С высоты

Школьная повесть

***

Лена Цветаева ещё с начальных классов мечтала стать учителем. В старших определилась конкретнее – учителем литературы. Когда все её одноклассницы грезили сценой и кино, желание Лены многим казалось, по меньшей мере, нелепым. Подружки от удивления округляли глаза и разевали рты – да разве можно мечтать вернуться в эту ужасную школу, где даже цвет стен напоминает казарму? Поэтому и без того не общительная Лена была вынуждена держать свои планы на будущее при себе. И об её, удивившем всех, желании скоро забыли и думать.
Но Лена (может быть, в первый раз в жизни) проявила настойчивость. И когда она после одиннадцатого класса заявила маме, что поступает в педагогический, та схватилась за голову. Кошмар! Самоубийца! Мама Лены была преподавателем с двадцатилетним стажем и очень хорошо знала школьную жизнь с её оборотной, будничной стороны конспектов, планов, проверок тетрадей и испорченных нервов. Всегда приветливая с коллегами и любимая учениками за понимание их проблем Таисия Ивановна всей душой ненавидела свою работу, из-за которой раньше часто ссорилась с мужем и которая в конце концов послужила причиной их развода. «Мне надоело самому себе готовить и стирать. Надоело, что ты вечно занята на работе и что тебе наплевать на собственную семью. Всё! Или я, или твоя карьера! — кричал он так, что стекляшки люстры звенели в такт его голосу. – Выбирай!» Таисия Ивановна выбрала карьеру и задушила в себе всякое поползновение тоски и разочарования в когда-то прекрасной, но ныне потухшей любви. Она промакнула слёзы подушечкой из пудреницы и … сменила люстру. Но вот полюбить чужих детей больше своей Ленули, которую они с мужем так долго ждали, Таисия Ивановна так и не сумела, не научилась с годами учительского стажа. И это навсегда поссорило её со школой и заставило безгранично радоваться уходу на пенсию.
И тут такой удар! Лена и слышать не хотела о другом вузе. Таисия Ивановна удивлялась – откуда в ней столько упрямства. С виду такая тихая, послушная. Хотя, что удивительного – яблоко от яблони. Оказалось, это — её дочь. И куда девалась мужнина слабохарактерность?
Но худшее было ещё впереди. По окончании института Лена решила вернуться в родную школу, где училась сама и где когда-то работала Таисия Ивановна. Тогда помочь могли только нитроглицерин и валерьянка: первый – маме, второй – дочери. Таисия Ивановна как-то сразу постарела, опустила плечи, забросила свою гимнастику. Леночка подурнела и ещё больше похудела, но не сдалась. Таисия Ивановна не разговаривала с ней неделю, потом смирилась. В тайне от всех она была польщена, что у дочери её характер.

За несколько лет отсутствия ни Лену, ни её маму в школе не забыли. Как же! Как же! Медалистка, победительница олимпиад, яркая звёздочка на школьном небосклоне, мама – заслуженный педагог. Просто педагогическая династия получается.
Завуч Ольга Олеговна встретила Лену очень приветливо: «А! Милочка! Я знала, что ты вернёшься. Красавица! А как твоя мама?»
За пять лет Лениной учёбы в вузе Ольга Олеговна сильно сдала – располнела, стала совсем седой, но всё такая же бойкая, весёлая, а когда улыбается, то все морщинки на лице смеются и потому глаз совсем не видно. «Кирзовый сапог» — Лена вдруг вспомнила прозвище, которое когда-то её одноклассники дали Ольге Олеговне за эти вот забавные морщинки, и тут же устыдилась своей глупости. У неё даже уши покраснели от стыда. Сейчас Лена понимала, как жестоки были они, 15-16-летние подростки. Ведь все в школе, включая начальные классы, знали, какую ужасную трагедию пережила Ольга Олеговна. Вся её семья погибла в автокатастрофе – и родители, и муж, и семилетняя дочка Полечка. Их так и похоронили в одной оградке. Лена помнила эту страшную аварию, хотя была в то время ещё совсем крохой. Во всех газетах писали: водитель «Камаза» заснул за рулём и столкнул в обрыв их новенькую «копейку», возвращавшуюся из деревни. А Ольга Олеговна осталась тогда на даче собирать оставшиеся в доме вещи – муж должен был забрать её вечером. Нельзя представить, какую ночь она провела. И вот теперь эта женщина сидела перед Леной, шутила, рассказывала последние школьные анекдоты, хвалила чужих детей, хотя своя Полечка могла бы сейчас уже подарить ей внуков. У Ольги Олеговны получилось то, что никогда бы не сумела сделать мама Лены.
Лена почувствовала, что слёзы подступают к горлу, и отвернулась в сторону, сделав вид, что осматривает кабинет. На стенах висели многочисленные коллективные и индивидуальные фотографии выпускников, медалистов, коллег. Лена увидела среди них и свою – белый фартук, ленты в волосах — типичная отличница. А вот и их класс – забрались на подоконник в кабинете литературы, чтобы казаться выше. А Лены среди них нет. Она боялась высоты, даже подходить к окну не хотела.
Ольга Олеговна заметила, куда смотрела Леночка и затихла. А Лене вдруг стало страшно – а если завуч вспомнит про её боязнь высоты и не примет на работу? Ведь всякое может с детьми случиться! Вдруг! Но Ольга Олеговна улыбалась добродушно и располагающе, и Лена успокоилась: «Эта понимает».

Лена мечтала о пятом классе, о круглолицых, розовощёких малышах, в удивлённых глазах которых ещё не погас блеск живого восприятия и интерес к знаниям. Лена бы рассказывала им о несчастных братьях Борисе и Глебе, о храбрых и мудрых героях русского фольклора, слушала бы с ними пластинки с народными песнями, сказками и былинами. А те обожали бы её и закармливали конфетами перед каждым уроком. Круглая и добродушная Ольга Олеговна улыбалась всеми своими морщинками, когда слушала Ленину просьбу и сбивчивые объяснения, почему та хочет взять пятиклассников. Лена не ошиблась – завуч понимала её, понимала её милую молодость и это желание отдать себя работе всю, без остатка.
Лена вышла из школы в прекрасном расположении духа. В тот день сбылась её самая большая мечта – теперь она не просто Леночка Цветаева, выпускница пединститута, умница, светлая голова. Теперь она Елена Александровна, учитель русского языка и литературы. У неё будет свой кабинет и свои ученики.
Домой идти не хотелось – мама все равно не поймёт её радости, только настроение испортит. И Лена решила прогуляться, несмотря на плохую погоду.
Лето доживало свои последние деньки и по этому поводу проливало обильные слёзы по-осеннему холодных дождей. Лена забыла дома зонт, но подобная мелочь не могла её остановить. Она вычитала в каком-то женском журнале, что массаж дождевыми каплями полезен для кожи лица, и поторопилась это проверить. Лена брела по лужам и строила планы. Она думала о том, что скажет ученикам на своём первом уроке, пыталась представить себе классы. Правда, все ученики получались на одно лицо, но Лена не обращала на это внимание, как не обращала внимание на погоду.
Вечером у неё поднялась температура. Мама натёрла её спиртом, дала выпить таблетку парацетамола и уложила в постель. Ночью температура подскочила до тридцати девяти. Вызвали «скорую», и Лену увезли в больницу с двухсторонней пневмонией.
Два месяца больничной жизни лишь немного поостудили её педагогический пыл. Болезнь дала многочисленные осложнения, и Лена чудом осталась полноценным человеком. Врачи удивлялись – сколько желания жизни таилось в тщедушном теле этой девочки. Мама ещё месяц ухаживала за Леной дома, пока та не выздоровела и не окрепла окончательно.

После зимних каникул Лена вернулась в школу. И тут её ждало ещё одно испытание – вместо пятого ей дали выпускной одиннадцатый класс. Ольга Олеговна беспомощно развела руками:
— А что я могу, милая? У них учительница в декрет ушла, да и менять учителя в пятом классе в середине учебного года просто не педагогично!
— А ставить в одиннадцатый учительницу без опыта работы в школе – это, по — Вашему, педагогично, Ольга Олеговна? Ведь у них через полгода экзамены! – Лена просто захлёбывалась от негодования.
— Ничего страшного. Ты справишься, ведь у тебя мама – педагог, всегда на старших классах работала. Это у тебя в крови должно быть.

Первым уроком в одиннадцатом классе был русский язык. Мысленно Елена Александровна настраивала себя только на положительные эмоции. Начать хотелось с взаимоуважения. Она представляла, как свободно войдёт в класс, как улыбнётся ученикам открытой, располагающей к общению улыбкой, как скажет им: «Ребята! Вы уже взрослые люди и прекрасно понимаете, как тяжело начинать с нуля, что учить других – это очень непростая профессия. Поэтому надеюсь на вашу поддержку, а я, в свою очередь, постараюсь сделать уроки литературы и русского языка интересными и разнообразными. Давайте уважать друг друга!» Или что-то в этом роде. А потом Лена расскажет им про свою боязнь высоты. В самом деле – что такого? Ведь это не косоглазие и не хромота, даже не дефекты дикции. Просто голова кружится, когда смотрит вниз из окна. И всё! Но мама сказала: «Не вздумай! Дети не должны знать о твоих недостатках. Ты для них — неуязвимая и безгрешная, иначе почуют слабинку, и прости — прощай дисциплина на уроке».
В общем, Лена была в абсолютно растерянных чувствах, когда Ольга Олеговна буквально втолкнула её в кабинет.
— Здравствуйте, ребята! Садитесь. – Ольга Олеговна не повышала голоса, но шум в классе смолк в один момент, и все эти подростки — переростки заворожено расселись по своим партам. – Хочу представить вам новую учительницу литературы и русского языка Цветаеву Елену Александровну. С ней вы будете заканчивать школу, ей будете сдавать экзамены. Елена Александровна сама – выпускница нашей школы, золотая медалистка, поэтому только ей я могу доверить ваш класс. Прошу любить и жаловать.
Ольга Олеговна ещё что-то говорила, но Лена не слушала – она была поражена гипнотическому действию её голоса. Казалось бы, ничего особенного, а тишина такая, словно среди глухонемых находишься. Лена даже завидовала завучу в эту минуту. Она была уверена, что сама так не сможет никогда.
Ольга Олеговна вышла, оставив бледную Лену наедине с классом. Уход завуча и появление новой, молоденькой учительницы вызвал шквал эмоций. Лене вдруг показалось, что её сердце сорвалось со своего места и теперь блуждает по всему телу. Она изо всех сил пыталась сосредоточиться. «Ничего. В первый раз всегда страшно! Потом будет легче, — успокаивала она себя. – Ведь не для того, чтобы сразу насмерть напугаться, я так трудно и долго шла к своей мечте. Ну уж нет. Меня голыми руками не возьмёшь».
— Тише, ребята, пожалуйста! — Лена сама почувствовала, как дрожит её голос.
Класс и не думал подчиняться. Девушки почти вслух оценивали внешние достоинства новой учительницы. Юноши улыбались и краснели.
— Да тише вы! Есть у вас совесть? – Это красивая девушка со второй парты решила вступиться за потерявшегося в этом многоголосье педагога. Класс стих. Лена благодарно улыбнулась.
— Ребята! Я знаю, как вам не повезло – ваша учительница ушла в декрет в середине года. — Лена была рада возможности наконец нормально заговорить с классом.
— Ну почему же сразу – «не повезло». Мы даже очень рады, что Дина Ивановна стала матерью. Давно пора, – это её грубо перебил здоровенный молодой человек с последней парты. Вид у него был насмешливый и наглый. Он сам первый заржал над своей шуткой. Потом поддержали товарища её несколько ломающихся басов. Остальные ученики сделали кислые лица – хватит, в самом деле, надоело строить из себя дебилов.
— Лучше я расскажу о себе. — Лена сделала вид, что не слышала этого хамства. — Имя моё вы уже знаете, какую школу я закончила – тоже. Осталось рассказать об институте. Я закончила педагогический институт нашего города. В общем… это – всё о себе. Если есть ко мне вопросы – спрашивайте.
О своей болезни Лена сказать не решилась.
— Елена Александровна, можно спросить? — это снова подал голос здоровяк с последней парты.
— Да, — нерешительно ответила Лена.
— Елена Александровна, Вы замужем?
На этот раз молодые люди засмеялись от души. Девушки же сделали вид, что это им неинтересно. Притворялись, конечно. Женский инстинкт уже подсказал им, что поблизости находится опасная соперница. И лучше бы она была замужем.
— Как твоя фамилия? – от смущения Лена ответила вопросом на вопрос.
— Лобанов.
— Иди к доске, Лобанов.
— Ну, вот так всегда! А говорили – можно любые вопросы…
— Я этого не говорила.
Лобанов нехотя поплёлся к доске, на ходу задевая своей массивной фигурой парты и сумки одноклассников.
— — Скажи мне, Лобанов, чем имя собственное «Елена Александровна» является в предложении «Елена Александровна, Вы замужем»?
Лобанов потер затылок, потоптался на одном месте и промычал:
— Не знаю.
— А кто знает? – Елена Александровна опустила глаза в классный журнал.
— Та-а-ак! – протянула она. – Ответит Печерский М. Максим, наверное?
Позже Лена не могла объяснить ни себе, ни кому бы то ни было, почему из тридцати двух фамилий она выбрала именно эту.
С последней парты поднялся тоненький юноша с льняными волосами. Внешность его не была ничем примечательна, если бы ни глаза. Точнее выражение этих глаз – два ясных неба, завораживающих своим невозмутимым спокойствием. Глаза мученика или праведника. «Наверное, такой взгляд был у Сергия Радонежского», — подумала Лена.
— Да. Меня зовут Максим, а «Елена Александровна» — это обращение.
Лена даже вздрогнула, когда он произнёс её имя.
— Правильно, — выдохнула она, но тут же взяла себя в руки. – Лобанов, запиши тему нашего урока: «Вежливое обращение». И ещё … я не замужем.

Сказать, что Лена была недовольна собой, значит, не сказать ничего. Она просто презирала себя за педагогическую нерасторопность. Она не сумела настроить класс на рабочий лад, не сумела убедить учеников в том, что достойна уважения. Уж не любви, а хотя бы уважения. Лена считала, что провалила урок, и её горе по своей глубине могло сравниться, по меньшей мере, с Марианской впадиной. «Тут ещё этот хам Лобанов. Тоже мне, остряк – самоучка… А, лёгок на помине!»
Из-за угла школы действительно выглянул Лёша Лобанов и неуверенно поплёлся в сторону спускающейся со ступеней учительницы. «Так. «Покой нам только снится…», — Лена всегда цитировала классиков в трагические минуты своей жизни. Лобанов застрял в толпе первоклашек, непонятно откуда взявшихся на пришкольном дворике. Он еле семенил, пыхтел, вздыхал и изо всех сил старался не наступить на чью-нибудь маленькую ножку. Эта заминка соперника дала Лене время приготовиться к обороне. «Как слон в посудной лавке», — подумала она и улыбнулась своему сравнению.
Лёша явно волновался – он боялся, что учительница уйдёт, и ему не удастся изложить ей свои требования.
— Елена Александровна! А я Вас тут жду! – позвал он учительницу почти жалобным голосом.
Первоклассники мигом расступились – наверное, поняли всю опасность своего положения. И Лобанов, наконец, подошёл к Лене.
— Я тут это… Ну-у… — Он начал ковырять носком ботинка ямку в снегу. — Ладно, скажу прямо: у нас с Диной Ивановной этот… уговор был…
— Какой уговор? – тут заволновалась Лена.
— Ну, это…, — Лобанов душераздирающе вздохнул и махом выпалил. — В общем, она ставила мне тройки, а я за это не нарушал дисциплину во время урока. Вот.
Он немного подумал и добавил для весомости своих доводов:
— И другим не позволял.
Лена оторопела. Вот это номер! И ради того, чтобы услышать подобное, она столько времени шла к своей цели, училась, ссорилась с мамой?
Лёша еще больше потерялся, когда увидел, как изменилась в лице учительница. Он был готов умереть на месте, лишь бы она никогда не слышала этих его слов. Но Лена умела быстро успокаиваться:
— Давай, Лёша, так договоримся: я буду тебе ставить тройки (Лобанов просиял), но есть одно «но».
— Какое ещё «но»? – он понял, что рано начал радоваться.
— …но ты должен будешь их заработать!
— Елена Александровна!
— И не вздумай меня шантажировать!

Нина Амелькина, та самая красивая девушка, которая всегда спасала беспомощных педагогов от родного класса, скользила по замёрзшей аллее парка. Настроение у неё было отличное – сегодня она надела новую, коротенькую шубку из меха норки, недавно привезённую отцом из загранкомандировки, и сделала в парикмахерской модную причёску а ля Средневековье. Действительно, откуда бы взяться плохому настроению? Она даже шапку не стала надевать, чтобы все видели её чудесные локоны.
Со стороны филармонии навстречу Нине вывернула шкафообразная фигура Лобанова.
— А! Привет, Слоник! – Нина поздоровалась с одноклассником. – Ты чего такой скучный? Неужели, кто-то отважился обидеть Слона?
— Ещё как отважился. — Лёша слегка улыбнулся левой стороной щеки, отчего его лицо приняло глупое выражение.
— И кто этот смельчак?
— Да руссичка наша. Не пошла на мой уговор.
— А что ты ей предложил?
— Ставить мне тройки за то, чтобы я на уроке молчал.
— Что так и сказал: ставьте мне тройки! – расплывшееся в улыбке лицо Нины по цвету стало похоже на вишню.
— Да. А что?
— Ой, умора! Не могу! Слон – шантажист! – Нина засмеялась так, что Лобанов чуть не ослеп от белизны её зубов.
— Дура ты, Амелькина! – Слон явно обиделся за этот откровенный смех, но он был отходчив, и поэтому быстро перевёл разговор. – Это куда ты так нарядилась?
— Нравится? – Нина самодовольно прищёлкнула языком, поправила локоны и стряхнула снежинки с воротника шубки.
— Да-а-а, – протянул Слон. – Небось, из Турции?
— Из Греции.
— Куда нам, маленьким?
— Мы сегодня у Сомова собираемся. Пойдёшь? – Нине не понравился тон, с которым Лобанов произнёс последнюю фразу. Что ещё за претензии? Она не виновата, что её отца так часто командируют заграницу. Родителей ведь не выбирают. Впрочем, она на своих предков не жалуется. Но лучше сменить тему. – Там будет Ольга из параллельного, Макс Печерский, ещё кто-то…
— Понятно. — Слон мигом скис. – Вот для кого причёска.
Амелькина сделала вид, что не услышала его слов. Она торжественно взяла Лобанова под руку, и они демонстративно двинулись вдоль лип, раздетых зимой до трогательной наготы. «Интересно, что подумает Максим, когда увидит меня с Лёшей за ручку. Заревнует, наверное. Пусть пострадает», — Нина мысленно улыбнулась своему женскому коварству.

В отличие от Амелькиной, Сомова и других ребят, Максим Печерский по вечерам был занят. Ещё с начала учебного года он начал готовиться к экзаменам в вуз, и поэтому к нему домой три раза в неделю приходил маленький, седой кандидат технических наук из металлургического университета. За свои услуги кандидат брал недёшево, но родители Максима научились экономить на всём, кроме будущего своего сына. Парикмахерша и водитель – дальнобойщик затянули ремни потуже и не торговались. Репетитор занимался с Максимом математикой, которая за продолжительной болезнью учителя уже несколько месяцев почти не преподавалась в их школе.
Вот и сейчас он напряженно пытался разобраться в каком-то интеграле, в то время как под его окном Нина Амелькина проверяла свои телепатические способности. Она слышала по телевизору, что если назвать человека сто раз по имени, то он обязательно подумает о тебе. «Максим, Максим, Максим…» — после семидесяти Нина уже успела разочароваться в своих сверхъестественных возможностях. Когда дома у Сомова выяснилось, что Печерского снова не будет, она вызвалась силой притащить его к друзьям, а чтобы никто ничего такого не подумал, Нина взяла с собой Лобанова. Но теперь раскрасневшаяся и запыхавшаяся от быстрого бега, она передумала подниматься к нему. По дороге Нина безумно хотела увидеть Максима, поговорить с ним и всё торопила нерасторопного Лёшу. Она даже представляла, как скажет с порога: «Вы что, профессор, Грибоедова не читали – всё горе от ума!» А сейчас струсила. Ведь всё равно он не выйдет! Да и причёску её вряд ли оценит. Да что там причёска…
— Давай не пойдём к этому зубрилке, — вдруг предложила Нина своему спутнику. – Ну его! Пошли лучше погуляем!
Лобанов даже не сразу поверил собственному счастью — растерялся и спросил:
— А как же ребята? Ведь ждать нас будут?
— Ага, будут! И чай с пирожками пить не будут, и телек смотреть без нас не станут, — съязвила Нина. – Бедные, несчастные.
Они пошли прочь от дома и от того тоненького юноши с ясными голубыми глазами, за один любящий взгляд которых самая красивая девочка в школе Нина Амелькина, не задумываясь, отдала бы весь свет. И чем дальше они уходили, тем всё больше начинала жалеть Нина о том, что не поднялась и не позвонила в его дверь. Ей вдруг так захотелось вернуться, что ноги просто отказывались идти в противоположную сторону. Но она никак не могла придумать повод, чтобы отделаться от этого верзилы Слона. От хорошего настроения, рождённого в её душе вместе с новой причёской, не осталось и следа. Нина выплеснула своё раздражение на улыбающегося Лобанова:
— Ты чего за мной таскаешься весь день?
Слон опешил. Он не сразу уловил резкую перемену в настроении своей собеседницы.
— Да ты ведь сама меня позвала!
— А, да. Я и забыла…
Они замолчали оба и тихо побрели в парк. Нина жестом предложила Лёше сесть на заснеженную скамейку.
Это место в парке Нина любила особенно. Прошлым летом здесь на клумбе цвели ноготки. Максим нарвал их целую охапку, за что дворник пригрозил ему вызвать милицию. Они пустились наутёк, оба весёлые и счастливые оттого, что так молоды, страстно влюблены друг в друга и оттого, что было лето, а букет ноготков в руках Нины напоминал им обо всём этом. Потом они, запыхавшиеся от собственного счастья, пили квас из жёлтой бочки у магазина и ели мороженое. А небо, ясное, тихое небо, отражалось в голубых глазах Максима, обещая вечную любовь и вечную беспечность.
Лобанов сбил ход её мыслей:
— Ты из-за Печерского сегодня такая? – он никогда не отличался чувством такта.
Нина словно очнулась от глубокого обморока. «Вот, действительно, Слон, — мысленно съязвила Нина. – Сначала увязался за мной, теперь ещё это…» Ей было очень жалко своих воспоминаний, так резко потревоженных бестактностью этого великана.
— Слушай, Слон! За что ты так ненавидишь Печерского? Может, он тебе дорогу где-то перешёл?
Слон молчал, опустив свою косматую голову в заячьей ушанке. Нина не отставала:
— Ну, Слоник, ну, сознайся! Может, он в детском саду у тебя соседку по кровати отбил? А?
Лёша Лобанов влюбился в Амелькину ещё в пятом классе, сразу после перехода в новую школу. Влюбился с первого взгляда и, как говорят, отчаянно и бесповоротно. В шестом он носил ей портфель, в восьмом посвящал стихи и прятал их под матрасом. Об этой удивительно верной любви знали все – и учащиеся, и учителя, и даже родители. Нина, конечно, тоже знала, хотя Лёша никогда никому не говорил о своих чувствах. Просто было трудно не заметить его неповоротливую фигуру, неизменно появляющуюся там, где находилась она. Этакий молчаливый Пьеро. Ради Амелькиной он не пошёл в ПТУ после девятого, хотя сделать это настойчиво советовали ему почти все учителя и одноклассники. Но Нина сказала: «Не люблю пролетариев!», и Слон остался получать полное среднее образование. Это её внимание он старался привлечь своими глупыми выходками на уроке. И всё ради того, чтобы услышать в свой адрес: «Слон, иди жуй травку и не мешай мученикам педагогики отрабатывать свой хлеб».
Любовь Лобанова никогда не вызывала у Нины даже элементарного тщеславия. Ей хватало мужского внимания и без молчаливого обожания этого «неандертальца», как называла его учительница биологии (и это было худшим её ругательством, потому что обозначало крайнюю степень деградации). Но сейчас Нине было просто необходимо услышать признание в любви, и она насела на Слона с удвоенной силой и иронией:
— Ну, почему ты всегда отмалчиваешься, Лёшенька? Может, Печерский сделал тебе что-то очень страшное, а ты оказался злопамятным и теперь точишь на него свой томагавк, а? Я хочу предотвратить кровопролитие.
— Нет, я незлопамятный, я просто злой и всё помню.
Нина удивилась столь неожиданному остроумию и засмеялась так, что Лобанов снова увидел её мелкие, ровненькие зубки.

Лена открыла дверь своим ключом. Запах маминого фирменного пирога с черничным вареньем заполнял каждый уголок их маленькой квартирки. Таисия Ивановна колдовала на кухне, негромко напевая свой любимый мотив из «Сказок Венского леса», и не слышала, как хлопнула входная дверь.
Лене нужно было выплакаться, а сделать это в присутствии мамы означало бы признать своё поражение. Поэтому она тихонько, на цыпочках, прошла в свою комнату, плотно закрыла за собой дверь и, уткнувшись лицом в подушку, разрыдалась, громко всхлипывая и по-детски шмыгая носом. С этим одиннадцатым классом нужно было что-то делать. Но что? Хороший совет могла бы дать мама, но гордость не позволяла Лене обратиться к ней за помощью.
Наплакавшись вдоволь, она немного успокоилась и подошла к окну. На улице шёл сильный снег. Крупные мохнатые снежинки удивительно правильной формы прилипали к оттаявшему оконному стеклу. Одна, наверное, самая красивая, остановила свой загадочный полёт напротив Лениных глаз — будто нарочно пыталась отвлечь девушку от невесёлых мыслей. Лена, как когда-то в детстве, принялась считать её лучики, чтобы загадать желание. И тут её осенило. Ну, конечно же, снег! В воскресенье в парке будет открытие снежного городка. Обещали большую культурную программу с карнавалом, ярмаркой и катанием с горок. Нужно будет пойти туда со своим классом! А там, в непринуждённой обстановке, ребята, наконец, поймут, что новая учительница им не враг. Лена даже несколько раз подпрыгнула на месте от переполнявшей её радости.
— Ты уже вернулась? Я не слышала, как ты вошла. — На пороге комнаты стояла мама, раскрасневшаяся от жара горячей духовки. – Вижу, первый рабочий день прошёл хорошо! Ты вся сияешь от счастья!
— Замечательно, мама! Просто чудесно!
— А почему глаза такие?
— Я немного устала.
— Ладно, пошли пить чай. Я специально для тебя пирог с черникой испекла.
«А для кого же еще, кроме меня? – подумала Лена, заходя в кухню. – Больше не для кого».

Лобанов ждал Нину у филармонии. Её родители, респектабельные и уверенные в себе люди, не разрешали дочери общаться с этим «дегенератом», поэтому он не мог вот так запросто зайти за ней домой. Лёша ждал уже лишних двадцать минут, но так как он забыл часы дома, то не мог понять – толи он пришёл раньше, толи Амелькина опять опаздывала. Лобанов грустно смотрел на арку шестнадцатиэтажки, из которой она должна была появиться, и уже подумывал уточнить у прохожего, который час, как услышал за спиной знакомый голос.
— Привет, одноклассник! Давно стоишь? – Нина почему-то появилась совсем с другой стороны.
— Да нет, только что подошёл.
— Значит, тоже опоздал?
— Я забыл дома свои куранты.
— Тогда давай поторопимся, а то не успеем к открытию. Кто быстрее?
Они побежали по тропинке парка наперегонки. Лёша нарочно стал отставать, чтобы доставить своей спутнице удовольствие от победы, но Нина быстро его раскусила:
— Ты мухлюешь, Слон! Это не честно. Ты же знаешь, что я люблю искренних людей. Таких, как Максим Печерский…
«Опять этот Печерский, — подумал Лобанов и крепко сжал кулаки в карманах куртки так, что вены на руках вздулись. – Попадётся он мне где-нибудь в тёмном переулке». Нине самой стало стыдно своих слов: «Ещё подумает, что я бегаю за Максимом».
На самом деле ей было все равно, что подумает про неё Леша — он не из болтливых – важно то, что она уже не может контролировать свои чувства. Так и объектом насмешек одноклассников стать не долго! «Знал бы Максим, какие мучения я терплю из-за него. — Нина глубоко вздохнула. – Может, стоит с ним поговорить. Может, даже сегодня…»
Нина искала нужные фразы для объяснения, но мысли беспорядочно извивались, как блестящий клубок тоненьких змеек, и никак не желали выстраиваться в буквы, в слова, в предложения. Получалась какая-то бессмыслица, вроде «любовь – морковь» или «ноготки коротки». На несколько минут Нина забыла, кто она, где она и с кем. Она просто парила в потоке невысказанных чувств и непрочувствованных мыслей, а потом вдруг резко начала падать вниз, в объятия тоненького юноши с льняными волосами. Каждой клеточкой кожи ощущала она своё падение. Резкий ветер бил в лицо, обжигал руки и ноги. Ветер справа, слева, везде. И тревога: вдруг он не поймает…
Прохожие на улице удивлённо поднимали брови и округляли глаза при виде красивой девушки в дорогущей норковой шубе и шапке из чёрно-бурой лисы, идущей под руку с исполинского роста неказистым юношей в потёртой, а местами даже зашитой, куртке из кожезаменителя. Слишком уж неправдоподобным казалось воплощение в их серую, будничную жизнь сказки об аленьком цветочке, черноокой купеческой дочери и косматом чудище с душой принца.

— Дурацкая затея – пойти с нами на горку, — Сашка Сомов равнодушно зевнул, прикрывая рот рукавицей. – Только нашей руссичке могло такое в голову прийти.
— Ну почему же? — Амелькина снова встала на сторону преподавателя. — Познакомимся поближе, узнаем, что от неё можно ожидать. Ведь нам ей выпускной экзамен сдавать, не забывай.
— А вот и она!
Лена бегом поднималась на возвышение при входе в снежный городок. Её старенькое, ещё школьное, пальтишко серым пятном выделялось на белом фоне сугробов. Уже издали она начала махать ребятам рукой. У самых ворот парка какой-то долговязый школьник нечаянно толкнул её в бок, да так сильно, что сбил с ног. Лена упала в снег, но не заплакала и не заругалась на неуклюжего подростка, как ожидали одиннадцатиклассники, а только звонко рассмеялась.
— Здравствуйте! Извините за опоздание! — Лена ещё смеялась, подходя к ребятам.
— Здравствуйте, — ученики поздоровались почти хором.
— Ничего, начальство не опаздывает…, — Лобанов снова надел на себя маску первого в классе хулигана, но, увидев недовольный взгляд Амелькиной, не закончил этот старый афоризм.
— А ну, айда кататься с горки, — задорно, совсем не по-учительски, крикнула Лена. – Кто последний?
Это сработало. Ребята всей гурьбой понеслись вверх по ледяным ступенькам, наступая на ноги и толкая друг друга. Но Лена всё же первая скрылась за краем верхней площадки и с пронзительным визгом полетела вниз по наклонной. На середине горы её догнали Сомов и Печерский.
— Эх, прокачу, Елена Александровна! — Сомов схватил Лену за рукав. – Посторони–и-и-ись!
— Одна Нина Амелькина осталась стоять на вершине горы – было как-то глупо кататься в заграничной норковой шубе. Она смотрела на раскрасневшееся, счастливое лицо Максима, бегущего обратно к ступеням, и слёзы предательски капала из её глаз, смешиваясь с крупными хлопьями январского снега.
— Ты почему не катаешься? – Максим стоял совсем рядом, Нина даже почувствовала его разгорячённое дыхание на своём лице.
— Да я … Я…, — она так растерялась от его столь неожиданной близости, что не сразу придумала разумное объяснение. В самом-то деле, ведь не скажет же она ему, что шубу пожалела. – Я не…
Нина не успела договорить – толпа одноклассников подхватила Максима и унесла вниз.
— Догон-я-я-яй! — крикнул он Нине уже откуда-то совсем издалека, и она вдруг снова почувствовала, как резкий ветер обдувает её тело со всех сторон и как она падает куда-то вниз без надежды на спасение.
Лена, наконец, достигла подножия горы. Она попыталась встать на ноги, но толпа катающихся снова сбила её с ног. Лена сильно ударилась затылком и почувствовала лёгкое головокружение. Ноги не слушались. Люди, взрослые и дети, толкали её со всех сторон, не давая найти точку опоры и подняться. Шея ныла нестерпимо. Лена беспомощно озиралась по сторонам в надежде отыскать знакомое лицо и попросить о помощи. Она так растерялась, что сразу не поняла, что протянутая к ней рука – и есть та самая помощь.
— Не сильно ушиблись? – Максим Печерский сметал варежкой снег с пальто учительницы.
— Не сильно, Максим. Спасибо, что спас…и…
— Мы Вас уже заждались. Пойдёмте смотреть снежные фигуры. Говорят, это что-то…
Фигуры, действительно, внушали уважение. Огромные снежные люди в национальных костюмах лишний раз напоминали о дружбе народов. Они сидели, стояли, даже лежали в величественных позах, и выражение их лиц говорило о том, что великая мудрость земли ими уже давно постигнута.
Конкурс снежных фигур среди мастеров разных национальностей должен был завершиться ещё в канун Нового года. Но снега в декабре выпало слишком мало, и его пришлось откуда-то привозить — это и задержало работу почти на месяц.
Помимо фигур людей, здесь были снежные животные и птицы, но их создатели в конкурсе не участвовали, хотя именно эти удивительные творения вызывали бурный восторг у ребятни и улыбку умиления у взрослых.
Двух — трехметровые исполины так плотно стояли рядом друг с другом, что протиснуться между ними мог только один человек.
— Ух, ты! Дух захватывает. — Ошеломлённый Лобанов высоко поднял вверх голову.
— Народ, да ведь это лабиринт! Давайте спрячемся, а потом будем искать друг друга, а? – предложил Сомов.
— Давай, — дружно откликнулось большинство голосов.
Одиннадцатиклассники пустились врассыпную.
— Кто потеряется, встречаемся у входа в городок, — только и успела крикнуть Лена вдогонку убегающим ученикам.
Ребята исчезли из виду, но Лена ещё долго слышала их удаляющиеся крики, ауканье и смех.
Нина заторопилась на голос Максима. Она бежала, падала, вставала и бежала снова. Она не могла позволить себе потерять любовь больше одного раза за день. Казалось, голос был совсем близко, и сердце Нины в тоске и тревоге стремилось на зов своего любимого. У громадной улыбающейся фигуры льва её догнал Лёша Лобанов.

Елена Александровна, ошеломлённая впечатлениями от прошедшего дня, никак не могла сосредоточиться на чём-то конкретном. Её мысли представляли собой сплошные многоточия. Она тихо брела мимо снежных людей, поворачивала вправо, влево, снова вправо и снова влево и пыталась понять, где находится. Вдруг одна чёткая мысль всё же смогла преодолеть преграду между небытием и реальностью и вмиг стала очевидным фактом: Лена заблудилась. Сначала эта мысль даже вызвала улыбку: почти как падчерица из пьесы Маршака, только ещё двенадцати месяцев не хватает для полного комплекта. Но потом Лена испугалась, стала аукать, звать учеников по именам, но никто не откликнулся. Уже начинало смеркаться, и она почувствовала, как мороз осторожно пощипывает щёки и руки и как окоченели ноги в холодных осенних сапожках. Равнодушные белые лица окруживших Лену скульптур уже не были столь прекрасными и добрыми – эти мужчины в казачьих шапках, женщины в русских сарафанах, дети в узбекских тюбетейках не боялись холода и одиночества. Лена подняла глаза к небу, сплошь усыпанному светящимися точками звёзд и планет, и сразу почувствовала головокружение. Оказалось, небо – это тоже высота, и его тоже можно бояться.
— Елена Александровна, с вами всё в порядке? – Максим легонько потряс учительницу за плечо. – Ну и напугали Вы нас!
— Всё хорошо, Максим. Я так рада тебя видеть.
— Да у Вас щёки совсем побелели… и нос тоже. Погрейте их тёплыми руками. А где Ваши рукавицы?
Рукавиц, правда, не было. Лена потеряла их ещё на горке.
— Эх, Вы! Сказал бы я, кто, не будь Вы моей учительницей. – Максим улыбнулся. – Дайте-ка, я сам погрею Ваши щёки.
Лена почему-то совсем не обиделась на его слова. Они были сказаны так просто и искренне, что обижаться было бы смешно. Тем более, это — правда. Максим аккуратно приложил свои руки к Лениному лицу, и она мгновенно почувствовала их тепло, вливающееся живительным потоком в её заледенелую душу.

— А вот и мы, — Елена Александровна устало улыбнулась столпившимся у входа в городок одиннадцатиклассникам. – Оказывается, потерять учителя не так уж и сложно!
— Мы волновались за Вас. — Нина Амелькина показала Максиму и учительнице свои первоклассные зубы.
— Не стоило так беспокоиться, — Лена немного смутилась от оказанного ей внимания. – Я бы и сама нашла дорогу.
— Ага, — Лобанов тихо усмехнулся. – Ближе к весне.
Почти все ребята жили недалеко от школы, поэтому все они отправились провожать друг друга. Дойдя до чьего-нибудь подъезда, одноклассники ещё долго не могли проститься, смеясь и вспоминая приключения прошедшего дня.
Нина Амелькина притворилась, что у неё болит нога и, прихрамывая, нарочно стала отставать. Лобанов не отходил от неё ни на шаг.
— Что с твоей ногой, Нина, — Елена Александровна первая, после Лёши, заметила, что Нина тянется в самом хвосте.
— Да ничего страшного. Похоже, вывихнула, когда бегала в лабиринте.
— Где ты живёшь?
— Возле филармонии.
— Это ведь совсем в другой стороне. Нужно, чтобы тебя кто-нибудь проводил.
Нина на это и рассчитывала. Она бросила умоляющий взгляд в сторону Максима – он проводит её до дома, и она, наконец, откроет ему свои чувства. Но Максим сразу понял, чего добивалась от него Нина, и не торопился отвечать на её немую мольбу. Слишком свежа ещё была рана. Кровь на невидимом, но ощутимом всеми нервами рубце до сих пор не запеклась и не почернела. События полугодовалой давности так и не стали для Максима «делами давно минувших дней». Нет. От чувства, того огромного, светлого чувства, которое он когда-то испытывал к Нине, осталось только воспоминание. Но вот обида продолжала жить, подобно хищному зверю, беспощадно вгрызаясь в живую плоть его сердечной мышцы.
Как сейчас помнил Максим чистенькую кухню в Нининой квартире, её сверкающие итальянским кафелем стены и пол, на который было боязно наступить, предварительно не сняв ботинки.
Мама Нины, невысокая, очень моложавая женщина в импортном домашнем халатике, волновалась и всё время пряталась за спину мужа. Отец же, наоборот, выглядел спокойным и уверенным в себе. И всё же волнение матери, её рассеянный, встревоженный взгляд куда более вызывали симпатию Максима, чем невозмутимая холодность отца.
— Максим, мы знаем о ваших с Ниной отношениях. — Его твердый, в меру громкий голос только подтверждал то, что это спокойствие не показное. – Они оказались серьёзнее, чем мы думали. Похоже, наша дочь, действительно, влюбилась в тебя, поэтому ты должен нас понять. Нина – наша единственная дочь, а ты и твои родители…
Но Максим ничего не понимал. Он беспомощно моргал глазами и быстро переводил взгляд с мужчины на женщину и с женщины снова на мужчину. Причём тут его родители?
В разговор вмешалась Нинина мама:
— Максим, прости нас! Когда-нибудь ты поймёшь, что нельзя было поступить иначе… Боже мой, что я говорю. Бедная моя Ниночка! Что с ней будет? Она совсем не знает жизни. Мы её так избаловали…
Ах, вот в чём дело! Единственная дочь. Максим словно прозрел от многолетней слепоты. Ну, конечно! Дочь состоятельных родителей с лицом, словно с обложки журнала мод. На что могли рассчитывать он и его бедные предки? На то, что Средние века давно стали частью всемирной истории? Нет, их закон действителен и по сей день. Он исчезнет только вместе с человечеством. Это только в сказке бедняк женится на прекрасной принцессе.
— Максим, ты ей не пара! – отец Нины наконец произнёс самые главные слова. С этого и нужно было начинать. К чему такое длинное предисловие? – Ты ведь сам это понимаешь. Вы должны расстаться сейчас, но так, чтобы Нина ничего не узнала о нашем разговоре. Договорились?
— Господи, она так избалована! Так избалована! – мама Нины тихонько всхлипывала.
— Успокойся! – приказал муж, и она вмиг замолчала. – Он всё понял.
«Успокойся, — приказал Максим своему сердцу, но оно было куда менее послушно. Сердце ныло, стонало, рвалось на части и требовало безумных поступков. Но разум всё же восторжествовал. Нина так ничего и не узнала.
— Я провожу тебя. Обопрись, — Лобанов преданно подставил Нине своё плечо.
— Нет. Я не…, — Нина поняла, что снова поиграла. – Я не так больна, чтобы не дойти сама.
Ребята дружно засмеялись.
— Спасибо, Лёша. Ты очень любезен, — пробубнила Нина без всякой любезности в голосе.
Зайдя за угол дома, где их никто не мог увидеть, Нина перестала хромать. Лобанова ей нечего было стесняться. Весь этот спектакль предназначался для другого человека.
— Что? Уже не болит? – спросил Лёша.
— Не болит. — Голос Нины звучал глухо и раздражённо.
— Понятно.
— Да что тебе понятно? — Нина почти кричала ему в лицо. – Что тебе понятно, дубина ты стоеросовая?
— Не кричи! Я не глухой.
— Что-о-о? Он не глухой! Зато тупой! Ну что ты ко мне привязался? Ненавижу тебя. Будь ты проклят. — У Нины начиналась истерика. Дробные, порывистые рыдания мешали говорить. Она со всей силы хлестала Лобанова по щекам, по плечам, била в грудь. – Будь ты проклят, придурок недоделанный! Ненавижу тебя! Ненавижу!
У Лёши помутилось в глазах. Ему вдруг показалось, что земля под ногами стала ватной и что он вот-вот потеряет равновесие. Лобанов схватил Нину за плечи и стал трясти, пытаясь таким образом привести её и себя в чувство.
— Нина, что с тобой? Нина, успокойся, пожалуйста!
Но Нина не могла успокоиться. Вся её жизнь трескалась по швам и разлеталась вдребезги.
— Нина, ну хочешь, я поговорю с ним?
— Ненавижу тебя! Ненавижу! – Нина словно не понимала его.
— Тогда я убью его.
Последние слова Лобанова обдали девушку ледяной волной. Крепко, как кошка в свою добычу, вцепилась она в рукав Лёшиной куртки.
— Не смей, слышишь?
— Я убью его!

Оказалось, что Елена Александровна и Максим жили дальше всех. Они вдвоём медленно брели по уже почти опустевшему проспекту. Лена чувствовала, что в душе юноши творится что-то неладное и что ей обязательно нужно с ним поговорить, но не могла придумать, с чего начать разговор.
Максим думал о Нине. Он уже в двадцатый раз в мельчайших подробностях прокручивал в памяти сцену разговора с её родителями.
— Максим, ты должен понять…
Что он должен был понять? Что девушка, которую он любил и которая любила его, теперь вдруг очутилась на самой вершине какой-то средневековой иерархии, до которой ему, сыну парикмахерши и водителя, никогда не дойти, не добежать, не дотянуться. Нина была совсем рядом, такая красивая и добрая. Её можно было взять за руку, заговорить с ней. Её можно было даже поцеловать. Но за её спиной теперь стоял высокий, всегда спокойный мужчина, маленькая, аккуратная женщина в коротком халатике и целый свод неписаных законов оборотного капитала.
— Елена Александровна, — Максим обратился к учительнице. – Помните, Вы рассказывали нам о том, что большинство классиков писали о любви.
— Конечно, помню, Максим. А что такое?
— Да так… — Максим на минуту задумался. – Вы, правда, думаете, что настоящая любовь может преодолеть все преграды?
Глаза Лены вспыхнули. Максим понял, что сейчас учительница начнёт петь дифирамбы истинному чувству, и отвернулся в сторону.
В первую минуту Лена, действительно, хотела поступить так, как требовала от неё педагогическое компетентность, то есть воздать хвалу всемогущей силе любви, но вдруг резко осеклась, не успев начать своего гимна. Лена вспомнила развод родителей и его причину. Вспомнила рассказы мамы и их общих с папой друзей о том, какая огромная любовь когда-то соединяла её родителей в единое целое. Любовь, от величины и силы которой порой было трудно дышать.
— Нет, Максим. В жизни для любви слишком много препятствий.
Максим вскинул на учительницу удивлённый взгляд. Какой маленькой и беспомощной была она в этот момент. В своём сереньком пальто Елена Александровна казалась девятиклассницей, или даже младше. Хрупкий нежный цветок в буйном саду акселерации.

Лобанов догнал Максима почти у самого подъезда его дома.
— Стой, — крикнул он, — Печерский, стой! Разговор есть.
Максим остановился.
— Зачем ты мучаешь Нину, сволочь? — Совиные глаза Лобанова налились кровью. — Ты разве не видишь, как она страдает?
Максим молчал. Что он мог ответить на подобное обвинение?
— Ведь ты её не любишь. Зачем тогда не отпускаешь?
— Я не держу её.
— Нет, держишь. Ты прекрасно знаешь, что держишь. Она страдает из-за тебя. Поговори с ней. Скажи, наконец, всю правду. Будь ты мужчиной хоть раз в жизни.
— Неужели ты не понимаешь, Лёша, что разговорами здесь не поможешь? Нужно время!
— Просто ты — трус! А трусы всегда умирают.
Лобанов всем своим огромным телом навалился на соперника и сбил его с ног. Максим не сопротивлялся. Он чувствовал, что заслуживал самого страшного наказания. Он хотел умереть. Лобанов бил куда попало – в лицо, в спину, в грудь. Казалось, он обезумел от ненависти. Максим молчал, он почти не чувствовал боли. Обида, давнишняя, злая обида, атрофировала в нем все другие чувства.
Лобанов остановился, только когда увидел бегущую к ним Нину. Она была без шапки и в расстёгнутой шубе.
— Прекратите! — Нина кинулась разнимать дерущихся. – Сейчас же прекратите! Я вызову милицию!
Леша грузно поднялся и стал оттряхивать брюки от снега. Максим остался лежать.
— Максим! — Нина опустилась перед ним на колени. – Максим, ты жив? Что ты сделал с ним, гад? Ты за это ответишь, слышишь?
Она достала из кармана носовой платок и вытерла с лица Максима кровь. Потом, немного помедлив, наклонилась и несколько раз порывисто поцеловала его в губы.

Елену Александровну разбудил телефонный звонок. В понедельник у неё не было уроков, поэтому она долго не могла понять, что это за странный звук мешает ей выспаться.
— Леночка, это ты? – По взволнованному голосу Ольги Олеговны Лена поняла, что случилось что-то серьёзное. – Приходи скорее. В одиннадцатом «А» ЧП.
— Сейчас буду, Ольга Олеговна.
По дороге в школу Лена пыталась представить себе, что могло случиться. Ни один из тех несчастных случаев, на которые хватало её воображения, не казался ей наиболее правдоподобным для её класса.
Занятая своими мыслями, Лена даже не заметила, что уже стучится в кабинет завуча.
— Заходите, Елена Александровна, — Ольга Олеговна была непривычно бледна. — Вот, полюбуйтесь на эту наскальную живопись.
Только когда завуч отошла к своему столу, Лена заметила сидящего в углу Максима. Понадобилось несколько секунд, чтобы она узнала его: губа разбита, нос опух, из-за фиолетового синяка правый глаз превратился в узенькую щёлочку.
— Господи, что случилось? — Лена медленно опустилась в кресло напротив.
— Молчит. — Ольга Олеговна с усмешкой подняла брови, отчего её лицо приобрело недоверчиво – нахальное выражение. – И класс молчит. Может, Вы, Елена Александровна, объясните, что всё-таки произошло вчера на горке. Ведь Вы были с ними.
Лена силилась вспомнить все подробности вчерашнего дня, но ничего не вызвало её подозрения. Ничего особенного не случилось.
— Не знаю. Все разошлись по домам. Максим проводил меня… — Лена не сводила глаз с лица своего ученика. Он отрешённо смотрел в одну точку в полу, словно речь шла не о нём, а о совершенно постороннем человеке.
— Замечательно! – Ольга Олеговна нервно развела руками. – Свидетелей нет. Никто ничего не знает. Как в плохом детективе.
Она тяжело села в своё кресло и погрузилась в раздумья. Наверное, мысли её были далеко не веселыми, потому что забавные морщинки вокруг глаз стали вдруг глубокими, грубыми бороздами. Перед Леной и Максимом сидела грузная, стареющая женщина, обременённая непосильными заботами.
Резкий звук телефона вывел всех из оцепенения — Ольгу Олеговну срочно вызывали на совещание в кабинет директрисы.
— Не уходите. Я скоро, — скомандовала она и оставила Лену наедине с Максимом.
Лена абсолютно растерялась. Ученик из её класса, избитый накануне вечером, с изуродованным лицом, сидел напротив неё и не хотел назвать имени своего обидчика. Если бы он не знал этого человека, то, наверняка, так бы и сказал: не знаю. Но он молчал, следовательно, знал.
— Почему ты молчишь? – спросила Лена. – Этот человек должен быть наказан. Посмотри, как он тебя отделал.
— Я не могу сказать, Елена Александровна. Это дело чести.
«Дело чести! — подумала Лена. – Ну, а как иначе? Тут, конечно, замешана девушка. Кто? Может, Нина Амелькина?» Елена Александровна даже не догадывалась, что в своём предположении она была далеко не оригинальна. Когда в одиннадцатой параллели случались драки, почти каждый учитель считал, что это из-за любви к Амелькиной. Слишком уж всем бросалась в глаза красота этой девушки. «Амелькина ушла вчера с Лобановым, — Лена продолжала цепочку своих рассуждений. – Ах, да! Любанов. Наверное, это он?»
— Максим, это случайно не Лёша Лобанов? – Лена взяла Максима за руку. Он не ответил, и Лена тут же пожалела о своей бестактности. Но что-то нужно было сделать…
— Максим, забудь, что я твоя учительница. Клянусь, я не проболтаюсь. Ты должен мне доверять, — голос Лены звучал взволнованно и неубедительно.
Максим только усмехнулся ей в ответ и высвободил свою руку. Лена правильно истолковала его усмешку: молоденькая, начинающая учительница хочет выделиться, зарекомендовать себя перед завучем и коллегами, показав им, как прекрасно умеет ладить с детьми, поэтому-то и стелится перед ним ковром, в друзья набивается. На что она, собственно, рассчитывает? На то, что ученик, одиннадцатиклассник, вдруг возьмёт и раскроет перед ней свою душу? Смешно. Может, в начальных классах это и сработало бы. Там малышей чуть приласкаешь, на колени посадишь – они и закивали головками, как цветки одуванчика, но тут… О каком таком доверии, простите, идёт речь? Уж не о доверии ли подростков к их учителям? Да здесь даже Ольге Олеговне не доверяют. Ольге Олеговне, которая всю свою жизнь работает в школе!
Но Лене нужно было именно это доверие. Необходимо, как воздух или свет. Без доверия школьника, сидящего сейчас напротив, она просто не смогла бы жить. Не то, что преподавать литературу.
И тут случилось нечто невероятное, фантастическое, из ряда вон выходящее – учительница заплакала. Учительница! Одна из той породы людей, которые не знают слёз и страданий и которых школьники за глаза называют «Железными Феликсами». И вдруг плачет, плачет на глазах у своего ученика! Несколько секунд Максим просто отказывался верить в реальность происходящего.
— Что с Вами, Елена Александровна? Вам плохо? – он осторожно подал учительнице свой носовой платок.
— Максим, неужели ты…ты не понимаешь? – Лена изо всех сил старалась, но никак не могла перестать плакать. — Ты должен мне верить. Должен…
Максим растерялся. Так это из-за него? Она плачет из-за него! Учительница плачет из-за него! Чувство жалости, вины, бесконечной благодарности и ещё какое-то новое для него чувство сжало сердце Максима.
— Успокойтесь, Елена Александровна. Я верю Вам. Просто я не могу сказать. Это не моя тайна, — Максим понимал, что говорит не то. Но что именно нужно было сказать в эту минуту, он не знал.
Худенькие плечи учительницы судорожно вздрагивали от рыданий. Максим вдруг испугался: а что, если сейчас сюда войдёт завуч и увидит, в каком она состоянии. Что с ней будет тогда? Максим нежно погладил Лену по голове. Он хотел успокоить её, но не мог найти подходящие для этого слова. Просто он был ещё слишком молод, чтобы знать, что слова нужны далеко не всегда.
Максим аккуратно обнял учительницу за плечи, как обнял бы свою маму, маленькую сестрёнку или давнюю подругу. Елена Александровна была сейчас для него чем-то средним между мамой, сестрой и другом. В любом случае, она нуждалась в его защите.

***

Празднование пятидесятилетия школы неожиданно перенесли с сентября на апрель. Намечался грандиозный банкет с обязательным присутствием членов гороно и городской администрации, поэтому меньше, чем за месяц школу необходимо было привести в божеский вид, или хотя бы создать видимость порядка. Основная ответственность легла на десятые, одиннадцатые классы, учителей и родителей. Снимать занятия в связи с уборкой школы не представлялось возможным – на носу выпускные экзамены, — поэтому учащихся в принудительном порядке заставляли оставаться после уроков до прихода второй смены, а также тратить на это выходные.
В школе стоял гул возмущения – никому не хотелось находиться в стенах родной школы больше положенного. Разгорались споры, велись дискуссии о правах человека, но несмотря ни на что другого, более дешёвого, выхода педсовет придумать не смог.
За одиннадцатым «А» закрепили кабинет литературы и спортивный зал. В классе нужно было вымыть панели и окна, стереть многолетнюю пыль со шкафов, стендов, портретов писателей и пересадить цветы из кастрюль и майонезных банок в горшки, недавно принесённые чьей-то заботливой родительницей. Этой работой занялись девочки. Мальчики же взяли на себя спортзал – здесь, помимо уборки, можно было ещё и хорошо размять мышцы.
Целыми днями Елена Александровна бегала с этажа на этаж, поэтому если вдруг учительница была кому-то срочно нужна, то застать её на одном месте было крайне не просто.
Она помогала мальчикам переносить маты на склад спортинвентаря (несмотря на все их протесты), когда в зал заглянула Амелькина.
— Нельзя женщинам поднимать такие тяжести, — сказала она Елене Александровне. – Это чревато серьёзными последствиями. Там можно и …
— А почему ты не на рабочем месте, принцесса? – резко перебил её Сашка Сомов. Он помогал Максиму снимать волейбольную сетку.
— А мы уже закончили. Я пошла вылить грязную воду. – Нина жестом указала на оставленное ею у входа цинковое ведро и виновато взглянула на Максима. – Осталось только цветы полить, да закрыть кабинет.
— И что? – не сдавался Сомов.
— А то, что нам нужна мужская помощь. Окна-то высоченные. Я не достаю.
Елена Александровна уложила баскетбольные мячи на специальную подставку, попросила Максима помочь Нине вынести ведро, а сама пошла в кабинет.
Девушки уже убежали в столовую на обед, дополнительно организованный специально для них по распоряжению директрисы, оставив дверь классной комнаты нараспашку – заходи, кто хочет, и бери, что нравится. По-хорошему Лене нужно было бы сделать им серьёзный выговор (ведь сто раз предупреждала), но она не умела быть достаточно строгой со своим классом. Стоило им только изобразить глубокое раскаяние и пропеть плаксивым голосом: «Елена Александровна, миленькая, простите нас, пожалуйста! Мы больше так не будем. Никогда — никогда. Честно!», как сердце Лены тут же смягчалось и готово было простить им всё что угодно. Поэтому и эта безрассудная выходка одинадцатиклассниц, скорее всего, тоже останется безнаказанной.
Лена вскарабкалась на стул у окна, чтобы налить воды в подвешенные за карниз горшки с традесканциями, но это было не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Здание, в котором теперь находилось школа, когда-то было домом политпросвещения и, как полагалось всем административным сооружениям, имело просторные кабинеты, высокие потолки и огромные окна. К тому же боязнь высоты сразу дала о себе знать, стоило Лене только краем глаза взглянуть на проходившего под окном человека.
— Давайте я Вам помогу. – Максим поставил пустое ведро в угол. В джинсах, обляпанных засохшими пятнами коричневой половой краски, и застиранной футболке он был похож на строителя из американского кино, которое так часто в последнее время крутили по телевизору. Только каски не хватало. – Я выше Вас ростом.
— Может, лучше я? Не мужское это дело — цветы поливать. – Нина появилась в дверях класса, жеманно улыбнулась и кокетливо повела глазами.
— В таком наряде, как у тебя, на дискотеку ходить, а не по окнам лазать. – Максим с усмешкой окинул взглядом Нинины обтягивающие джинсовые бриджи и светлую рубашку из той же, только более мягкой, ткани.
— Извини, другого нет. – Нину его слова сильно обидели. Она отвернулась, сделав вид, что любуется стоящими на окне фиалками.
Лена решила разрядить всё более накаляющуюся атмосферу:
— Нина, ты, наверное, ещё не обедала. Сходи, пока в столовой не начали накрывать для второй смены.
Нина и сама поняла, что сейчас ей лучше уйти. Постояв ещё минуту и не придумав подходящего предлога, чтобы не исчезать так сразу, она пошла в буфет.
Максим поставил стул на парту и, взобравшись на это сооружение, стал поливать традесканции. Лена набирала воду в лейку и аккуратно подавала её Максиму. Для этого она разувалась и, зажмурившись, чтобы не смотреть в окно, вскарабкивалась на стол.
— Почему Вы жмуритесь? Так смешно…, — спросил Максим.
— Я боюсь высоты.
— Как это?
— Голова кружится, когда смотрю вниз.
— Я не знал, что такое бывает.
— А я слышала про такую болезнь. Вернее читала. В журнале «Здоровье», кажется, — Нина снова появилась в кабинете. – Пойдёмте, мальчишки в спортзале ждут дальнейших указаний.
Максим и Лена стали спускаться на пол, осторожно поддерживая друг друга.
— Нужно ещё полить фиалки. – Лена аккуратно пощупала землю в горшках с цветами. – Совсем сухая.
— Вы любите фиалки? – спросила Нина у учительницы.
— Да. Они цветут почти круглый год. Вот и сейчас зацветают. А ты не любишь?
— Нет! – Нина сделала презрительную гримасу. — Мне кажется, что это цветы для бедных людей. Я больше люблю розы, герберы или орхидеи. Из них делают шикарные букеты. – Нина покосилась на Максима. Она явно хотела произвести впечатление. – А из простых цветов я больше люблю ноготки…
Максим сделал вид, что не слышал её последних слов.
— Из фиалок тоже получаются красивые букетики. Раньше дамы прикалывали их к своим шляпкам… — Лена бережно отрывала засохшие листья.
— Не хотела бы я получить от своего кавалера фиалки вместо роз. – Нина продолжала буравить Максима глазами. Это уже начинало его раздражать.
— Ты во мне дырку сделаешь, — тихо, чтобы не слышала учительница, сказал он Амелькиной. Потом наклонился к подоконнику, быстро сорвал несколько нежных, бархатистых цветков и протянул их Лене. Нина оторопело выпучила на него свои и без того огромные глаза.
— Это Вам, Елена Александровна…
— Знаешь, Максим, я могла бы сильно на тебя поругаться. Эти фиалки – казённое имущество… Но я не буду… Потому что никто никогда не дарил мне цветы. – Уставшее лицо Лены озарилось каким-то дивным внутренним светом, отчего стало необыкновенно одухотворенным. «А ведь она красавица!», — подумал Максим и удивился тому, что никогда раньше не замечал этого. А потом удивился своим мыслям.
— Даже на первом свидании? – спросила Нина только для того, чтобы что-нибудь спросить.
Лена хорошо помнила своё первое свидание. Это было уже после школы, на первом курсе института. Студент факультета физической культуры, капитан баскетбольной команды, старше её на три года. Как говорится, косая сажень в плечах.
— Что, киса, пойдёшь со мной на свидание? Или, по-твоему, я хуже какого-нибудь там Достоевского?
«Куда тебе до Достоевского», — подумала Лена, но на свидание всё-таки пошла.
Вместо предполагаемых кино или кафе он повёл Лену на баскетбольный матч. Играли какие-то местные команды, она даже не запомнила их названия. В спортзале было так шумно и душно, что у Лены ужасно разболелась голова, и зарябило в глазах. Виски и ушные перепонки просто лопались от беспрерывного вопля болельщиков. После игры Семён (так его звали) повёл Лену в какую-то захудалую забегаловку, чтобы отметить победу любимой команды, и так там набрался, что бедной Лене пришлось самой тащить этого спортсмена до дома. Тут уж не до цветов.
— Даже на первом свидании, — ответила она Нине и, грустно улыбнувшись, понюхала букет. Фиалки пахли мокрой землёй.

В спортивном зале одиннадцатиклассники играли в баскетбол. Они шумно спорили из-за счёта, грозясь отправить судью на мыло. Громче всех возмущался Сашка Сомов, он был тем самым злополучным судьёй.
Не играл только Лёша Лобанов. Никто не хотел брать его в команду, потому что из-за своей неповоротливости, Лёша постоянно наступал кому-нибудь на ногу. Увидев входящую Нину, он машинально поднялся ей навстречу. Нина даже не посмотрела в его сторону. Лобанов растерянно потоптался на месте, не зная, куда деть свои огромные лапищи, и грузно опустился обратно на скамейку.
— Спортсмены, вы обедали? – Только услышав голос Лены, ребята заметили вошедших. – Столовая уже закрылась. Там накрывают для малышей.
— Мы забыли, Елена Александровна. – Сашка Сомов обрадовался возможности отвлечь одноклассников от спора – его развязка не предвещала для него ничего хорошего. – Но мы сейчас скинемся, кто, сколько может, и купим себе плюшек и кефиру. – Он быстро схватил чью-то лежащую на скамейке кепку и, изобразив трагическое лицо, плаксивым голосом обратился к остальным. – Подайте нищему актёру, господа хорошие, да воздастся вам на небесах.
Народ дружно засмеялся.
— А может, возьмём что-нибудь покрепче кефира? – Денис Голенев, обалдуй и второгодник, подбоченился с нахальным видом. – А, Елена Александровна? – Максим тихо толкнул его в бок и угрожающе прошептал в самое ухо: «Думай, что говоришь!»
— Нельзя, — коротко отрезала Лена. – Нос не дорос. – Она загадочно улыбнулась и повернулась к ученикам спиной. Подняв с пола мяч, Лена выбрала нужную точку на поле, мысленно прицелилась и кинула его в кольцо. Мяч гулко ударился в угол белого квадрата на щите и, замерев на секунду у края, нырнул в кольцо и застрял в сетке.
Одиннадцатиклассники ошеломлённо раскрыли рты.
— Вот это удар! – выдохнул Сомов. – Этому Вас в пединституте научили?
— А как же! – усмехнулась Лена, снова вспомнив баскетболиста Семёна со спортфака и своё с ним неудачно свидание. – Снабдили полной экипировкой.
— А можете на спор?
— На что спорим?
— На … на принцип.
— Согласна.
— У нас лучше всех Печерский бросает. – Сомов кинул мяч Максиму.
— Да не я ведь спорил. – Максим не хотел участвовать в этой затее – слишком нечестным казался ему спор с учительницей литературы.
Но Лена согласилась:
— Хорошо, пусть будет Печерский. – «Какая разница, кому проигрывать», безнадёжно подумала она. – Трёхочковый – моё условие!
Максим без особого энтузиазма встал в трёхочковую зону. Он постучал мячом об пол, потом посмотрел на щит, словно высчитывал траекторию полёта, и бросил. Мяч попал точно в кольцо. Нина Амелькина громко зааплодировала.
Настала Ленина очередь. Она взяла мяч и встала на место Максима. От волнения у неё дрожали руки. Лена посмотрела вперёд, потом зажмурилась и кинула. Мяч ударился о щит и, медленно сделав два круга по краю кольца, попал в цель.
— Дальше бросать нет смысла, — произнёс Максим. – Всё и так ясно!
Мальчишки не сразу пришли в себя.
— А ну, качай учительницу, — громко крикнул Сашка Сомов, и одиннадцатиклассники мгновенно окружили Елену Александровну.
— Ну что вы? Не надо – я боюсь высоты…
Лене не дали даже договорить. Ученики быстро подняли её на руки и подкинули вверх, потом аккуратно, как в гамак, поймали и бережно поставили на пол. От неожиданного полёта к потолку и переполняемых душу впечатлений Лена не сразу ощутила земную твердь под ногами и, как пьяная, закачалась из стороны в сторону. Максим поддержал её сзади, и когда одноклассники расступились, тихонько посадил на скамейку и прислонил спиной к холодной стене. Он осторожно взял Ленину руку и незаметно ни для кого, даже для самой Лены, пожал её.
Нина и Лёша Лобанов наблюдали за происходящим, сидя на скамейке у окон.
— Всё внимание теперь учительнице. Теперь она — герой дня! – Лобанов искоса посмотрел на Нину. Казалось, она не слышала его слов. – Все теперь её превозносить будут. Особенно Печерский… – Лобанов не унимался. После того случая с Максимом, Нина почти перестала с ним разговаривать, и это его сильно бесило. – Вот увидишь, он ещё ей записки любовные писать будет… Может, они даже поженятся…
— Какой ты мерзкий, Слон! Мне даже находиться рядом с тобой неприятно – боюсь заразиться твоей мерзостью. – Нина резко встала и пошла к выходу.
— Правда редко бывает сладкой! – крикнул ей вслед разозлённый Лобанов.

Перед выпускными экзаменами в одиннадцатых классах по всем учебным дисциплинам прошли контрольные срезы. Русский язык и литература не были исключением: по русскому писали диктант, по литературе – сочинение.
Текст диктанта и темы сочинений Лена выбрала сама. Всего тем предлагалось пять: четыре по произведениям, которые проходили за последние два года, пятая – свободная: «Тема любви в русской литературе». Лена решила не ограничивать последнюю тему хронологическими рамками, чтобы дать простор мыслям и чувствам учащихся.
Сочинение писали два урока. На первом Елена Александровна настроила класс на работу и села проверять тетради с диктантом. Проверка шла быстро и без особых усилий со стороны учителя – текст ребята знали хорошо, несколько раз перечитывали его в классе и дома, и теперь проверять его было сплошным удовольствием. Лена специально дала им знакомый, хоть и очень непростой, отрывок из «Войны и мира» с условным названием «Встреча Андрея Болконского с дубом», чтобы заодно проверить их начитанность, зрительную память и подготовку к выпускному сочинению. Отрицательных результатов было всего пять, среди них — работы Лобанова и Нины Амелькиной. От Лёши она ничего другого и не ожидала, но вот Нина удивила. Она всегда успешно училась, была твёрдой хорошисткой, но в последнее время почему-то стала числиться в отстающих. Что происходило в душе этой девушки, Лена не знала. Догадки, конечно, были, но только на уровне слухов и досужих домыслов, которые ещё нужно было доказать.
— Тише, ребята. – Лена подняла глаза от журнала. – Давайте-ка работать молча.
В конце первого урока Максим Печерский положил свою тетрадь на учительский стол.
— Ты уже закончил? – удивилась Лена. Максим робко кивнул ей в ответ. – Хорошо. Тогда я сейчас проверю и, если что не так, ты перепишешь. Договорились?
— Нет, Елена Александровна, проверьте лучше дома. Я … я … — Максим немного помолчал. – Хотя, если хотите, можете и сейчас.
Прозвенел звонок на перемену, и все нехотя стали выходить из класса. Елена Александровна попросила Голенева открыть форточки, потом прикрыла дверь кабинета и пошла в учительскую.
Там было шумно и пахло духами. Учительницы подкрашивали перед зеркалом губы и делились последними новостями. Лена решила полить цветы и набрала воды в лейку. Она обратила внимание на занимавший всех разговор, только когда услышала фамилию Нины. Лена удивилась, словно кто-то нарочно прочёл её мысли, потому что именно о Нине она думала в тот момент.
— Не знаю, что делать с Амелькиной. – Учительница физики театрально развела руками. Она любила эффектные жесты. – Совсем учиться не хочет девочка! Может, это …
— …безответная любовь, — подсказала ей географичка, удивительно неприятная Лене своей привычкой совать нос в чужие дела.
— Не знаю, из-за кого могла бы страдать такая красавица! – Учительница физики приняла трагическую позу.
— В прошлом году она дружила с Печерским. – Географичка кокетливо поправила свои накладные локоны, хотя кокетничать, собственно, было не перед кем – единственный учитель-мужчина в школе, физкультурник, ещё в пятницу ушёл с начальными классами в поход.
— Кажется, это было у них несерьёзно…
Прозвенел звонок, и Лена, так и не дослушав разговор до конца, вернулась в класс. Ученики уже расселись по своим партам и вновь принялись за сочинения. Лена посмотрела в окно. На улице стояла солнечная, безветренная погода. Каждая травинка, кустик и цветок налились таинственным нектаром жизни и заворожено замерли в ожидании прихода лета. Звонкий голос Юры Шатунова бился в оконное стекло, призывая всех посочувствовать замерзающим на снегу белым розам. Это песня о зиме и о людском равнодушии вдруг начала раздражать Лену своим несоответствием времени года и тем, что будила в ней непонятную тревогу.
Учительница громко вздохнула, повернулась к классу и встретилась глазами с Максимом. Он смотрел на неё в упор и, казалось, совсем не торопился отводить взгляд. «Глаза, как у Сергия Радонежского», — в который раз подумала Лена и вдруг вспомнила разговор в учительской и то, что Максимова тетрадь с сочинением уже давно лежит у неё на столе. «Максим, Максим, почему мы так часто мучаем именно тех, кого больше всего любим», — мысленно произнесла она и открыла тетрадь на нужной странице.
Лена читала:
Пятнадцатое мая.
Сочинение — признание на тему «Тема любви в русской литературе».

Елена Александровна, Вы так часто рассказывали нам о том, что писали о любви великие, как они понимали это чувство и о том, довелось ли им самим его испытать, что я почти поверил Вам. И это неудивительно — Вы говорили так убедительно, словно точно знали, знали наверняка, что именно так оно и было.
И всё-таки я поверил Вам только наполовину. Вы вспоминали Онегина, а я смотрел на Вас и думал: что мог знать о таком удивительном чувстве, как любовь, этот уже немолодой столичный франт, пресытившийся женским вниманием и скучающий в обществе Татьяны? Что он мог знать о любви, этот Ваш Онегин? Что он мог знать о том, какое потрясающее чувство испытываю я, когда вижу солнечного зайчика, играющего в Ваших ресницах. Вы поворачиваетесь лицом к окну и опускаете глаза, а я замираю от волнения и от мучительного сознания того, что возможно никогда не смогу поцеловать Вас.
Простите, Елена Александровна, если моё признание оскорбило Вас. Я знаю, что Вы оставите меня после уроков и будете отсчитывать за это письмо, потому что так требует от Вас педагогический долг. Я прекрасно знаю об этом. Я уверен, что чувство долга Татьяны Лариной всего лишь каприз петербургской дамы по сравнению с тем долгом, который учитель обязан выполнять перед своими учениками. Но я знаю и другое. Я знаю, что Вы верите мне, как я когда-то поверил Вам.
Наверное, учительницам часто приходится слышать признания в любви от своих учеников, и они считают их только шуткой. Но Вы-то, Елена Александровна, понимаете, что это далеко не так! Шутка ли, я полюбил Цветаеву!

Лена перечитала письмо трижды. Жёлтая, в полиэтиленовой обложке тетрадь жгла её пальцы, словно раскалённая конфорка. Лена взглянула на часы – до звонка оставалось пятнадцать минут. Максим прав – она должна оставить его после урока. Это ведь не хиханьки-хаханьки! В институте предупреждали о возможности подобной ситуации. Говорили, что нужно душить такую любовь в зародыше. Но что сказать ему? Что она могла сказать ему? Человеку, который полюбил! (В том, что это, действительно, любовь, Лена не сомневалась). Говорить о долге глупо. Сказать, что это всё пройдёт, она не имела права. Да это и не поможет.
Зазвенел звонок. Лена попросила Нину собрать тетради. Ученики стали быстро складывать свои вещи в сумки и выходить из класса. Нужно было на что-то решиться. Медлить не имело смысла.
— Максим, задержись на минуту. Нам нужно поговорить.
Когда они остались наедине, Максим сел на первую парту напротив учительского стола и посмотрел на Елену Александровну. Оба молчали. Такому человеку, как Лена — человеку, который никогда не любил – было очень непросто говорить с тем, кто уже успел испытать это чувство. Все её увлечения в школе, в институте заканчивались ничем и забывались быстрее, чем ожидалось. Свободная от любви, Лена шла по жизни легко и особо не размышляла над её смыслом. У неё была мечта – стать учителем, а об остальном за постоянной борьбой и непониманием она подумать ещё не успела! Лена читала книги о любви, а потом рассказывала о них своим ученикам с таким же увлечением, с каким рассказывала бы о династии английских королей или о цветах. Нет, Лена, конечно, верила в настоящую любовь и ждала её прихода, но когда та, наконец, пришла, Лена оказалась абсолютно неподготовленной.
— Лена… – Максим наклонился над разделяющими их партой и столом и взял учительницу за руку. – Лена, Вы…
— Нет, Максим. – Лена высвободила свою руку. – Я не … Я не знаю… — Она резко поднялась и прошлась взад-вперед по классу. – Вот что! Выдерни дома этот лист из тетради и напиши новое сочинение.
— Это всё?
— А чего ещё ты ждал?
— Не этого…
Лена остановилась у окна. Чтобы унять дрожь в теле, она сложила руки крестом на груди. Максим помедлил ещё немного, потом взял со стола свою тетрадь и, вырвав из неё признание, бросил лист на учительский стол. Когда за ним захлопнулась дверь, Лена опустилась на стул и заплакала. Только слёзы на этот раз почему-то не принесли ей желанного облегчения.
В коридоре Максима ждала Нина.
— Что она сказала тебе? – Девушка кинулась ему навстречу.
— Ты подслушивала?
— Конечно, нет. – Нина испугалась резкого тона, с которым Максим произнёс свой вопрос.
— Она просила переписать сочинение…

Вскоре о любви Максима к учительнице литературы узнала вся одиннадцатая параллель. Мальчишки понимающе смотрели Елене Александровне вслед, а девушки только морщили носы: какой у Печерского, оказывается, дурной вкус.
Лена старалась не обращать на них внимания. Начиналась пора экзаменов, и у неё были дела поважнее, чем разбираться со школьными сплетнями. Как показало последнее сочинение, одиннадцатиклассники совсем не научились мыслить самостоятельно – всё какие-то избитые фразы да затасканные истины. Кроме того, Лену волновали Нина и Максим. Первая училась из рук вон плохо, а Печерский и вовсе перестал ходить на её уроки после последнего разговора. Лена несколько раз пыталась звонить ему домой, но он всегда сам брал трубку и, услышав голос учительницы, одинаково отвечал на её просьбы подумать о своём будущем: «Какое будущее, Елена Александровна? Моё будущее – это Вы. Без Вас у меня нет будущего».
Лена не знала, что делать. Мысли о Максиме, осознание собственной вины и ещё какое–то непонятное чувство, слишком нежное, чтобы спутать его с обычным тщеславием привлекательной женщины, отвлекали её от работы и от домашних дел.
— Что с тобой, Леночка? Ты какая-то рассеянная, — спросила дочь Таисия Ивановна после того, как та разбила третью по счёту чашку. – Ты не заболела?
— Просто экзамены, мама. Очень устаю на работе.
Таисия Ивановна положила свои большие, тёплые, со вздувшимися венами руки дочери на плечи, аккуратно привлекла к себе на грудь её русую головку и нежно поцеловала в пробор. С щемящей болью и тоской ощущала она то, что дочь неизбежно отдаляется от неё и всё больше замыкается в себе, не желая ни говорить с матерью, ни спрашивать её совета. Лена жила собственной жизнью, в собственном мире чувств и поступков, куда Таисии Ивановне хода не было. Трещина, образовавшаяся между ними в первый же миг Лениного неповиновения, за эти полгода выросла в непреодолимую пропасть.

Возвращаясь домой из магазина, Максим достал из почтового ящика конверт без подписи. Только адресат указан. Впрочем, подпись была и необязательна – Максим сразу узнал почерк, такой же красивый, как и его обладательница.
Письмо (точнее это была небольшая записка) было обильно спрыснуто дорогими французскими духами. «Не может без показухи», — подумал Максим и начал читать:

Максим!
Я все знаю про тебя и про руссичку (Нина специально употребила именно это слово, чтобы хоть как-то унизить соперницу). Впрочем, о твоей глупости знают уже почти все! Нам обязательно нужно поговорить. Встретимся на нашем старом месте в парке (надеюсь, ты его ещё помнишь) завтра в два часа.

Нина А.

P. S. Если ты вздумаешь не прийти, я всё расскажу завучу, и твою дорогую Леночку взашей попрут с работы.

Записка была написана очень аккуратно. Видно, что каждое слово в ней продумано и взвешено. В конверте было ещё что-то, чего Максим не заметил сразу. Он заглянул вовнутрь – сухие цветки ноготков. Нина помнила о том, о чем он давно уже успел забыть.

— Привет! – Нина поднялась со скамейки навстречу Максиму.
— Привет! Зачем звала?
— Какой ты грубый!
— А ты ждала нежностей?
— В общем-то, нет… Сядем?
Они сели. Та же скамейка, та же клумба с ноготками, даже дворник тот же, могучий бородач.
— Помнишь всё-таки наше место?
— Ты что вечер встреч решила устроить?
— Я только хотела поговорить…
— Говори.
— Да хватит хамить, в конце-то концов!
Максим промолчал ей в ответ. Он ждал.
— Я хотела спросить, что ты намерен делать. — Нина поняла, что по собственному разумению Максим ничего ей не расскажет, поэтому решила сама перейти прямо к вопросу, волновавшему её все эти дни.
— С чем?
— Не с чем, а с кем! С Еленой Александровной, конечно! И не притворяйся простачком!
— Я, кажется, тебе в друзья не набивался, чтобы совета теперь спрашивать! Прости, пожалуйста, но это наше с ней личное дело.
— Ах, «наше с ней личное дело»! Не забывай, что она твой учитель, а это — дело общественное!
— Общественное, но не твоё!
— Максим, давай по-хорошему. — Нине не хотелось с ним ругаться, хотя жестокая обида в её душе уже готова была превратить парк в поле битвы. – Это моё дело! Неужели ты не понимаешь? Я пригласила тебя на наше место, прислала тебе ноготки! Те самые, которые ты…
— Нина, прошёл почти год. – Максим взглянул ей в лицо.
— Но мои чувства к тебе совсем не изменились! – Нина упрямо отказывалась верить в происходящее.
— А мои исчезли совсем… — Максим отвернулся, чтобы не видеть её слёз. Он был уверен, что Нина заплачет. У девчонок всегда глаза на мокром месте. – Прости.
— Но почему ты сразу мне ничего не сказал? – Нина не заплакала.
— Нина, мы давно расстались. Я ушёл. Какие тебе ещё нужны доказательства?
— Ты что, правда, любишь её?
— Правда, люблю.
— Сильнее, чем любил меня? – Нина пыталась заставить себя хотя бы слегка всплакнуть, но слёзы никак не хотели капать. Они скопились где-то в горле и застряли, как громадный ком земли застревает иногда в поливальном шланге. Громадный ком слёз.
— Ты, действительно, хочешь об этом знать?
— Нет.
Максим поднялся и медленно пошёл к выходу из парка.
— Но ведь она некрасивая! – Нина попыталась привести последний довод, хотя и сама прекрасно понимала, насколько он жалок.
— Для меня самая красивая на свете, — весело крикнул ей Максим, остановившись уже у самых ворот. – Извини за избитое выражение.

Лена решила, что на выпускной бал она не пойдёт. Не было подходящего платья, да и настроение далеко не праздничное. Вчера Ольга Олеговна попросила её зайти к себе. «Что ж Вы, милая, с одиннадцатиклассниками заигрываете? Записочки с признаниями от них получаете, спорите с ними…» — Когда Ольга Олеговна сердилась, она всегда обращалась к коллегам на «Вы». Лена пыталась разгадать, кто это из одиннадцатого «А» мог рассказать о её поведении завучу. «…цветочки они Вам дарят…, — продолжала Ольга Олеговна. – Нельзя этого позволять, Елена Александровна. Вы ещё не понимаете, чем это может закончиться. И для Вас и для него». «Амелькина! – Лену осенило. – Только она знала про фиалки. Маленькая месть с далеко идущими последствиями. Эта девочка знает, как сделать жизнь невыносимой».
Лена поднялась в свой кабинет. Нужно было привести его в порядок – подобрать с пола бумажки и потерянные ручки, подмести и полить цветы, чтобы в новом учебном году вернуться в чистый и уютный класс.
Лена решила начать с цветов. Это занятие всегда придавало ей бодрости. Она составила все горшки на первую парту – так быстрее было поливать, забегая сюда во время отпуска – и взяла в руки лейку.
Стук в дверь отвлёк её от фикуса. Лена открыла.
— Здравствуйте, Елена Александровна. – Нина Амелькина бесцеремонно заглядывала учительнице через плечо. – Вы здесь одна?
— Ты кого-то потеряла?
— Нет … то есть да. Можно войти?
Лена жестом пригласила её в класс. Нина влетела, словно ураган. Она быстро прошлась вдоль парт и остановилась возле большого настенного зеркала. От самых ворот парка Нина следила за Максимом, но на перекрёстке возле филармонии было такое жуткое движение, что она упустила его из виду. Впрочем, Нина и так догадалась, что тот пошёл в школу, к ней. А куда же ещё? Теперь Нина поняла, что допустила ошибку.
Лена набрала в раковине воду и вернулась к растениям.
— Жалко, Елена Александровна, что Вас не будет на выпускном. – Нина поправляла перед зеркалом причёску.
— Почему же? – отозвалась Лена.
— Вы не увидите моего нового платья! Оно просто потрясное! Папа специально из Турции привёз. – Нина крутилась перед зеркалом так, словно это удивительное платье было сейчас на ней. – Розовый атлас, на поясе розочки.
Лена пыталась понять, почему эта девушка ей так неприятна. Да, возможно, это именно она пожаловалась завучу. Но ведь это ещё точно неизвестно. Нина просто могла рассказать кому-нибудь про цветы, а тот человек пошёл к … и прочая, и прочая. Это вовсе не повод для подобной антипатии, тем более, что Лена всегда объективно судила о людях.
— Да, очень жалко, — задумчиво повторила Нина. – Ну, я пойду, Елена Александровна?
Не успела Нина ещё закрыть за собой дверь, как Лена уже точно знала, что на выпускной она пойдёт обязательно. А платье можно взять и у подруги.
Максим подождал в раздевалке, пока Нина не вышла из школы, и поднялся в кабинет литературы.

К выпускному балу школьная столовая преобразилась: со стен исчезли надоевшие всем за столько лет плакаты с надписями типа: «Берегите хлеб!» или «Когда я ем, я глух и нем!». На их месте красовались яркие гирлянды из воздушных шаров, цветной бумаги и карикатурные рисунки со сценками из школьной жизни. Столы были поставлены четырёхугольником, на одной из сторон которого расположились учителя. Нарядные одиннадцатиклассницы, похожие на хрупкие весенние цветы, помогали поварам накрывать на столы. Их улыбки задорно вспыхивали удивительными искрами счастья и молодости.
Елена Александровна осторожно протискивалась сквозь толпу, стараясь не наступить кому-нибудь на ногу и никого не толкнуть. Она надеялась, что суматоха последних приготовлений позволит ей незаметно занять своё место за учительским столом. Но укрыться от глаз выпускников было не так просто: одиннадцатый «А» вмиг окружил её сплошным кольцом. Ученики крепко жали учительнице руку, целовали и благодарили за терпение, понимание и любовь. Впервые за последние дни Лена увидела класс в полном составе. Не хватало только Максима.
— Вы всё-таки пришли, Елена Александровна. — Голос Нины, как показалось учительнице, был очень грустным. – Мы уже и не ждали.
— Да, Нина, мне очень хотелось оценить твоё новое платье. Оно, действительно, очень красивое и очень тебе идёт.
В этот момент директриса в микрофон попросила всех занять свои места. Лена кивнула Нине и, наконец, добралась до стола учителей. Отсюда был виден весь зал. Лена взволнованно озиралась по сторонам в надежде отыскать взглядом Максима и успокоилась, только когда встретилась с ним глазами.
Начиналась торжественная часть. Ольга Олеговна в чёрном блестящем платье, несмотря на строгий вид, казалась очень помолодевшей и похорошевшей. Она вручала выпускникам аттестаты, крепко жала им руки и для каждого находила какие-то особенные добрые слова и пожелания. Поздравления, взаимная благодарность и тосты сыпались со всех сторон. В целом, торжественная часть продолжалась около часа – не слишком долго, чтобы успеть надоесть, и не слишком быстро, чтобы не высказаться всем желающим. После этого завуч предложила продолжить за ужином. Одиннадцатиклассники в охотку ели первое и запивали его холодной газировкой, едва успевая произносить тосты. У учителей на столах стояло шампанское.
Наконец, заиграл вальс, и несколько юных пар закружилось на специально оборудованной в центре зала танцплощадке. Сашка Сомов, стройный и статный в своём темно-синем пиджаке, словно из-под земли вырос перед Леной.
— Елена Александровна, можно Вас пригласить на первый танец? – Сомов подставил ей свою руку.
— Спасибо, Саша! Я не танцую!
В зале становилось душно, и Лена стала пробираться к выходу из столовой. Она лишь на секунду задержалась у зеркала, как чья-то рука осторожно, но уверенно, коснулась её плеча, и уже через мгновение Лена закружилась по залу. Перед глазами мелькали знакомые лица, яркие платья девушек, столы и пёстрые гирлянды. «А говорили, что не танцуете!», — лицо Сашки Сомова вдруг явственно проявилось перед Леной, заговорщицки ей улыбнулось и вновь растворилось в вихре вальса. «Я люблю Вас, Лена» — Жаркое дыхание Максима жгло её лицо и, казалось, проникало в самое сердце, заставляя его замирать в плавном ритме танца. От выпитого шампанского кружилась голова, и пол почти не ощущался под ногами. Порой Лене казалось, что она совсем не касается его поверхности, а парит где-то очень высоко.
Лена и Максим кружились по залу, и планета вращалась вокруг них и только для них. Вальс всё не кончался. От интуитивного понимания того, что Максим совсем рядом, что это он сейчас держит её за талию, у Лены путались мысли. И лишь их обрывки изредка достигали сознания: «А говорили … люблю Вас … Лена … не танцуете…».
А музыка лилась нескончаемым потоком. Заканчивалась одна песня, и сразу же начиналась другая. Лена танцевала с Максимом, и с каждой секундой она чувствовала себя всё легче и свободней, потому что была уверена, что так и должно быть. Они танцевали, ученик и учительница, мужчина и женщина, влюблённые и любимые, и лишь этот танец был важным и имел смысл, потому что любовь умеет на многое закрывать глаза.
По всей школе – в коридорах, кабинетах и залах – везде, кроме столовой – был выключен свет. Максим зажёг спичку и, взяв Лену за руку, осторожно начал подниматься вверх, на второй этаж. Он шёл впереди, указывая дорогу, и с каждой новой ступенькой страх, боль, неуверенность и сомнения в душе Лены становились всё более стёртыми и вскоре отступили прочь. Новое чувство, стремительное и жгучее, как полёт горящего обруча под купол цирка, росло, ширилось и уже начинало теснить её грудь. И вместе ним родилось прочное осознание того, что этот идущий впереди мальчик с пронзительными голубыми глазами и есть та самая Великая Любовь, о которой так много написано.

Леша Лобанов пришёл на выпускной пьяным. Продавщица в ликёроводочном отделе универсама, окинув оценивающе – презрительным взглядом его массивную, ушастую наружность в мятом сером пиджаке, даже не стала спрашивать паспорт.
Закрывшись в радиорубке на третьем этаже, Слон стал медленно глотать из горла пол-литровой бутылки, поминутно морщась и сплёвывая на пол, бесцветную едкую жидкость, своим цветом и запахом лишь отдалённо напоминавшую водку. Судороги рвоты и резкая головная боль заставили его остановиться и, зажав рот рукой, лечь на старый грязный диван, уткнувшись в его воняющую затхлостью и куревом обшивку. Каморка радиорубки всегда была для Лёши чем-то вроде спасательного круга, но сегодня её духота и теснота не могли вместить в себя его огромное, воспалённое сердце. Больное сознание то и дело бросало его в какую-то пустоту, холодную, жуткую, и в то же время безудержно влекущую пониманием обязательного присутствия в ней Нины. Бледное Нинино лицо с огромными зияющими глазницами поминутно всплывало перед Лёшей, вызывая приступ почти истерического восторга и мертвящий ужас от черноты её пустого взгляда.
— Уходи, придурок! — Кричало это безглазое лицо. – Я тебя ненавижу!
— Нет, — хрипел он в ответ, упираясь грудью в выставленную вперёд ладонь с растопыренными прозрачными пальцами.
— Это просто хулиганство, молодой человек! Вы врываетесь в чужой дом, мало того – распускаете руки! – За Нининым лицом появилось другое, рыжеволосое и круглое лицо женщины в коротком халатике.
— Вон отсюда! — Снова закричала Нина, и в её пустых глазницах вдруг вспыхнул столь знакомый Лёше огонёк презрительной ненависти.
Слон открыл глаза и попытался оторвать голову от дивана, но она беспомощно и тяжело упала обратно.
Вон отсюда! Вон! Я тебя ненавижу!
Когда Лёша снова пришёл в себя, за окном уже была глубокая ночь. Из столовой нёсся гул людских голосов, смешавшийся со стройными звуками школьного вальса. Слон грузно поднялся, медленно провёл рукой по левой штанине, пытаясь хоть как-то расправить складки, и, шатаясь, пошёл вниз, искать Нину.
Он нашёл её почти сразу: за семь лет обожания Лёша подробно изучил все привычки Амелькиной и знал все места в школе, куда она пряталась плакать. Нина сидела на бетонном полу под лестницей возле аварийного выхода из школы. Не утихающая тупая боль искривила судорогой её измученное лицо и заставила крепко заткнуть уши руками, словно это могло как-то облегчить страдания. Слон аккуратно поднял Нину на руки и, толкнув ногой дверь служебного входа в кухню, понёс её мимо разделочных столов, печи, полок с чистыми тарелками и посудомоечной машины. Нина обмякла, отяжелела и послушно уткнулась распухшим от слёз лицом в Лёшино плечо.
Слон поставил Амелькину на пол и осторожно прислонил к вздувшейся от постоянного горячего пара стене.
— Что? – спросил он, глядя ей в лицо.
— Ничего. – Нина медленно опустила глаза.
Лёша присел на корточки и, взглянув в её лицо снизу вверх, повторил свой вопрос:
— Что?
— Да ничего. Отвяжись.
— Не могу.
— Почему? – Нина зло усмехнулась.
— Не имею на это права…
— Это какое — такое у тебя на меня право?
Плечи Нины дробно затряслись от смеха, а в глазах вновь вспыхнул тот огонёк презрения и ненависти, которого Слон так боялся. Но на этот раз он выдержал её взгляд, и крепко прижав Нину к стене, поцеловал прямо в искривлённые усмешкой губы.
Амелькина дёрнулась и, вскрикнув, ударила Слона по щеке так, что уже через секунду на ней проступили отпечатки всех пяти пальцев. Лёша шарахнулся в сторону и машинально схватился рукой за ушибленное место.
— Подставь другую щёку, даун! – Нинино атласное платье лёгкой крылаткой выпорхнуло из кухни.

Лучи рассвета уже прошили небо тысячами розовых строчек. Солнце было ещё в пути, а его стремительные гонцы уже успели возвестить миру о скором воцарении дневного светила. Но кабинет литературы, выходивший окнами на запад, пока целиком был во власти уходящей ночи. И его стены, словно утроба гигантского животного, надёжно хранили в себе чужую тайну. Тайну тех двоих, что в эту ночь потеряли ощущение зыбкости происходящего, чтобы обрести вечность.
Внизу, в столовой, выпускники и учителя уже начинали расходиться по домам. В коридорах слышались их шаги, усталые голоса и смех. Казалось, никто во всей школе за эту ночь так и не вспомнил о Максиме и Лене и не заметил их отсутствия. Только Лёша Лобанов, всё высматривая кого-то в шумной толпе одноклассников, курил сигарету за сигаретой, да одна красивая девушка в розовом турецком платье до утра металась по школьным лестницам и коридорам, пытаясь заглушить свою боль надеждой на ошибку.
Максим и Лена не заперли дверь на ключ, потому что Лена нечаянно обронила его в темноте коридора при входе в кабинет.
— Боже, какая мерзость! – розовый силуэт отчаянно рванулся на фоне дверного проёма.
— Кто это? – лицо Максима передёрнуло ужасом.
— Нина. – Лена узнала её по розовому платью.
Сознание, которое ещё несколько мгновений назад не имело под собой никакой опоры, стремительно начинало возвращаться. Эта ночь вывернула наизнанку четыре жизни и заставила серьёзно усомниться в их правильности. Всё существование Лены вдруг разделилось на две неравноценные части: одну большую, равную всему предыдущему, и ту, что вместила в себя всю глубину прошедшей ночи. Работа, дом, мама, общественные и моральные принципы за столь короткий срок потеряли всякий смысл, разлетелись на песчинки, стали прахом и канули в небытие. И только мальчик с глазами праведника, в слезах обнимающий её колени, остался реальностью. А появление Нины в дверях кабинета было лишь первым предупреждением о том, что эта реальность потребует от всех жертв и испытаний. Наступило утро нового дня.
— Максим, верни её! – Лена наклонилась и поцеловала мальчика в губы.
Оставшись одна, она медленно прошлась по классу, открывая дверки шкафов и внимательно заглядывая под парты, словно что-то искала. Потом села, поджала ноги и, обняв руками колени, положила на них голову.
Голая истина и гнетущая безвыходность действительности вдруг открыла перед Леной своё неприглядное нутро. До этого она видела только сверкающий глянец обложки. Школьник, одиннадцатиклассник, ребёнок и она, учительница, совершеннолетняя, в здравом уме и твёрдой памяти! Лена вспомнила слова Ольги Олеговны: «…Вы ещё не понимаете, чем это может закончиться. И для Вас и для него». Да! Конечно! Никакое разумное общество не допустит даже возможности подобной любви! Вот именно – разумное общество!
А Максим и Нина всё не возвращались. Лена решила сама пойти поискать их, лишь бы не оставаться одной в этих стенах.
Усталой, шаркающей походкой подошла она к двери и, набрав в лёгкие побольше воздуха, потянула за ручку. Дверь была заперта снаружи. Лена прислонилась раскалённым лбом к холодному косяку и стала медленно сползать вниз, к замочной скважине.
— Кто там? – спросила она, не ожидая услышать ответ на свой вопрос.
Но ответ всё-таки последовал – приглушённый, сдавленный дробными всхлипами шёпот:
— Это я Вас закрыла, Елена Александровна… Нина.
— Зачем? – спросила Лена.
— Потому что Вы – преступница, Елена Александровна, а преступников нужно изолировать от общества. Вы ведь знаете, что совершили преступление?
— Знаю…
— Знаете?.. – Нина немного помолчала. – А зачем тогда Вы это сделали? – В её голосе послышалось удивление.
— Ты и сама знаешь, Нина…Кому знать, как не тебе…
Нина прекратила всхлипывать и перешла на хриплый крик:
— Вы понимаете, что испортили ему жизнь? Он хотел учиться в вузе! У моего отца есть знакомые в Москве. Она помогли бы ему поступить. А теперь что? Теперь ему не до экзаменов! Куда там! Теперь у него любовь!
— Нина, но что могу сделать я?
— Отстаньте от него! Уезжайте!
Лена почувствовала, что начинает медленно сходить с ума. Стены, парты, стулья и шкафы – всё заколыхалось и плавно поплыло перед её глазами. Бледное лицо Максима, его нежный, любящий взгляд, эта ночь – то, что ещё совсем недавно было главным, теперь оказалось призрачным и недосягаемым. Лена решилась.
— Нина, открой мне дверь.
— Нет. Пока не согласитесь. Да поймите же Вы!
Мутным взором Лена медленно обвела комнату. Окно!
Нина словно прочитала её мысли:
— Может, в окно выброситесь? Это тоже выход. Если не убьётесь, то точно сильно покалечитесь.
Лена дёрнула раму, и та послушно потянулась за её рукой. Всего лишь второй этаж. Это не страшно. Под окном газон. Нужно просто поджать колени, и приземлишься прямо на ноги. Не страшно.
Лена встала на подоконник.
— Ты что там делаешь? Лена! – Максим выбежал со стороны запасного выхода из школы.
— Ничего! Просто цветы хотела полить. – Лена через силу улыбнулась.
— Я не нашёл Нину!
— Я знаю. Отыщи Ольгу Олеговну, пока она не ушла домой. Мне нужно с ней поговорить.
— Слезай оттуда! У тебя ведь голова кружится!
— Хорошо. Поднимайся к завучу!
Лена хотела крикнуть, чтобы он взял на вахте запасной ключ, но не успела — Максим уже исчез под козырьком школьного подъезда. Тогда Лена уверенно шагнула вперёд. Второй этаж! Не страшно.

— Елена Александровна, почему Вы не отвечаете? Елена Александровна… – Нина вдруг испугалась тишины за закрытой дверью кабинета. Забыв, что ключ у неё в руке, она начала нервно дёргать дверную ручку. – Елена Александровна, не молчите…
— Ты что? – Лёша Лобанов схватил Нину за плечо. От неожиданности та резко отшатнулась и в ужасе выпучила на него глаза. – Что с тобой?
— Елена Александровна …и Максим…Я закрыла её, а она…не отвечает…
Лобанов вдруг сразу понял всё: и почему Амелькина, как привидение, всю ночь носилась по этажам школы, и куда девался Печерский, и почему, куря за углом школы, Леша видел учительницу, стоявшую на подоконнике. Он выхвати у Нины ключ и, вставив его в замочную скважину, стал крутить вправо-влево.
— Чёрт! Пружину заело.
Лёша отошёл на два шага назад и с разгону навалился на дверь. Та жалобно пискнула и со стоном ушла вовнутрь. Тюлевая занавеска на открытом окне кабинета вздыбилась и замоталась, как пораненное крыло белой птицы.

Лена приземлилась не на ноги, как рассчитывала. В траве валялась разбитая молочная бутылка, и она животом упала прямо на неё. Со всех сторон сбегались люди, они что-то кричали, некоторые даже плакали. Прежде чем потерять сознание, Лена увидела в собравшейся вокруг неё толпе Лобанова, Максима и Нину. Девушка металась от одного человека к другому, хватала их за рукава одежды и исступлённо кричала, заглядывая в чужие лица:
— Я не хотела этого! Не хотела! Не хотела! Я просто пошутила!
Лицо Максим было прозрачно бледным. Кто-то потянул его за руку и спросил:
— Что здесь случилось?
— Не знаю…Кажется, она хотела полить цветы…