-Я ничего не понимаю. Неужели любовь разрушительна? Вот во всех умных книжках пишется, постоянно говорится, что настоящая любовь созидает. А у меня получается как раз всё наоборот. Если я дам волю своей любви, то принесу несчастье многим, очень многим людям.
— Всё оттого, что у тебя такая отвратительная манера всё усложнять, копаться, постоянно копаться в себе. Ей, богу, я от тебя скоро устану. Мне так хочется, чтобы ты хоть немного помолчала. Побудь бессловесной и глупенькой. Вот я сейчас тебя поцелую, ты не сможешь говорить. В конце концов, я здесь не только из-за того, что у тебя на ночном столике лежит томик Бродского. Мне очень нравится твоя попка, да и грудь, как раз моего любимого размера, её можно обхватить ладонью, она такая мягкая и тёплая.
— Я не очень люблю Бродского. Я его очень уважаю, он гениален, но предпочитаю стихи Ахматовой. Лучше Ахматовой для меня нет никого. Такой надрыв, такая печаль, тоска.
— А когда ты становишься нетерпеливой, то всегда легонько кусаешь мои губы. Я от этого тащусь. И вообще в постели ты ничего. Расслабься, легче относись к жизни. Не бери в голову лишнего. И не обижай меня. Тебе что плохо со мной, ты уже жалеешь?
— Должно быть так было суждено. Я ни о чём не жалею. По-моему я люблю тебя… А может у меня к тебе просто страсть, вот она то и разрушает, всё сметает на своём пути, как взбесившийся смерч.
— Просто страсть… У неё просто страсть… Такая простая, совсем простенькая страсть, страстюшенька… Молчи, женщина, ни слова больше!
Был полдень, тяжёлые шторы были наглухо закрыты, чтобы ни единый лучик света не попадал в комнату, но все усилия отрешиться от внешнего мира были тщетны. Имитации ночи не получалось. Суетливый день заявлял о себе в полный голос. Он имел на это право, ещё раз доказывал, что никому не позволит себя игнорировать. Дезертиры-любовники были лишены главной составляющей всякого счастья — душевного покоя, у обоих за стенами и окнами, во внешнем мире были свои обязанности, свои маленькие, но неотменимые мелочи жизни. Слишком большую роль в их взаимоотношениях играло время, они то и дело смотрели на часы, следили за стрелками, путешествующими по минутам, слишком предательски быстро бегущим. Надо сказать, что день был прекрасен. Солнце светило во всю, отдавая последнее тепло уходящего лета. Последние деньки августа. Впереди долгая пора холода, осадков и тёплой одежды. Но вместо того, чтобы любоваться зелёной травой и ясным небом эти двое предпочитали полумрак и обман. Их разговоры, если хорошенько разобраться не имели смысла для них самих, они говорили лишь для того, чтобы избежать тягостной тишины. Они понимали, что не могут говорить о том, что их на самом деле волнует, всеми силами оттягивали этот разговор, хотя и знали, что рано или поздно его не избежать. Он надвигался, как грозовая туча. Их роман миновал стадию неспешного флирта, познал пик победы, прошёл спокойную середину, и неминуемо продвигался к развязке.
Она не знала, о чём он думает, у неё даже не было абсолютно никаких предположений на этот счет. Да, мыслей читать она пока не научилась. Дальнейший ход событий в большей степени зависит от него. Она же чувствовала себя просто очень усталой, даже постаревшей от этой двойной жизни. Хочется быть открытой и ничего не бояться, а приходится лгать и изворачиваться. За какие то четыре месяца она будто заново пережила несколько возрастов. Сначала, в ту пору, когда он даже не решался с ней заговорить, когда они оба вели себя будто неразумные школьники, она чувствовала себя юной девочкой, которая внезапно для себя открыла новый удивительный мир, где царили крепкие мужские руки, плечи, на которые хочется опереться и простой и резкий, без витиеватых прикрас, запах мужского одеколона. Потом, позже, когда они уже стали любовниками, и воспринимали этот момент как чудо, настоящее чудо, она ощущала себя прекраснейшей из женщин. А когда эти встречи стали частью их будней — зрелой и мудрой, знающей, почему и для чего. И вот теперь — дряхлой и разбитой. Иногда она даже жалела, что сказала когда-то \»да\», тем самым, разрешив всему свершиться.
Разрешив всему свершиться… Она закрыла глаза, она глубоко вздохнула. Поцеловала его руку, как будто умоляя о чём-то. Может быть, она умоляла саму себя не расстраиваться, не портить плохим настроением то хорошее, что им ещё осталось. Она подумала, что может быть это их последняя встреча. Кто знает, а вдруг он больше не позвонит, вдруг больше никогда, никогда… Или она просто не поднимет трубку, просто перестанет отвечать на его звонки. Так просто. Всё так просто. Вот нормальные бабы любят своих мужиков, стирают им носки, жарят котлеты и устраивают скандалы по воскресеньям. А тут — приготовишь на скорую руку яичницу, плеснёшь кофе покрепче, быстрый поцелуй на прощание. Быстрый, ведь некогда, да, и вдруг кто увидит… А потом подумается, что, мол, ещё Бердяев, кажется, писал, что секс разрушает любовь… Вот стать бы нормальной бабой. Стать бы и не мучиться.
-А помнишь, такая песня была. Кажется, Бутусов пел. Грустная, грустная: « В комнате с белым потолком, с верою в любовь…» Я тогда ещё в школе училась, танцевали под неё на дискотеках медляки. У меня мальчик любимый был…
-Нет. Не помню.
Он закурил. Она чуть поморщилась и подумала, что и сама бы с удовольствием покурила. Наверное, с сигаретой в руках должна не плохо смотреться. Да и на душе, может, полегчало бы. Вся загвозтка в том, что она не курит. Не курит! Это было бы вымученно, искусственно и слишком не похоже на неё. Часы пробили половину второго. У людей начинаются обеденные перерывы. Она откинулась на подушку. Потолок давно белен и паутина в углу. Да и вообще у неё в запасе ещё каких-то минут пятнадцать, не более. И тут — он поцеловал её. Его губы тёплые и нежные, во рту лёгкий вкус никотина. Она опять закрыла глаза. Не о чем думать. Он опять позвал её туда, где они одни, совсем одни. Где всё обещает сбыться, где нет ничего невозможного, грустного и неприятного, где и у неё есть право на надежду… И бог с ним, с Бердяевым, не до него сейчас..

-Я ничего не понимаю. Неужели любовь разрушительна? Вот во всех умных книжках пишется, постоянно говорится, что настоящая любовь созидает. А у меня получается как раз всё наоборот. Если я дам волю своей любви, то принесу несчастье многим, очень многим людям.
— Всё оттого, что у тебя такая отвратительная манера всё усложнять, копаться, постоянно копаться в себе. Ей, богу, я от тебя скоро устану. Мне так хочется, чтобы ты хоть немного помолчала. Побудь бессловесной и глупенькой. Вот я сейчас тебя поцелую, ты не сможешь говорить. В конце концов, я здесь не только из-за того, что у тебя на ночном столике лежит томик Бродского. Мне очень нравится твоя попка, да и грудь, как раз моего любимого размера, её можно обхватить ладонью, она такая мягкая и тёплая.
— Я не очень люблю Бродского. Я его очень уважаю, он гениален, но предпочитаю стихи Ахматовой. Лучше Ахматовой для меня нет никого. Такой надрыв, такая печаль, тоска.
— А когда ты становишься нетерпеливой, то всегда легонько кусаешь мои губы. Я от этого тащусь. И вообще в постели ты ничего. Расслабься, легче относись к жизни. Не бери в голову лишнего. И не обижай меня. Тебе что плохо со мной, ты уже жалеешь?
— Должно быть так было суждено. Я ни о чём не жалею. По-моему я люблю тебя… А может у меня к тебе просто страсть, вот она то и разрушает, всё сметает на своём пути, как взбесившийся смерч.
— Просто страсть… У неё просто страсть… Такая простая, совсем простенькая страсть, страстюшенька… Молчи, женщина, ни слова больше!
Был полдень, тяжёлые шторы были наглухо закрыты, чтобы ни единый лучик света не попадал в комнату, но все усилия отрешиться от внешнего мира были тщетны. Имитации ночи не получалось. Суетливый день заявлял о себе в полный голос. Он имел на это право, ещё раз доказывал, что никому не позволит себя игнорировать. Дезертиры-любовники были лишены главной составляющей всякого счастья — душевного покоя, у обоих за стенами и окнами, во внешнем мире были свои обязанности, свои маленькие, но неотменимые мелочи жизни. Слишком большую роль в их взаимоотношениях играло время, они то и дело смотрели на часы, следили за стрелками, путешествующими по минутам, слишком предательски быстро бегущим. Надо сказать, что день был прекрасен. Солнце светило во всю, отдавая последнее тепло уходящего лета. Последние деньки августа. Впереди долгая пора холода, осадков и тёплой одежды. Но вместо того, чтобы любоваться зелёной травой и ясным небом эти двое предпочитали полумрак и обман. Их разговоры, если хорошенько разобраться не имели смысла для них самих, они говорили лишь для того, чтобы избежать тягостной тишины. Они понимали, что не могут говорить о том, что их на самом деле волнует, всеми силами оттягивали этот разговор, хотя и знали, что рано или поздно его не избежать. Он надвигался, как грозовая туча. Их роман миновал стадию неспешного флирта, познал пик победы, прошёл спокойную середину, и неминуемо продвигался к развязке.
Она не знала, о чём он думает, у неё даже не было абсолютно никаких предположений на этот счет. Да, мыслей читать она пока не научилась. Дальнейший ход событий в большей степени зависит от него. Она же чувствовала себя просто очень усталой, даже постаревшей от этой двойной жизни. Хочется быть открытой и ничего не бояться, а приходится лгать и изворачиваться. За какие то четыре месяца она будто заново пережила несколько возрастов. Сначала, в ту пору, когда он даже не решался с ней заговорить, когда они оба вели себя будто неразумные школьники, она чувствовала себя юной девочкой, которая внезапно для себя открыла новый удивительный мир, где царили крепкие мужские руки, плечи, на которые хочется опереться и простой и резкий, без витиеватых прикрас, запах мужского одеколона. Потом, позже, когда они уже стали любовниками, и воспринимали этот момент как чудо, настоящее чудо, она ощущала себя прекраснейшей из женщин. А когда эти встречи стали частью их будней — зрелой и мудрой, знающей, почему и для чего. И вот теперь — дряхлой и разбитой. Иногда она даже жалела, что сказала когда-то \»да\», тем самым, разрешив всему свершиться.
Разрешив всему свершиться… Она закрыла глаза, она глубоко вздохнула. Поцеловала его руку, как будто умоляя о чём-то. Может быть, она умоляла саму себя не расстраиваться, не портить плохим настроением то хорошее, что им ещё осталось. Она подумала, что может быть это их последняя встреча. Кто знает, а вдруг он больше не позвонит, вдруг больше никогда, никогда… Или она просто не поднимет трубку, просто перестанет отвечать на его звонки. Так просто. Всё так просто. Вот нормальные бабы любят своих мужиков, стирают им носки, жарят котлеты и устраивают скандалы по воскресеньям. А тут — приготовишь на скорую руку яичницу, плеснёшь кофе покрепче, быстрый поцелуй на прощание. Быстрый, ведь некогда, да, и вдруг кто увидит… А потом подумается, что, мол, ещё Бердяев, кажется, писал, что секс разрушает любовь… Вот стать бы нормальной бабой. Стать бы и не мучиться.
-А помнишь, такая песня была. Кажется, Бутусов пел. Грустная, грустная: « В комнате с белым потолком, с верою в любовь…» Я тогда ещё в школе училась, танцевали под неё на дискотеках медляки. У меня мальчик любимый был…
-Нет. Не помню.
Он закурил. Она чуть поморщилась и подумала, что и сама бы с удовольствием покурила. Наверное, с сигаретой в руках должна не плохо смотреться. Да и на душе, может, полегчало бы. Вся загвозтка в том, что она не курит. Не курит! Это было бы вымученно, искусственно и слишком не похоже на неё. Часы пробили половину второго. У людей начинаются обеденные перерывы. Она откинулась на подушку. Потолок давно белен и паутина в углу. Да и вообще у неё в запасе ещё каких-то минут пятнадцать, не более. И тут — он поцеловал её. Его губы тёплые и нежные, во рту лёгкий вкус никотина. Она опять закрыла глаза. Не о чем думать. Он опять позвал её туда, где они одни, совсем одни. Где всё обещает сбыться, где нет ничего невозможного, грустного и неприятного, где и у неё есть право на надежду… И бог с ним, с Бердяевым, не до него сейчас..