Посвящаю Ж. и К.
И вот наша убогая компания вдруг скрасилась двумя дурами. Столик, за которым мы расположились, рассчитан был на шесть мест, столько и было занято. Вернее, сперва, как у нас полагалось, нас было четверо, от скуки мы изнывали вот уже несколько часов, не имея никакого желания совершать подвиги и заходить на запретные территории, измазывая себя вкусной грязью. Вместо этого, как и полагалось студентам старших курсов, мы расположились здесь, во дворе, окруженном тремя домами, где мы и тратили деньки своей молодости. Можно найти было занятие и поинтереснее, чем сидеть за столиком, потягивая пиво, и дожидаться двух дур. Но, видимо мы в этом находили некую притягательность, в которой каждый из нас мог доказать себе, что сидящий рядом ничуть ни лучше его самого, а может и ничуть ни хуже, что спорно. Мы себя не насиловали. Мы не спорили, не думали о том, что могли бы, вместо того, чтоб сидеть и общаться с двумя дурами. Но мы сохраняли убеждение в том, что все, что можно было бы сотворить, очень далеко от нас, в абсолютной и где-то даже мистической недосягаемости. Мы не молчали. Напротив, говорили, смеялись, издевались, иногда не выдерживая и стаскивая друг с друга рубашки, что постепенно перестало быть забавным, так как вечер тихонько заплакал перед внушительными формами предстоящей теплой ночи. Да и две дуры были уже на подходе, мы знали это. Был ли мы всего лишь жалкими неудачниками, бездельниками, безразличными глупцами, или напротив, талантливыми студентами, которые просто вышли посидеть во дворе, выпить пива, потому что учебная деятельность нас несколько утомила – это было совсем не важно. Ведь завтра же мы опять вернемся к нашей рутине, зароемся в книги и будем старательно лепить из себя специалистов, а точнее тех же жалких неудачников. Нас не волновали вопросы о том, что мы здесь нашли, за этим столиком. Но факт, что мы не нашли здесь ничего, кроме двух дур, несколько нас коробил. И в мыслях, каждый из нас уже подозревал их неизбежное приближение. Были ли мы рады? Нет, но каждый из нас в определенной степени полагал, что две дуры дадут нам свободу, и даже без них мы не будем чувствовать себя свободней. И куда девался весь наш опыт. Дуры каждого из нас моложе года на три, поэтому мы не будем говорить с ними свысока, шутить с ними, издеваться, мы направим беседу в нужное русло, вот и все. А потом, мы все разойдемся по домам. Но видеосъемку, которую я наметил сегодня осуществить, я все же откладывать не стану, не буду сидеть и вписываться в компанию, изредка вставляя несколько неприличных словосочетаний. Видео я снимаю в основном без камеры, исключительно благодаря своему восприятию событий. Интересно всегда, что у меня получается в итоге. И вот, наконец, я заметил двух дур, которые, улыбаясь, подсели к нам.
-Молоко есть, — сказал С., и все мы прыснули со смеху.
Молоко у двух дур было, но немного.
Я сидел рядом с А., чувствуя его всеми фибрами своего тела, но удовольствия от этого не получал, ведь он не удосужился даже и поцеловать меня, тогда как перед приходом двух дур, он просто облизал С. с ног до головы. Но рубашки уже были на нас, и мой невольный взгляд С. остался неудовлетворенным.
Дура Х. любила болтать. Но у нее ничего не выходило, поэтому она в основном смеялась, что повергало дуру У. в тихое снисхождение к ней, и она в свою очередь все время молчала. Некоторое время, я не понимал, почему дуре У. я не нравлюсь, потом сообразил, что все дело в видеосъемке, которую она, видно, заметила. За это я поднялся, подошел к ней сзади и поцеловал ее в шею, упорно орудуя языком. Пусть поймет, что не все так просто, и молчанием она не отделается. Но, дура У. на деле оказалась, обыкновенной девушкой, у которой есть парень, ходит она с мобильным телефоном, любит причесывать волосы. И она поцеловала меня в губы. А. тихонько лизнул С. в лоб, не выдержав такого накала страстей.
Но дура Х. – вот, кто действительно всех раздражал.
-Я не люблю парней, — сказала она, неумело ложась на стол, направляя в небо две ноги. Меня вдруг сильно заинтересовала судьба нашего столика, ведь он не был задуман, как кушетка для дур. С., злостно оттолкнув А., решил было погладить ногу дуре Х., но та вдруг завизжала так пронзительно, что я чуть было не потерял видеокамеру. Потом она взбрыкнула со стола и присела возле А. Решало все мгновение, а как я хотел, чтоб сейчас действительно пришли мальчики из их класса (дуры были одноклассницами). Тогда бы я посмотрел на вкусные поцелуи, интересные юношеские игры молодых людей, а затем на заплаканные, измазанные лица дур. Но мальчики не явились, и дура Х. продолжала настаивать на своей бисексуальности, уже вовсю лапая дуру У. Та некоторое время сопела, мычала, потом, оттопырив нижнюю губу, начала елозить ею по шее дуры Х. С. закричал от восторга, взобрался на стол и стал в полный рост.
-Срывайте одежду, рвите ее в клочья, освобождайтесь, — орал он, вызывая неудовольствие людей, которые уже давно спали в соседних домах. Распахнулось пара окон, и некто плеснул ведро воды вниз. Водопад пришелся прямо на наш столик, а на С. особенно, ведь он так с него и не слез. С. скинул рубашку, и я тогда погладил его живот рукой, не понимая даже, зачем мне это нужно, ведь не правильно поймут же. Но на призывы С. освободиться от одежды две дуры отреагировали не так, как мы ожидали. По правде сказать, я это предчувствовал. Дура Х. достала перочинный нож и со всей силы вонзила его себе в запястье, разбрызгивая венозную кровь. К удовольствию А., отвратительно сидящего в позе лотоса за столиком, капелька крови попала ему на губы, и он жадно их облизнул. Я же ходил вокруг стола, невозмутимый и суровый.
-Опять, опять ты пытаешься это сделать, — прикрыв рот рукой, заикаясь, говорила дура У., — но у тебя ничего не выйдет, пока ты не решишься на другой, более серьезные шаг (дура У. была очень мудрой дурой). Хватит себя истязать, люби какого-нибудь мужчину прямо теперь. Хватит притворяться, будто ты лесбиянка. Я до тебя больше не дотронусь.
-Что?! – заорала дура Х. – После всего, что было?
С. захохотал и, весь мокрый, спрыгнул со стола, разбрызгивая воду. Кровь хлестала из руки фонтаном, как ни старалась Х. перетянуть платком рану.
-Вот, что вы со мной сделали, — кричала она, — но я не отступлюсь!
-Отступись! – крикнул С., расстегивая джинсы и одновременно исчезая где-то под столом. Через минуту он очутился прямо перед дурой Х., зарылся носом у нее в шее и, сделав несколько резких движений вверх, заставил кровь на запястье Х. медленно свернуться. Рана затянулась с мистической быстротой, дура Х. дрожала, не открывая глаза. С., бледный и серьезный, смотрел на Х, казалось он ожидал совсем не то, что произошло. И я вдруг заметил в нем сильнейшую перемену. Он как будто резко постарел, на лбу возникла горькая складка, губы скривились в слабой ухмылке, глаза стали тусклыми. Куда девался тот запал, с которым он выходил во двор в былые времена? По щеке А. покатилась слеза, он в отчаянии и как бы в исступлении зарыл лицо в руки. Дура У. улыбнулась и, погладив ласково Х., нежно прижала ее к себе, стала успокаивать ее и унимать.
Я же не выдержал этого всеобщего счастья, радости и понимания. Подлетев к двум дурам, я одним рывком, по очереди сорвал с них всю одежду, и они предстали перед нами в полной наготе. Обнявшись, они стыдливо пытались прикрыть свою обнаженную плоть. Их безумные, затравленные глаза испуганно бегали по нашим лицам. Я улыбнулся им первый. Абсолютно по-доброму, без издевки, без жестокости и фальши. Потом покачал головой. Все остальные последовали моему примеру, в усталых глазах С. светилась мудрость, А., униженный и искаженный болью разбитого сердца, тоже печально улыбался. Две дуры заплакали, но слезы эти были уже взрослые, настоящие, это были слезы мудрости.
А я, тоже улыбнувшись, повернулся к Р., который до сих пор с интересом следил за событиями.
-Пойдем домой, нам по пути, кажется, — сказал я ему, и он весело мне кивнул. И мы разошлись, кто куда. И только две дуры остались сидеть за столиком, голые, замерзшие, но счастливые.
Дома, уже на рассвете прокручивая свою запись, я думал о многом. О том, как должно быть страдала Х., постоянно, изо дня в день, вонзая себе нож в запястье, пытаясь болью заглушить страх перед новой, неизвестной жизнью, напуская на себя глупую разговорчивость. Думал о У., никчемный парень которой постоянно смеялся над нею, загоняя ее в угол, только таким образом чувствуя себя сильным. Вот она и молчала от страха сказать что-то не то. Думал о нас в старости. Как хотелось бы не терять этот дар, который мы в себе несли, дар баловаться и развлекаться, срывая друг с друга рубашки, оставаясь при этом не запачканными заманчивой грязью нашей молодости. Думал о каждом в отдельности, о том, какие мы все разные и в то же время различий между нами не так много, как кажется. Думал о том, правильно ли мы поступили сегодня ночью с двумя дурами. И о том, что ведь на самом деле, они настолько же дуры, насколько мы – дураки.
21 августа 2003
