Переводы

* * *
В ней нет особой красоты –
Как многие, проста,
Лишь взгляд небесной чистоты,
Улыбка на устах.

Озера ясных, светлых глаз
Теплом любви согреют вас.

И если холодом обдаст
Ее суровый вид –
Я вижу лишь озера глаз,
А в них любовь горит.

И хмурый взмах ее бровей
Чужих улыбок мне милей.

(Хартли КОЛЬРИДЖ)

She is not fair to outward view,
As many maidens be.
Her loveliness I never knew
Until she smiled on me.

Oh, then I saw her eye was bright,
A well of love, a spring of light.

But now her looks are coy and cold,
To mine they ne’er reply
And yet I cease not to behold
The love-light in her eye.

Her very frowns are sweeter far
Than smiles of other maidens are.

(Hartley COLERIDGE)

СОБОРОВАНИЕ

Глаза и губы, что тобою были,
И руки, что умели так ласкать,
Елеем усладили и омыли,
Чтоб с грешной плоти след страстей убрать.

Окутаны порывистые ноги,
Бежавшие желанию вослед.
Твой сомкнут взор. Тебя позвали боги.
Покоем дышит строгий силуэт.

От всех соблазнов мира ты уплыла!
Глубокий мрак печален и велик.
Ты вспоминаешь, что меж нами было,
Иль созерцаешь Смерти скорбный лик?

Причастия святого всепрощенье…
Какие муки мне подарит рок,
Блуждания, открытия, паденья,
Пока я не вкушу заветный сок?

Когда ослабнут стены чахлой плоти,
Пусть набреду на твой давнишний след.
Назло всему, наперекор природе –
Я истины увижу яркий свет!

(Эрнест ДОУСОН)

EXTREME UNCTION

Upon the eyes, the lips, the feet,
On all the passages of sense,
The atoning oil is spread with sweet
Renewal of lost innocence.

The feet, that lately ran so fast
To meet desire, are smoothly sealed;
The eyes, that were so often cast
On vanity, are touched and healed.

From troublous sights and sounds set free;
In such a twilight hour of breath,
Shall one retrace his life, or see,
Through shadows, the true face of death?

Vials of mercy! Sacring oils!
I know not where nor when I come,
Nor through what wanderings and toils,
To crave of you Viaticum.

Yet, when the walls of flesh grow weak,
In such an hour, it well may be,
Through mist and darkness, light will break,
And each anointed sense will see.

(Ernest DOWSON)

ВАРИАЦИИ ДЛЯ ВОЛЫНКИ

Моря бессмысленный крик.
Все равны перед ним: уравняло с живыми ушедших.
Небо противно ему:
Миллионы ночей пролетели
Беспокойно, без цели, без сна, без надежды на самообман.

Камню тоскливо. Голыш обречен несвободе
Больше, чем кто-либо в этой застывшей Вселенной.
Создан для черного сна.
А приходит в себя он –
Красный солнечный блик принимает за Бога зародыш.

Ветер над камнем летит ко всему безучастный,
Будто бы камня слепого утерянный слух.
Повернется – словно камня сдвигается разум тяжелый,
Ощутив направлений шальную игру.

Море пьет и скалу поедает
Дерево, листья свои обрекая на жизнь:
Гостья из космоса, жертва земной неустройки,
Впившись в обрыв, безучастно старуха повисла.
Разум жалкий ее на нет абсолютно сошел.

За минутой минута и за вечностью вечность летит.
Ничему нет конца – и развития тоже не видно.
Это не пробы Творца, неудачный, бесплодный вариант.
Это там, где взирающих ангелов шествие длится.
Это там, куда кланяются все звезды.

(Тэд ХЬЮГС)

PIBROCH

The sea cries with its meaningless voice
Treating alike its dead and its living,
Probably bored with the appearance of heaven
After so many millions of nights without sleep,
Without purpose, without self-deception.

Stone likewise. A pebble is imprisoned
Like nothing in the Universe.
Created for black sleep. Or growing
Conscious of the sun’s red spot occasionally,
Then dreaming it is the foetus of God.

Over the stone rushes the wind
Able to mingle with nothing,
Like the hearing of the blind stone itself.
Or turns, as if the stone’s mind came feeling
A fantasy of directions.

Drinking the sea and eating the rock
A tree struggles to make leaves –
An old woman fallen from space
Unprepared for these conditions.
She hangs on, because her mind’s gone completely.

Minute after minute, aeon after aeon,
Nothing lets up or develops.
And this is neither a bad variant nor a tryout.
This is where the staring angles go through.
This is where all the stars bow down.

(Ted HUGHES)

МОРСКАЯ ЛИХОРАДКА

И опять я душой в океан устремлен,
В одиночество серых небес,
Где под музыку ветра был шхуной вспоен
И согрет парусами надежд.
Мне немногое надо: дорогу китов,
Непокорный, упрямый штурвал,
Над цветущею пеной – хлопки парусов,
Вдохновенно рокочущий вал.

И опять я душой в океан устремлен,
Я к родному истоку приник,
Где ликующим, звонким прибоем вспоен
Был под чаек пронзительный крик.
Мне немногое надо: полет облаков,
Пляску брызг над зеленой волной,
Да веселые лица друзей-моряков,
Да звезду над моей головой.

И опять я душой в океан устремлен.
В зыбкой дымке рассветная дрожь.
Я бескрайним соленым простором пленен,
Где ветра, как отточенный нож.
За бродяжьей, цыганской звездою пойду,
И не надо награды иной:
Раздели со мной вечер и эту звезду,
Сладкий сон под плывущей луной.

(Джон МЕЙСФИЛД)

SEA-FEVER

I must go down to the seas again, to the lonely sea and the sky,
And all I ask is a tall ship and a star to steer her by,
And the wheel’s kick and the wind’s song and the white sails shaking,
And a grey mist on the sea’s face and a grey dawn breaking.

I must go down to the seas again, for the call of the running tide
Is a wild call and a clear call that may not be denied;
And all I ask is a windy day with the white clouds flying,
And the flung spray and the blown spume, and the sea-gulls crying.

I must go to the seas again, to the vagrant gypsy life,
To the gull’s way and the wheel’s way where the wind’s like a whetted knife;
And all I ask is a merry yarn from a laughing fellow-rover,
And quiet sleep and a sweet dream when the long trick’s over.

(John MASEFIELD)