…Явился Бог

* * *

Явился Бог!
И был Он строг и прям.
И разом смолкли все,
скандалящие в зале.

А Он молчал.
А Он смотрел упрямо,
и обходил вкруг зала
с укоризной.

И устыдились все.
И каждый оглядел
притворным, торопливым оком — мысли, —
и устыдился снова,
хоть и не заметил
такого, от чего приходят в стыд —
обычная полуденная каша
из ненависти, зависти,
высокомерия и общего хихиканья
над тем,
над чем и полагается хихикать.
Чего же тут стыдиться?

Но Бог пришёл.
Он смотрит с укоризной.

А значит устыдимся просто так —
абстрактно.
В конце концов, ведь стыд — благое чувство,
которого не стыдно никому.
Особенно, когда стыдимся — дружно!
Когда свершаем ритуал стыда.
Раз в год.
Бывает, что и реже.
Но уж зато не притупляется нисколько
благого ощущенья острота.

Похоже,
что доволен нами Бог…
По крайней мере,
он не сердится,
как будто.
Молчит…
Молчит, и улыбается
как Будда.
Молчит…

В конце концов…
Чего же он молчит?..

Зачем явился он тогда?
Когда
Он не желает рта раскрыть?
Ведь это просто даже неприлично:
придти,
ввести в смятение почтеннейших людей,
заставить их стыдиться,..
а самому молчать себе…
Молчать и улыбаться
какой-то двоесмысленной улыбкой.

“Эй, Бог! Скажи нам речь!”
“Эй, выкажи Своё к нам отношенье!”

Скажи, смиренно ждём, —
склонились, —
твоего суда.
На всё готовы мы.
Ну например, —
смешай нас с прахом, Бог!
Наверное мы это заслужили,
наверное погрязли мы в грехах.
Пусть покорёжит гнев твоё лицо —
охотно примем гнев,..
но только молим мы Тебя:
не улыбайся!
улыбкой этой
страшной и смешной.
Невыносимой, странною улыбкой.

Такою отрешённою…

А может…
ты даже и не слышишь нас, о Боже?!
Ты нас не замечаешь
может быть?..

Блуждая по извилистой вселенной,
Ты незаметно для себя забрёл в наш мир,
остановился на одно мгновенье,
(которое течёт для нас века)
задумавшись какой-то Божьей мыслью, —
и вот сейчас ты снова двинешься,
уйдёшь,
и никогда Тебя мы больше не увидим,
как скроешься за первым поворотом
вселенной лабиринта.

И напрасны
все будут наши поиски
и плачи,
и помыслы
о Боге.
Ты уйдёшь,
и даже не заметишь, что оставил
в сердцах ничтожных тварей
вечное томленье.

И вечную тоску
познанья Бога…

А Он по-прежнему молчал
и улыбался.
Казалась издевательством улыбка.
Сулила надувательство она.
Ведь Он исторг из наших душных тел,
из душ телесных наших —
вначале стыд
и страх.
Затем восторг
и восхищение
стремниной мирозданья.

Но вызвав,
Сам же не заметил их.

А этого простить
никто из нас не может:
прилюдно
выставить
на самый на показ
нагую душу…
И без всякой пользы!..
Ни знаком, ни движеньем не одобрив
так здорово разыгранный спектакль.
Да не спектакль, — а живые чувства
(но это всё равно и даже ещё хуже)…

И мы сперва тихонечко,
тихонечко,
с опаской,
со всех сторон
мы Бога обошли,
и, видя,
что Он бездействует,
набросились
все разом,..
и били Его,
страшно, долго били,

покуда не прикончили…