суета среди живых женщин

Суета среди живых женщин. (Новожилов Александр).

-Приехал! – прокричал с улицы озлобленный мужской голос.
В тихом дворике зелёном летнем с вьющимся вокруг беседки виноградом опалённым жёлтым яичным солнцем собрался чёрно – траурный народ. Старухи вопили. Их широкие лица морщились, сжимались, истекая слезами. Мужчины суетились больше чем стоявшие подле гроба женщины. Они…эти женщины и старухи, оцепившие гроб со всех сторон плотным кольцом старались не пропускать мужчин к покойнику. Ведь покойник тоже мужчина, а эстетское желание разглядывать его мёртвого присуще только женщинам. Кто как ни они часами могут находиться вблизи безжизненного тела, прикладываться к нему лбом и целовать в губы. Ревность бьёт по позвоночнику женщину, не сумевшую оградить живое существо, – бывает даже другую женщину – от зрительных контактов с мёртвым. Вот тут они и начинают рыдать. А потом всё это проходит забывается и лишь изредка она бессонной ночью встаёт с кровати и идёт в ванную комнату, натыкаясь по дороге на стеклянные банки, выстроившиеся вряд у стенки, спотыкаясь о чуть вздернутую вверх жесткую половицу.
Ванная находится так далеко от спальни, что до неё ещё идти и идти, а впереди столько препятствий.…Но она не сдается – и, хотя её губы дрожат, а тело покрылось мурашками так, что на её руке приподнимается каждый волосок вероятно ищущий хотя бы лучик света в ночной темноте. Её длинные золотистые волосы не имеют никакого отношения к тому, что происходит, но они негодуют своей взъерошенностью, переплетённостью локонов и вообще своим горящим цветом. Ночной страх преследует её сзади. Она боится повернуться, думает, что уж лучше не видеть его лица – ведь трудно живется после того, когда знаешь, кто на тебя напал. Ещё пара шагов и она в ослепительно желтой ванной комнате. Она становится напротив зеркала и смотрит в него или будет правильнее на себя в его отражении, сощуренными от света, и красными воспалёнными от слёз глазами. На протяжении всего перемещения из одной комнаты в другую она сжимает в руке мокрую наволочку, а теперь выжимает её непосредственно в белую эмалированную ванну. Слёзный ручеек, стекающий с белой ткани большими каплями бьёт по этой здоровенной посудине, в которой после нескольких ударов образуется тот же самый ручеёк уходящий в водосток. Она вешает наволочку на бельевые веревки, затем несколько секунд смотрит на неё и, разгладив ладонью уже не мокрую, но влажную ткань, уходит на кухню и сидит там, на расшатанной деревянной табуретке до самого утра. А потом уставшая и разбитая направляется на работу. Никакой макияж не скроет глаза – их нездоровый блеск и лопнувшие сосудики, – и вообще печаль, тоску и уныние. Первой это заметила подруга, вторым – бухгалтер – мужчина, третьим – начальник. Она выбежала из его кабинета и снова разрыдалась. Потекла тушь и довольно таки заметно испачкала её новую белую блузку. Как прокаженная она шла по коридору. Все кто проходили мимо проходили мимо, кто шёл ей на встречу толкал её в грудь, шедшие позади – пинали, некоторые пробовали стрелять, но промахивались. Она подошла к своему рабочему месту и сказала себе: «если уж быть, то быть до конца». При этих словах она сняла с себя всю одежду и выкинула её в окно, а сама легла на пол и стала неподвижной. Если уж быть, то быть кем? Если так, то зачем?