой.
– И не надейтесь, – решительно отвергла этот вариант Вера Петровна. – Труп должен проживать в этом доме.
– Я согласен, – вдруг закричал Церунян, – я согласен быть трупом! Пусть я умру в этом доме! Только не так скоро, дайте мне пожить, здесь, у моря…
Он умоляюще посмотрел на Веру Петровну, затем в мозгу его что-то щелкнуло, и он словно взбесился:
– Вы что, с ума меня хотите свести? Я что, по-вашему, сумасшедший? Какие греки? Я не знаю никаких греков! И я не труп! Слышите, вы! Я не труп, и нечего меня запугивать! Вы сами сумасшедшая!
– Нет, это вы сумасшедший! Что, позарились на низкую цену? Сколько вы отдали за этот дом?
– Двухкомнатную квартиру отдал. И автомобиль.
– Какой автомобиль, какая квартира – на хозяйку оформили лишь говенную комнатку в коммуналке! Да у нее мебель, и та, может, дороже стоит!
– Как мебель? За мебель я платил отдельно. За всю, что осталась!
– Ах вы, прохиндеи… Жулики! Так ограбить больную женщину… Да я сейчас же пойду в милицию! И будет вам дом у моря! Все вам будет! Ишь, мошенники…
– Не надо в милицию! – закричал армянин. – Дайте подумать, а то я с ума сойду. Ничего не понимаю, греки, трупы, хозяйка психбольная… Но были же документы, она ведь их подписывала? Кто-то их заверял? С ума все посходили! Нет, все на сегодня, больше не могу. Завтра приходите. Не то я с ума сойду, прямо сейчас, на ваших глазах…
В течение последующих дней истории о греках-привидениях и будущих трупах пересказывались в агентстве недвижимости, нотариальной конторе, местном Бюро технической инвентаризации – то есть там, где подбирались варианты обмена, заверялись доверенности и договоры, а также регистрировались сделки по обмену комнаты на дом и дома на квартиру.
Помимо этого, Церунян запросил помощи у местных армян и греков, и таким образом резко возросла угроза психическому здоровью ахтарцев – город наполнился слухами о греках-привидениях и будущих трупах. И это в отсутствие местного врача-психиатра! Она якобы уехала на курсы повышения квалификации. Но на самом деле ей дали административный отпуск. Так решил главный врач больницы – после того, как она изложила ему абсолютно шизофренический бред одной больной и предложила проверить этот бред через прокуратуру.
А Вера Петровна услышала, к примеру, что в Ахтари приезжает-де греческий медиум с коронными номерами: «Изгнание привидений» и «Будущий труп». Пригласил его местный армянин, чтобы заодно с представлением на эстраде греческий медиум выполнил хоздоговорную работу по изгнанию из купленного армянином дома привидения другого грека, когда-то покончившего с собой из-за любви к местной красавице. Не остались в стороне и мои коллеги – местная газета отозвалась на эти слухи красивой легендой о трагической любви.
К счастью для армянина, его квартира еще не была продана, целехонькой пребывала на стоянке и машина. Юра попытался вывернуться: за дом-де, помимо комнаты в коммуналке, он якобы передал Евгении Петровне большую сумму наличными, заплатил и за мебель, в подтверждение чего представил соответствующие расписки от бывшей хозяйки. В ответ на это Церунян положил перед ним обнаруженные в своей квартире несколько чистых листов с подписями Евгении Петровны и подписанную ею доверенность на совершение следующей сделки – продажу комнаты в коммуналке.
Возможно, в этой бумаге и крылась тайна «будущего трупа»: по всей видимости, после продажи коммуналки таковым должна была стать сама Евгения Петровна. Неясен был только способ перевода ее в это состояние: либо Юрина «энергетика» довела бы ее до инфаркта, либо…
Юра, умный человек, не стал дожидаться таких вопросов и заявил о согласии миром и за свой счет решить все проблемы.
Узнав об этом, не стала упрямиться и нотариус, которая в отсутствии хозяйки (страшный грех – подсудное дело!) заверила доверенность на продажу или обмен дома, а затем заверила и все последовавшие сделки; печать этого нотариуса была и на доверенности на продажу комнатки в коммуналке.
Дрожащая, как осинка на ветру, нотариус подготовила все необходимые документы по возврату сторон в исходное положение. Евгении Петровне возвращался «дом с привидением», Церуняну – квартира с автомобилем и деньги, выплаченные им за мебель, а Юрина коммуналка отходила агентству недвижимости, вместе с обязанностями по выплате потерпевшим денежных потерь и компенсаций.
Несмотря на подписанные сторонами документы, часть этих договоренностей пришлось закреплять через суд путем подачи иска о признании сделок недействительными. Судебное разбирательство обещало быть коротким, но Юра надумал тянуть время, и заседание отложили: накануне суда у Мирошина, согласно представленной справке, вдруг выскочил огромнейший геморрой, и оный геморрой затем целый месяц наблюдали у него в местной поликлинике. Однако и спустя месяц Юра на заседание не явился: секретарь суда зачитал справку, что тот же геморрой теперь наблюдают у него при посещениях местной больницы.
Стало понятно: если понадобится, Мирошин предоставит справку, что еще половина ахтарцев заглядываются на его геморрой. И суд не принял последнюю справку – в больнице не наблюдаются при посещениях, там лечатся стационарно. И потому рассмотрение дела решено было провести без Мирошина.
Евгения Петровна охотно ходила на все судебные заседания, правда, она думала, что это вовсе не суд, а театр – так ей пояснила сестра.
– Посмотри, – говорила Вера Петровна, показывая на судью и народных заседателей, – это главные актеры, они играют судей. А вон те, – показывая на представителей сторон, – это адвокаты, их играют другие актеры. А все другие, и мы в том числе, это публика…
Евгения Петровна свято ей верила, только удивлялась – больно спектакли короткие, порой не успевала ни на публику посмотреть, ни на актеров. А за тем, что говорилось на сцене, она и в молодости-то не следила – ей важно было публику оглядеть да себя показать. Поэтому в спектаклях она более всего любила антракты, во время которых Евгения Петровна смотрелась в самом выгодном свете.
Наконец, один спектакль начал затягиваться. С противоположных сторон поочередно вставали актеры-адвокаты и что-то говорили, говорили и актеры-судьи. И вдруг главный актер-судья назвал ее фамилию. Сестра слегка подтолкнула ее и сказала:
– Вставай, скажешь, что со всем согласна.
Евгения Петровна встала и сказала:
– Я согласна.
– С чем согласны? – спросила судья.
– Со всем. Спектакль хороший. И актеры.
– Что за спектакль, какие актеры? – переспросила судья. – Вы имеете виду спектакль, который учинил вам Мирошин?
– Да, его спектакли были хорошие…
– Хорошие? – удивилась судья. – Вы согласны были выехать в небольшую комнату, а в свой дом вселить другого человека?
– Да, конечно, пусть пока живет этот грек. Только жалко его…
– Почему жалко?
– Жалко. Он ведь будущий труп.
Судья ничего не поняла и посовещалась с заседателями.
– Прошу не отвлекаться, все мы когда-то станем трупами. Ответьте коротко – вы согласны с иском?
– С Иксом? Да, хороший спектакль – «Мистер Икс»…
– Садитесь, – резко оборвала ее судья.
Перед тем, как обратно вселить сестру в дом, Вере Петровне пришлось устроить еще один спектакль. Она пригласила Церуняна, с которым успела подружиться, и он разыграл перед Евгенией Петровной сцену прощания после успешно выполненной работы.
– Все, – сказал он, – моя работа закончена, еду обратно в Грецию. А вы живите спокойно. Теперь энергетика тут хорошая, никаких привидений…
– А будущий труп? – все еще со страхом спросила Евгения Петровна.
– И о нем забудьте. Это была мышка, симпатичная такая мышка. Она свалилась в бочку, и если бы не я, то и стала бы этим будущим трупом. Но теперь и она на свободе. Так что заселяйтесь и живите спокойно. Места тут хорошие, вот присмотрю домик, и сам переберусь. А что – море, воздух…
Будущий труп, черная энергетика… Евгения Петровна избавилась-таки от этих страхов, и это помогло ей, наконец, понять, чем могли закончиться для нее «спектакли» Мирошина…
А сам Юра уехал в другой город. Однако в риэлтерском бизнесе он разочаровался. Говорили, стал заниматься автомобилями – торговля, обмен. Но вряд ли тут пригодится ему старый опыт. Трудно поменять инвалидную коляску на неплохую «Ладу». Разве что добавить к коляске что-нибудь энергетическое…

Карьера адвоката Дубинского

Сергей Дубинский был высоким и стройным, с тонким удлиненным лицом. Темные волнистые волосы стягивались на затылке резинкой, и это выдавало в нем не чуждую художествам натуру. Сергей хорошо рисовал, студентом он постоянно вел оформительскую работу; на юридическом факультете его так и звали: «художник». Случаев приволокнуться за женщинами Сергей не упускал, но был с ними тонок и поэтичен.
В серьезной работе адвоката творческая натура художника ему, конечно, мешала. И наоборот – работа адвоката никак не сочеталось в нем с нелогичной, а порой и увлекающейся натурой художника. В юридической консультации, где он работал, никогда не знали, что за женщины ходят к нему на прием – клиентки или очередные его увлечения. В отличие от других адвокатов, оценивал он их не с точки зрения платежеспособности, а по тому, насколько они привлекательны. И случалось, юридические его дела плавно перетекали в любовные.
Однажды он попался на крючок одной опытной воровки; забросив все прочие дела, Дубинский из кожи лез, вызволяя ее из СИЗО, и добился-таки освобождения узницы под подписку о невыезде. Мало того, он даже поселил ее в своей квартире. А через некоторое время в городе было совершено несколько квартирных краж.
Сыскари установили закономерность – все потерпевшие были клиентами адвоката Дубинского: в разное время он представлял их интересы в судах. Судя по одежде и иным вещам, похищенным из квартир, напрашивался вывод, что кражи совершались с участием женщины.
И вот совпадение: на очередной допрос не явилась женщина, обвиняемая в совершении квартирных краж. Это была та самая воровка, о которой так радел адвокат Дубинский…
Сыскари выехали к нему домой и обнаружили адвоката страдающим в совершенно разграбленной квартире – подруга исчезла, прихватив с собой все, что имело хоть какую-то ценность. А у письменного стола лежали папки с документами по адвокатским делам – они и послужили наводкой на ограбленные квартиры.
Карьере адвоката Дубинского пришел конец – вытуренному из коллегии адвокатов, ему впору самому было нанимать защитника: обкраденные клиенты через суды, а то и через братков в спортивных штанах стали требовать от него возмещения ущерба.
Дела Сергея были так плохи, что пришлось ему даже спасаться бегством. Он уехал в деревню, к своему родственнику – председателю колхоза, человеку в годах, но на вид вполне еще бодрому. Однако на самом деле бодрость эта была напускной: работал он давно уже через силу, но уйти не уходил – все не мог высмотреть себе замену. Да и не рвался никто на эту должность – времена шли больно смутные. Поди разберись, что к чему, тут мало было только дело любить да землю-матушку…
Сергей стал помогать ему и на работе, и дома – жена председателя болела и помощь по хозяйству была ей куда как кстати.
С утра дипломированный юрист отдаивал две коровы и выводил их в стадо, потом кормил свиней, убирал навоз, делал другую не очень интеллектуальную работу и чувствовал себя вполне счастливым: иметь дело с животными было куда приятнее, чем с людьми. «Вернее, с людьми из города», – поправлял он самого себя: встречи с горожанами, особенно из числа жертв его коварной подруги, не сулили ему ничего приятного. Хорошо, что вскоре эту воровку задержали и многое из похищенного удалось вернуть пострадавшим.
Зато работа в правлении колхоза, куда Сергей являлся потом в щегольском адвокатском костюме, становилась для него все приятней. И там с охотой принимали его помощь. Большие надежды стали возлагать на него деревенские: юрист для колхоза – это вообще находка, а в такие-то времена тем более. И не чужой – родственник председателя, и трудом крестьянским не брезгует – пока наубирается с утра за скотиной, говнецом-то весь и пропахнет; одежду сменит, но запашок все равно остается. И уж метили его на замену председателю – знали ведь, что бодрится тот лишь для виду…
А женщины деревенские – те и вовсе ум потеряли, глядя на председательского помощника. То одна, то другая начинала ему глазки строить, а он не терялся… И тоже разошелся – то за одной ухлестывал, то за другой. Но мужья их, если и подозревали что, то виду не подавали. Да и как подавать – сами не ангелы, если что, любая из жен такой счет выставит, не в их пользу получится. И понимали – не чета им родственник председательский, если что, уедет обратно, на щедрые адвокатские хлеба, и что с колхозом, землей их будет? Кому сменять председателя?
Но романов долгих у Сергея не заводилось – женщины точно решили его по рукам пустить: не успеет одна полюбоваться с ним толком, как другая ее поторапливает: не одна, мол, подруга, давай не затягивай…
Женщины приходили к озеру, на бережок, где по вечерам-ночам он заглядывался на луну. Прислушивался к тихим шашням ее с водной гладью, и художник в нем вырывался наружу, выплескиваясь на бережок, на водную дорожку, мерцающую от лунных поцелуев. На женщин, что были рядом, – они будто прилагались к этому чудному бережку, к волнующей глади озера, и тоже казались чудными… И женщины едва не сходили с ума: от чудных слов, от обниманий до хруста, от любви его – с та-а-а-кими придумками… И как было не поделиться с подругами, позже, в ответ на пристрастные их допросы…
А потом из Москвы к нему приехала Марина, одна из его прежних увлечений, да и осталась совсем. За небольшие деньги Дубинский выкупил пустующий дом на краю деревни, завел собственное хозяйство, с живностью и огородом, и, уважая деревенские устои, справил свадьбу.
Женщины из местных поогорчались, особенно те, кому не досталось посидеть-полюбоваться с ним у озера, но тут же и успокоились, поязвив между собой: «Ничего, жена не стена, надо будет – подвинем…» Спокойнее стало и мужикам. А осенью, после уборки урожая, председатель со спокойным сердцем ушел на отдых. Колхозники приняли его отставку, выбрав нового руководителя – за Сергея голосовали все: и мужчины, и женщины.
Через короткое время в колхоз поступила новая техника – в счет расчетов за долги, на которые в колхозе давно уже махнули рукой. «У него и вороны вернут прошлогодний урожай…» – говорили в колхозе о председателе-юристе.
Но, когда надо, Дубинский, как хитрый крестьянин, мог прикинуться и обычным простачком из дерёвни. Разбираясь с бухгалтерией, он увидел документы, озаглавленные «Расходы на рэкет». Это были ведомости на зарплату, по которым бригада из пяти человек ежемесячно получала довольно высокую – по сравнению с другими колхозниками – зарплату; фактически дань вымогателям колхоз выплачивал официально. Как коровы по чужим полям, эти молодчики так безнаказанно «паслись» тогда по хозяйствам, что в некоторых из них даже уверовали в легальность этих навязываемых им услуг по «охране». К ужасу налоговой инспекции, они и расходы по ее оплате относили на себестоимость продукции.
Когда братки в спортивных штанах явились в очередной раз за деньгами, бухгалтер покопалась для виду в бумагах и развела плечами: ничем, мол, помочь, не могу, в ведомостях никто не значится. Рассерженные вымогатели заявились в кабинет к председателю. На его месте они увидели молодого человека с простодушной улыбкой: что, мол, друже, вам надо?
– А тебя что, прежний хозяин не просветил?
– О чем? – простецки пожал плечами новый председатель.
– О нас, дярёвня…
Договорились, что новый председатель выспросит все у прежнего, а эти друже приедут за ответом через неделю.
– Здравствуйте, здравствуйте, – сердечно принял он их на следующий раз. – Знаю, знаю, раньше вы работали в охране. Начинаем, начинаем входить в курс дела. Приступили к составлению штатного расписания, утвердим его потом на правлении, подготовим приказы по кадрам. И столько бумаг, столько бумаг надо еще подготовить… Так что пишите заявления, как раньше, мы их рассмотрим на правлении, которое состоится… – председатель посмотрел записи в ежедневнике, – которое состоится… Вот, нашел: ровно через две недели. Тогда и приезжайте, милости просим…
– Эх, дярёвня…
Молодчики опять уехали ни с чем.
– Здравствуйте, здравствуйте, – как и прежде, сердечно принял их председатель в следующий раз. – Рассматривали ваши заявления, рассматривали… – Председатель вытащил из ящика стола пачку бумаг, и помахал ими перед собой. – Только что ж вы не написали, как числить-то вас: на постоянной работе или по совместительству…
– По совместительству, – дружно ответили молодчики.
– Так и напишите тогда. В бумагах порядок должен быть особый. С этим сейчас серьезно. Наехали тут на нас, недавно…
– Кто наехал? – насторожились рэкетиры. – Откуда? Ты говори, если что – мы поможем. На стрелку вызовем, разберемся… Сказали хоть, кто, от кого?
– Известно кто – налоговая инспекция. Ту бумажку им дай, эту – бухгалтеру одному даже плохо стало. Так что, пожалуйста, пишите сразу как надо, а то хлопот потом…
От волнения председатель обмахнулся платком, а глаза его смотрели так искренне, что рэкетирам даже захотелось его пожалеть.
Но как только они ушли, швейковское выражение на лице председателя сменилось раздумьем. Наконец, он что-то решил…
– Очень хорошо, что приехали, очень хорошо… – радостно воскликнул он, когда рэкетиры вновь явились в его кабинет. Могло показаться, что за дни, прошедшие с последней встречи, председатель по ним соскучился. – Вот какое дело: озеро у нас карпом зарыблено, наша это рыба, колхозная, а ловят ее все кому ни лень. Бывает, и неместные наезжают. Разобраться тут надо, порядок навести…
– О чем речь, председатель, разберемся – мало не покажется…
– Значит, согласны? Вот и хорошо, – образовался председатель, – с завтрашнего дня и приступайте! Сколько вас – пятеро? Сторожить надо круглосуточно, работать будете по двое, через день. А пятый пусть в коровнике сторожит, ночами…
– Ты что, дярёвня! – возмутились молодчики. – Какие мы тебе сторожа?
– Не понял, – изумился председатель. – Как не сторожа? Вот ваши заявления и в каждом написано: принять на должность… Ах, да, виноват, вы писали: «на должность охранника…». Конечно, охранник – это не сторож. В деревне все у нас по старинке. Запчасти вот получали, в области, и менеджера обидели. По старому назвали – кладовщиком. А он нам заявляет: «Какой я кладовщик, я – менеджер по учету товаров». Ну, хорошо, охранники так охранники, договорились. Значит, по двое на охрану озера…
Через десяток эмоционально насыщенных минут обе стороны поняли, что разговор надо начинать сначала.
– Ничего не понимаю, – качал головой председатель, – значит, охранники – не сторожа. Это мне ясно. Они не сторожат, они охраняют. Тоже понятно. Но ни озеро вы охранять не можете, ни коровник… А что сторожить-то можете? Тьфу-ты, я хотел сказать – охранять? И где?
– Мы охраняем вас в городе…
– А что нам город? В городе у нас ничего нет, у нас все в деревне или рядом. Зачем вы нам в городе?
– Мало ли зачем… Наедет ли кто на вас…
– Это вы про налоговую инспекцию?
– Какая инспекция? Мы на то, что б другие к вам нос не совали, от других охраняем. Если приедут к вам – к нам обращайтесь, мы разберемся…
– А вы-то тут при чем? На это милиция есть.
– Да, ты что, только вчера родился? Милиция с нами и не связывается.
– Ну, тогда мне надо подумать, посоветоваться…
– Ладно, председатель, думай. В понедельник не одни приедем – со старшим. Так что бабки готовь, по-хорошему… А нет – вдвое отдашь, да смотри, как бы и фейс твой не пострадал…
– Фейс – это что?
– Вот придем со старшим, он тебя просветит. Только смотри, его время стоит дорого…

Вечером Сергей и его жена Марина ездили в райцентр и заказали разговор с Москвой.
В назначенный день рэкетиры на двух машинах подъехали к правлению колхоза, а затем повернули к озеру – им сказали, что председатель ждет их на берегу. Там они увидели черную «Волгу» с синей мигалкой на крыше и джип-внедорожник; запасное колесо его было в чехле, поперек которого крупными буквами было написано «СПЕЦНАЗ», а в углу слева красовался скалящийся череп с костями крест на крест.
Обе машины были с московскими номерами. У самого берега на большом мангале шипело мясо; недалеко в плетеных креслах вокруг уставленного бутылками столика расположились солидного вида мужчины и председатель с женой – рэкетиры видели ее раньше в правлении. А рядом с джипом стояли спортивного вида хлопцы с короткоствольными автоматами наперевес.
Не заглушая моторы, машины вымогателей замерли на минуту-другую, а потом развернулись и на большой скорости уехали восвояси. Ни эти, ни другие братки в колхоз к Сергею больше не заявлялись.
Ближе к вечеру московские гости двинулись обратно. Во главе кортежа был «внедорожник» Дубинского – старый колхозный «УАЗ», который проводил гостей до выезда из райцентра. Рассказывали, что на одном из светофоров он решил было притормозить, но автомобили сзади так взревели сиренами, что машину председателя точно подбросило вверх..

Забыть про женщин.

В нашем городе онкологический диспансер находится рядом с кожно-венерологическим. Грустные это учреждения, и проходя мимо них, кто-то шепчет поневоле: «Чур меня, чур!». Не знаю, может и мне следовало так поступать, но спохватился я, лишь получив направление в онкологию – из-за родинки, которая стала темнеть и вдруг превратилась в нечто иссине-черное.
С напускной бодростью переступил я порог онкологического диспансера. В приемном отделении очереди не было. Слава Богу, сказал я себе, хоть сюда никто не торопится. Но медсестра, рассматривавшая мои бумаги, огорчила:
— Будет еще очередь, будет. Накануне поступило тридцать семь человек.
— А сколько выписалось?
— Не знаю – выписка не через меня.
— И какая тут статистика: из тех, кто прибывает, сколько выписывается обратно, а сколько… — спросил я и с печальным видом прикрыл глаза…
— Этого я тоже не знаю, — ответила медсестра, — но всех, кто к нам прибывает, мы отправляем туда, — и она показала пальцем вверх.
— Как? – ужаснулся я, — неужели всех? Кто-то все ж остается в живых? — Я понял, что палец вверх означает уход к Господу Богу.
— Да нет, наверх – это в операционное отделение…
— Ну, слава Богу, а то я испугался…

Меня поместили в палату, в которой одно место было свободным – на кровати лежал только матрас. Что-то меня насторожило и я спросил санитарку, которая стелила постель:
— Скажите, а раньше кто здесь лежал?
— Да бабушка одна лежала, — ответила санитарка.
— Как бабушка, здесь же мужская палата? Или тут все равно, мужчина ли, женщина… — Я устрашился, настолько обреченным показалось мне мое положение.
Но санитарка промолчала. Осмотревшись, я увидел в коридоре узкую дверь; подумалось – гроб только и пройдет…
— И что: бабушку – в эту дверцу? – снова спросил я санитарку, она как раз отвлеклась на секунду.
— Да нет, сама ушла, на своих двоих…
— Ну, слава Богу! – снова выдохнул я с облегчением. — А на этих кроватях кто – тоже женщины?
Санитарка промолчала – она вновь была занята своим делом. Но мне показалось, что ей было просто лень кивнуть утвердительно головой.
— И сколько лет этим женщинам? – попытался я несколько игриво продолжить разговор, но санитарка лишь угрюмо переспросила:
— Каким женщинам? Ты забыл, милок, в какую больницу попал? Тут забудь, мужчина ты или женщина. Знай лежи, здесь все едино….
— Неудобно как-то – вместе с женщинами, в одной палате …
— Вместе с кем? – переспросила санитарка.
— С женщинами…
— Сказала тебе – забудь про женщин…
— Как забыть, если буду с ними в одной палате…
Наконец выяснилось, что палата эта все же мужская, но раньше, всего несколько дней назад, она была женской. Видно, правильно говорят, что мужчины и болеть стали чаще, и умирать.
Потом были обходы врачей, подготовка к операции и никаких мыслей о женщинах; наверное, я б не думал о них, если и лежал бы с ними в одной палате.
— Вы только не волнуйтесь, все мы умрем от рака, — сказал перед операцией хирург и ободряюще добавил: — если до него доживем…
Он был в халате, забрызганном кровью, и страх все глубже забирался мне в душу.
— А где ушиватель внутренних органов? – спрашивал хирург у помогающих ему медсестер. — Куда он подевался?
Славу Богу, этот ушиватель, а им оказалось нечто, напоминающее разводной ключ, только хромированное, моих внутренних органов не коснулся – раковых клеток в болячке не обнаружилось, но каково было все это пережить…
На другой день после операции я вышел, наконец, на свежий воздух. Присел на лавочку в скверике недалеко от диспансера и взглянул на проходившую мимо женщину.
«Интересная особа, — пришла мысль, — даже красивая…» И тут же – новая мысль: «Ты смотри, я снова замечаю женщин…»