ЛАБИРИНТ

ЛАБИРИНТ

1

Сначала не было ничего. Потом появилось «Пятно», точнее, ощущение того, что «Пятно» есть. Несомненно, нечто, породившее это ощущение, появилось намного раньше. Даже раньше самого «Пятна». Но еще раньше существовало то, что побудило это нечто проснуться…
Что же погрузило все в глубокий вневременной сон…

Очертания «Пятна» постепенно начинали проявляться, сплетая из нитей реальности образ, доступный восприятию. Но каждый раз призрачный образ тускнел, четко не отпечатываясь в сознании, и растворялся, пропадая вовсе.
Следующий «контакт» происходил, когда нечто поднималось из глубин безвременья и жадно тянулось ощупать покровы жизни. Все повторялось бесчисленное количество раз, но, одновременно, «контакт» казался непрерывным.
Наконец, «Пятно» обрело четкую форму.
Бездонная глубина заключилась в миндалевидные овалы карих глаз, обрамленные густыми пушистыми ресницами. Локоны темных волнистых волос ниспадали на лоб и вески, приводя в гармонию вечную вселенскую игру тени и света. Плавные и мягкие изгибы губ, наполненных жизненными соками, казалось, сливали воедино девственную чистоту и порочность плотских желаний. Плавный овал подбородка и высокие скулы придавали лицу черты неземного очарования.
Губы ее разомкнулись и родили звук…
Он ударил по барабанным перепонкам, словно морской прибой гулко бьет о неприступную твердь скалы. Я невольно сморщился, погружаясь в неожиданно открывшийся безграничный мир звуков…

Я смотрел на ее лицо. Казалось, каждая черточка, каждый изгиб и впадинка были мне знакомы. Этот прекрасный рельеф лежал в подсознании, еще до того, как вернулась возможность зрительного контакта.
Она произнесла что-то на незнакомом певучем языке. Я заставил веки опуститься и подняться, чтобы показать, что слышу ее.
— Ты… — попытался произнести я, и тут же почувствовал, как кровь приливает к голове, наполняя ее невыносимой болью.
Ее ответа я не понял, но слова прозвучали так нежно и ласково, что я невольно ощутил себя в полной безопасности, и тут же почувствовал сильную усталость. Веки опустились, и я вновь погрузился в глубокий тревожный сон.
На этот раз в нем присутствовали сновидения…

2

Беспросветный серый туман клубился над землей. Трава шевелилась, смешиваясь с дымом, превращаясь вместе с ним в одну тягучую вязкую субстанцию.
Жуткая какофония звуков… Звон и лязг оружия, ржание испуганных лошадей, стоны раненных, рычание, вопли, дикие устрашающие боевые кличи индейцев, канонады выстрелов, сбивчивые команды офицеров. Все, что могло двигаться, бороться и сопротивляться издавало звуки, и лишь гробовое молчание убитых хранило потерявшуюся в мире тишину…
Люди, сотни людей слились в безликую массу, зараженную вирусом уничтожения, рубили, разрывали на куски, убивали друг друга. Высвобожденная на волю ужасная разрушительная мощь заполнила и поглотила все вокруг.
Открылась невидимая дверь, и эта мощь проникла в мое сознание, превращаясь в четкую незыблемую реальность.

Ацтекский воин вырос передо мной словно из-под земли. Я успел лишь заметить пестрящую разноцветными лоскутами и перьями одежду, да размалеванное лицо, искаженное гримасой ненависти и страха.
Острый наконечник индейского копья чиркнул о кирасу, высекая искры. Ацтек сделал следующий выпад, направляя острие мне в лицо. Я взмахнул мечом, разрубая копье пополам, и коротким скользящим ударом распорол индейцу живот. Тут же одна стрела удалила в мой шлем и отскочила от него, а другая впилась в бедро.
Что-то обхватило мою ногу — орудуя длинным крюком, индеец пытался повалить меня на землю. Мой меч описал смертоносную дугу, и ацтек, дико вопя, схватился за оставшийся от руки окровавленный обрубок. Болевой шок на мгновение лишил его сознания. Это мгновение стоило ему жизни. Меч свободно вошел в мягкую податливую плоть его тела.
Пот заливал глаза и мешал смотреть. Я получил сильный удар в спину, но устоял на ногах, развернулся и рубанул с плеча, опуская меч на украшенный пестрыми лентами птичьих перьев шлем вражеского воина. И тут же почувствовал сильный укол в бок, между пластинами лат. Острая боль пронзала тело. Я взревел как раненый бык и с силой раскрутил тяжелый обагренный кровью меч над головой, срубая все, что появлялось на пути.
В этом кровавом месиве уже невозможно было отличить своих от чужих. Ненависть и безумие поглотили все мысли и чувства. Порожденное гигантским выплеском разрушительной энергии, кровавое детище войны — смерть, собирая кровавую жатву, насыщалась вдоволь. Сражение превратилось в бойню, в которой не оставалось победителей. Лишь мертвецы, да корчащиеся в предсмертных муках раненые…
Израненный, пронзенный стрелами и обессиленный я ждал смерти. Изрубленные обезображенные трупы усеяли землю. Покрытый своей и чужой кровью, тяжело дыша, я еще продолжал стоять на ногах, но уже чувствовал себя одним из них. Все было кончено. Друзья и боевые товарищи, мои солдаты и командиры, люди, связывавшие меня с родиной, полегли костьми в земле, которую называли Раем. Эта земля, куда мы пришли завоевателями и хозяевами, стала нашей братской могилой.
Как стыдно и страшно умирать так… далеко от родного дома… не от меткого удара достойного врага, полеченного в бою, а скончаться от потери крови, от жажды и голода, рядом с разлагающимися телами своих друзей… в мучениях… Умереть с мыслью о том, что вся жизнь была пустой и лишенной смысла. Где сейчас все, чего я добился, ради чего жил, во что верил? Слава, богатство, сила… в данный момент все этот ничего не значит… Тогда что же я возьму с собой в вечность?
Стиснув зубы, я обломал торчащее из бедра древко стрелы, наконечник остался глубоко в мышце. От слабости и боли в раненой ноге я упал на одно колено, и в этот момент увидел перед собой такого же полуживого, как и я ацтека, заносящего трофейный меч над моей головой для удара. На доли секунды я оказался быстрее. По инерции движения он сам напоролся на острие меча, который я успел выставить перед собой. Лезвие вошло ему в низ живота и проткнуло насквозь. Я слышал, как хрустнули кости его позвоночника. Теплая кровь окропила мое лицо, залила глаза. Сил больше не осталось, даже на то, чтобы уклониться от удара.
…в последний момент я успеваю заметить, что с рукояти опускающегося на мою голову меча, прямо на меня смотрит распятый Христос…

Ну, вот и конец… Аминь… Я лежу оглушенный, но через какое-то мгновение понимаю, что никто не собирается добивать меня, что больше никого не осталось.
Кровь клокочет в горле, захлебываясь, я выплевываю ее. Боже! Почему ты не позволил мне умереть как воину!? Я умираю словно последнее ничтожество. Грифы будут выклевывать мои глаза, а шакалы разрывать на куски внутренности. Всю жизнь я держал на устах твое Имя, и все мы, погибшие здесь, твои верные дети, несли на эту дикую землю твое Крестное Знамение, но ты слишком высоко, чтобы снисходить до мук простых смертных. Так будь же ты проклят!

Я вскочил, тяжело дыша. Меня окружал мрак. Какой страшный и реальный сон… Словно воспоминание пережитого. Где я? Кто я такой? И что, в конце концов, происходит?
От резкого движения в глазах потемнело. Боль пронзила все тело, заставила упасть и скорчиться. Схватившись за перевязанные раны, я ощутил под руками просочившуюся сквозь повязки горячую и липкую кровь.
Послышались быстро приближающиеся частые шаги и голос, в котором звучали ноты испуга и удивления. Уже знакомый голос девушки.
Я стиснул зубы, пытаясь сдержать стон. Наконец, не в силах противостоять боли, я закричал и потерял сознание.

3

— Все в мире имеет некий смысл, и все идет к одному, только разными путями. Даже камни, хранят в себе душу. И камень является камнем потому, что сам себе снится камнем. Камень, в отличие от человека, не имеет возможности видеть себя кем-то другим. Но если вдруг, в каком-то кошмарном сне ему привиделось бы, что он легкое птичье перышко, он сразу потерял бы свой вес, и любой порыв ветра смог бы поднять его и унести. Конечно же, для камня, имеющего единую реальность своей плотности, это бы и стало настоящим безумием и концом света. В сущности, это и есть конец света старого, за которым неизбежно следует новое начало. Мир претерпевает изменения в сознании. Смена состояний восприятия и новое осознание кажется хаосом, в котором теряется всякое представление о стабильности. Но камни – это только камни…
— Да, и им не снятся кошмары.
— Например, как тебе?
— Давно я не слышал этот голос! – Воскликнул я.
— Да уж, целую вечность пыталсясь к тебе достучаться, но ты всегда так сильно занят. К тому же, силы, обступившие тебя в последнее время, входили со мной в явный диссонанс.
Сине-фиолетовая дымка смягчала четкость его очертаний, поэтому я мог видеть его по своему желанию по-разному. Стоило представить себе, например, большую черную пантеру с лоснящейся бархатистой шкурой, или худого, умудренного опытом старика, с веселой сеточкой морщин вокруг глаз, в бездонной глубине которых затаилась тайная печаль, и он тут же послушно принимал эти образы, легко материализуя любые формы, отраженные вовне сквозь призму моего сознания.
— Почему же ты появился сейчас? – Спросил я.
Мне показалось, что этот прямой вопрос слегка обидел его, но я знал, что мне это только показалось.
— Ты готов к этому.
— Так просто?
— Когда ждешь гостей, оставляешь дверь открытой, правда? Твоя дверь была заперта очень долго. Точнее, в доме, который ты выстроил для своих игр, не было двери. Ты совсем забыл о том, что в доме обязательно должна быть дверь. Да просто даже для того, чтобы выскочить из него, когда он начнет рушиться! С твоей стороны это было очень не осмотрительно. – Он улыбнулся и, словно уловив мою мысль, произнес: — Не мне судить тебя, ты же все знаешь сам. Или время оставило на тебе свой тяжелый отпечаток?
— Наверное, я чувствую себя камнем, который…
— …увидел себя во сне перышком… — Закончил он. – Иллюзия, державшая тебя в плену, рухнула. Твое сознание свернулось, исчерпав само себя. Проще говоря, твой карточный домик, без окон и без дверей, сложился и накрыл тебя с головой. Но сейчас ты уже на пороге создания очередной иллюзии, а ты большой мастер иллюзий! И эта точка вне времени и пространства, когда старый мир рухнул, а новый еще не построен, и есть точка нашей встречи.
— Эта точка и есть настоящая реальность? – Спросил я, на что он от души рассмеялся.
— Поразительная способность к выживанию и трансформированию эманаций в грубо отвердевшую, мало подвижную материю! – Наконец, изрек он.
— Так что же тогда реальность?
— Все и Ничто.
— Ты всегда умел загонять меня в тупик! – С досадой бросил я, на что он опять засмеялся, словно в воздухе зазвенели тысячи колокольчиков.
— Как можно загнать в тупик того, кто знает выход?!
— Ты говоришь так, будто я… знаю этот выход…
Он лишь пожал плечами.
— Это Лабиринт. Бесконечная череда тоннелей, комнат и поворотов, среди которых в беспорядке затеряны тупиковые ветви. На разных уровнях, в разных измерениях он простирается, заключая в себя все сущее. И если в его плане есть выход, как ты думаешь, куда он может вести?
Я невольно поежился, чувствуя, что еще не окреп для такого разговора.
— Извини, забыл твое имя. – Произнес я.
— У меня нет имени. А если даже есть, все равно ты не смог бы его произнести. – Ответил он
— Ну, хорошо, как тогда называть тебя?
— Еще во времена Соломона ты называл меня Ах-Хи Дроган. Можешь пользоваться этим именем, хотя и оно далеко от истины…
Фиолетовое сияние побледнело, и по его краям появились тонкие золотистые нитевидные прожилки.
— Ладно, тебе пора… — Голос его задрожал, теряя четкость, — …помни – лучше видеть кошмары, чем быть камнем…

4

Солнце всходило над океаном. Нежно розовые блики отражались на зеленой с белыми прожилками воде, превращаясь в живые искорки света, играющие на волнах. Легкий ветерок доносил с океана запах соли и водорослей. Он наполнял все тело живительной силой возрождения, ласково трепал волосы, окуная сердце в океан бездонной беспричинной любви к существованию. Небо, еле подернутое легкой дымкой облаков, просыпалось, вынашивая в своем лоне новое светило. Серые остроконечные скалы, хранившие воспоминания еще о временах начала сотворения мира, в глубоком сокровенном молчании приветствовали рождающийся из пучины вод огненный шар. Их вершины вытянулись в смиренном ожидании благословенного прикосновения теплых живительных лучей. Все вокруг просыпалось.
Слышен был крик птиц и стрекот насекомых в высокой траве. Колесо жизни запустило новый круг. Почему я никогда не замечал этой красоты раньше?
Повалившись с поросшего зеленым мхом камня, я уткнулся лицом в траву, вдыхая полной грудью свежий аромат земли и влажной от росы зелени. Роса – это слезы. Перед пробуждением плачут все… даже камни…
Мой взгляд упал на паутину в траве, оказавшуюся прямо перед моим носом. Мохнатый паучок затаился, поджав лапки под брюшко. Всматриваясь в хитро сплетенные им узоры паутины, я невольно задумался о причине, побудившей крохотное насекомое к созданию такого красивого и сложного рисунка.
А что если это сакральная мандала, заключающая в себе множество неких, понятных кому-то символов… Словно Лабиринт… Как легко запутаться в нем, заблудиться, остановиться, прилипнуть и остаться навечно, в миг превратившись в добычу паука – некого Разума, создавшего Лабиринт…
Внезапно я четко осознал, как в малом заключено большое, огромное. Я словно ступил одной ногой на край бездны, и тут же отшатнулся назад. Это огромное пугало своей неизвестностью, от него веяло холодом неведомого…
В следующий миг я вновь видел лишь паутину в траве, которую иной раз, не заметив, мог легко раздавить ногой. В мир, почему-то, сразу вернулось спокойствие, но где-то в глубине души зародилось тревожное сомнение.
Я не заметил, как она подошла, присела рядом и положила свою теплую ладонь на мое плечо. Двигалась она всегда бесшумно, ходила почти не приминая траву. Создавалось впечатление, будто это молодое, тонкое, стройное как лань, очаровательное создание словно плывет над землей.
— Красиво! – Сказал я, руками как бы обнимая все вокруг, чтобы помочь ей понять смысл моих слов.
— Это…мир… – Произнесла, вдруг, она и улыбнулась своей удивительно чистой улыбкой.
Я изумленно посмотрел на нее, не так давно она научилась произносить односложные фразы на моем языке, к чему я никак не мог привыкнуть. Она оказалась хорошей ученицей и схватывала все на лету. Хотя иногда мне казалось, что она понимает меня и без слов, а эти занятия необходимы только для того, чтобы я научился понимать ее.
Я ничего не помнил о своем прошлом, знал только, что она прячет меня от своих сородичей в скалистом гроте. Иногда ко мне приходил старый, покрытый морщинами, словно кора векового дерева, индеец. Он всегда появлялся неожиданно, неизвестно откуда и исчезал не менее загадочно.
Она рассказала, что в долине смерти произошла битва, в которой я вместе с чужими людьми сражался против ее народа. В битве погибли все. Она вытащила меня, смертельно раненного, с поля брани и вернула к жизни. Мотивы ее поступка оставались для меня непонятными, хотя глубоко в душе я был ей благодарен. Я понимал, что никогда не смогу отплатить ей тем же. Я даже не знал, кто я на самом деле, какое место занимаю в этом странном, беспорядочном хороводе событий. Словно несся куда-то с бешеной скоростью и вдруг разбился о возникшую на пути стену, потерял и цель, и ориентиры, и себя…
Иногда, глядя в ее необычные, лучащиеся неземным светом глаза, я понимал, что, возможно, нашел намного большее, чем потерял. Ее умиротворение и искренняя радость любому проявлению жизни передавались мне, и я вдруг начинал видеть мир в необыкновенных сочетаниях красок и звуков, мир подвижный, дышащий, шепчущий свои тайны на ухо чутко прислушивающемуся к его пульсу.
— Пойдем, – Произнесла девушка, вставая с травы, и поманила меня рукой.
Я поднялся вслед за ней. Раны давали о себе знать, но я уже мог ходить, опираясь на специально срезанную и обструганную для меня палку.
В стороне, противоположной побережью, возвышались голые хребты утесов, в которых гулко рокотали пенящиеся воды реки. Среди безотрадных скал образовались обходимые потоками воды островки плодородной земли, пестревшие росянками, маленькими мимозами и папоротниками. Над рекой клубящимся облаком висел густой пар.
Девушка скользнула в расщелину между скал, скрытую ветвистыми деревьями. Невольно создалось впечатление, будто она исчезла, испарилась самым таинственным образом. Не то, чтобы меня это удивило, просто я вновь ощутил свою невыносимую неуклюжесть, болезненную физическую неприспособленность к этому легкому и радостному миру. Мое тело было чем-то инородным, темницей, оковами. Так хотелось выскочить из него и заскользить плавно и свободно, лавируя в потоках горячего воздуха.
Она появилась снова, призывая меня рукой. Я вздохнул, кое-как доковылял до расщелины, протиснулся внутрь и очутился в небольшой пещере со ступенчатым сводом.
Девушка разводила костер. Хворост тихо затрещал, охваченный язычками огня. Отблески пламени отразились на неровных стенах и заплясали бликами на груде железа, сваленной в углу пещеры. Я сделал несколько шагов, ноги мои подкосились, и я упал на колени. Дрожащей влажной ладонью я коснулся холодной гладкой поверхности нагрудника лат, и прикосновение пробудило затерянные в небытие воспоминания. Нагрудник был выпуклый и остроконечный, выкованный из цельного листа железа. Рядом лежали остроконечные гребни оплечий, которые не раз защищали в бою мой шлем от вражеских пик, алебард и копий…
Легкая дрожь пробежала по телу. Разгребая сваленные в кучу набедренники, наколенники и налядвенники, я извлек на свет покрытый гравировкой и позолотой морион с плоским навершьем и высоким гребнем,. Одна львиная головка с маленьким кольцом в пасти, служившая шляпкой заклепки для крепления внутренней оправы, была сколота. Через нее вдоль всего шлема проходила глубокая вмятина. Именно в это место пришелся последний удар…
— Что это?! Зачем тебе все это?! – Вырвался из моей груди стон боли и отчаянья.
— Твое, — невозмутимо произнесла девушка.
Я вздрогнул от звука ее голоса и стиснул виски руками, пытаясь придти в себя.
— Никто не знает. Я прятать, – сказала она.
— Но как ты одна смогла притащить сюда такую тяжесть?
— Я захотела! – Она улыбнулась.
В отблесках пламени ее улыбка показалась мне угрожающе зловещей.
— А может, тебе кто-то помогал?
Вдруг я, словно опомнившись, отшвырнул от себя морион. Железо ударилось о каменный пол, и эхо гулко отдалось в сводах пещеры.
— Зачем? – Я посмотрел ей в глаза, — Зачем я тебе нужен? Для какого кровавого жертвоприношения ты выхаживаешь и выкармливаешь меня?!
Она молчала. Ничего не изменилось в ее лице. Не дрогнул ни один мускул. Я обхватил руками голову и застонал. Затем резким движением кинулся к девушке, пытаясь схватить ее, но она без всяких усилий выскользнула из моих рук, а я перегнулся пополам и упал, скорчившись от приступа острой боли в потревоженных ранах.
— Ты готовишь для меня какую-то пытку. Жестокую, безжалостную… Молчи! Я не верю ни одному твоему слову! Ведьма! – Лишь своды пещеры вторили моим безумным крикам бессмысленным хаотичным гулом.

Девушка сидела молча, моя голова покоилась на ее коленях. Она нежно гладила мои волосы. Обессиленный, с закатившимися глазами охрипшим голосом я продолжал надрываться криком.
— Ты ведьма! Что же ты медлишь?! Привела меня сюда… Так давай, не тяни, не мучай меня! Убей меня, пока можешь, пока я беспомощен, как младенец! Иначе… Иначе я убью тебя! Что ты молчишь? Не притворяйся, будто не понимаешь, я не верю тебе! Сделай это, сверши свою ужасную месть, пока я в твоих руках! Да! Это были твои братья! Да, я убивал и мучил их, отрубал руки, поджаривал живьем на огне, резал на куски! А знаешь, что еще я делал? Заливал их открытые раны расплавленным свинцом, наматывал кишки на столбы, вбитые в землю, и заставлял бегать вокруг и молиться о быстрой смерти! Да, я не знал жалости и милосердия! Так покарай же меня! Не тяни…
В горячечном бреду я не слышал собственных слов. В той яме, куда меня засосало, было невыносимо холодно и страшно. В какой-то момент нить сознания прервалась, и меня накрыла абсолютная темнота.

Теплые язычки пламени плясали так близко, но почему-то, все равно было невыносимо холодно. Все тело, покрытое липким холодным потом, тряслось в лихорадке.
Она лежала рядом, прижавшись ко мне, согревая, отдавая свое тепло.
— Прости, я обидел тебя… — голос мой прозвучал хрипло и болезненно.
— Не ты – это он, — тихо произнесла девушка.
— Кто? – Вопрос повис в воздухе, превращая секунды ожидания в вечность.
— Он вернется! – Наконец сказала она. – Но ты его прогони!
— Кто — «он»?
Девушка произнесла слово, значение которого я не смог понять.
— Понимаешь… семечко, — попыталась объяснить она, — семечко внутри, снаружи шелуха…Когда шелуха остается без семечка…она ищет другое семечко…
— Семечко – это я?
— Ты или другой… — она неопределенно развела руками.
— А ты сама?
— Я – нет! – твердо ответила девушка и тут же мягко улыбнулась. – Я сильная!
— Вот как, и в чем же эта сила?
— Нет страха! – Уверенно произнесла она. – И ты сильный, сильнее меня. Не сейчас…потом…Как тебе понять…ты другой, но «он» — тоже ты…
И вдруг я ощутил от ее тела такой поток тепла и любви, что мне захотелось прижаться к ней, уткнуться носом в ее чистые мягкие волосы и слиться с ней воедино.

5

Из пещеры, где остались покоиться на веки бесполезные громоздкие доспехи (я знал, что никогда больше не вернусь туда) я прихватил с собой лишь маленькую пухлую книжицу в толстом кожаном переплете, которую нашел в вещевом мешке. Пролистав несколько страниц, я догадался, что это походный дневник. Вероятно, он скрывал в себе множество ответов на мои бесчисленные вопросы. И на один, самый важный вопрос – кто же я.
На обратном пути в скалистый грот я спросил у девушки ее имя.
— К`Очиль, — ответила она, не скрывая своей радости по поводу того, что я, наконец-то, захотел это узнать.
Действительно, почему же я раньше не спрашивал ее об этом. Стало как-то неловко, и всю дорогу я не открыл больше рта.

Вечером, лежа на медвежьей шкуре, дождавшись, когда девушка оставит меня одного, я пододвинул поближе огарок свечи, и занялся изучением содержания книжицы.
Предварительно, острой палочкой я нацарапал на земле несколько слов и сравнил подчерк. Без сомнения, написанное в дневнике принадлежало моей руке.
Страницы были изрядно повреждены водой, грязью и засохшей кровью. К моему величайшему сожалению очень многое не подлежало прочтению. Остались лишь бессвязные обрывки текста. Но даже то малое, что сохранилось, несомненно, вызывало у меня огромный интерес.
Первая страница хранила и открывала мое собственное имя – Берналь Диас. Дата под именем слилась в одно густое чернильное пятно, отправляя события, описанные в дневнике, в бездну безвременья. Общая треть листов буквально слиплась от крови. Первое, на что я наткнулся, было, прерывающееся поврежденными местами текста, описание некой крепости Веракрус…
«…избрали мы управителей города, алькальдов и резидентов, на рынке водрузили позорный столб, а за городом построили виселицу, так было положено начало новому городу…»
Далее я читал короткие, несвязанные друг с другом отрывки текста своих записок:
« Никогда еще индейцы не видели лошадей, и показалось им, что конь и всадник – одно существо, могучее и беспощадное…
…всюду возвышались башни и храмы, могучие строения из камня — то на земле, то на воде…
…никогда ни о чем подобном не мечтали мы даже во сне…
…при нашем приближении он поднялся и сейчас же склонились спины, и самые высшие касики схватили его под руки и как бы снесли на землю, а над ним возвышался балдахин, ослепительно сверкающий золотом и драгоценными каменьями, от которого нельзя было оторвать глаз…
…казнь военачальников произвела свое полное действие. Молва об этой неслыханной расправе быстро распространилась по всей Новой Испании. Прибрежные племена вновь покорились нам и покорно исполняли все приказы из Веракруса…
…да и где это было слыхано, чтобы четыресто воинов в однатысяча четырехстах часах от родины, сперва уничтожили свои корабли – единственное средство их спасения, затем двинулись бы в громадную укрепленную столицу врага, хорошо зная, что именно там он готовит им верную смерть; затем пленили бы местного властителя, выхватив его из собственного дворца, охраняемого тысячами людей; затем публично казнили бы его генералов, а самого его продержали бы в цепях! Великое чудо!…»
Полностью погрузившись в чтение, я не заметил, как чуть не опалил волосы огнем свечи. Пролистав несколько испорченных страниц, я наткнулся на следующий, довольно содержательный отрывок:
«…когда мы пришли в Мехико на помощь Альварадо, нас было до тысячи трехсот человек, сюда входило девяносто семь всадников, восемьдесят арбалетчиков и столько же мушкетеров, тлашкаланцев было с нами более двух тысяч человек, и было у нас много пушек. Наше вторичное вступление в Мехико произошло в Иванов день одна тысяча пятьсот двадцатого года, а наше отступление – десятого июля. Памятное сражение у Отумбы последовало четырнадцатого того же месяца. Теперь же я должен приступить к горькому повествованию о великих наших потерях как в Мехико, при переходе через плотины и мосты, так и в других сражениях – у Отумбы и по дорогам…
…за пять дней мы потеряли восемьсот восемьдесят человек, включая в это число семьдесят два солдата, убитых вместе с пятью кастильскими женщинами в селении Тустепека; в то же время мы потеряли тысячу двести тлашкаланцев. Наконец в дороге убит был Хуан де Алькантара с тремя товарищами, везшими причитающуюся им долю золота в Веракрус. Да, коль хорошо вдуматься, мало нам было радости от этого золота! Если из войска Наваэса пало больше людей, чем из войска Кортеса, то это потому, что первые пустились в путь, нагруженные золотом, что мешало им плавать и выбираться из траншей…»
Из глубины памяти на поверхность всплывали картины моей жизни, такие же отрывочные, как и плохо сохранившийся текст записок. Возникало непонятное двойственное чувство, словно я вспоминал историю некой очень знакомой личности, но я и эта личность казались совершенно разными людьми.
Душа содрогалась от ужаса жестоких кровопролитий и вероломств, творимых «той» личностью, от осознания, что эти деяния когда-то принадлежали мне… а значит, принадлежат и сейчас.
Неужели алчность, жажда власти и насилия, облаченные в развивающиеся одеяния свободы, справедливости и фанатичной религиозной веры, смогли так ослепить меня, отвернуть от Господа, от самого себя, затмить разум и лишить мудрости сердца…Но, если я сейчас так отчетливо видел былое как сон, как опьянение, то кто же тогда был тем, кто жил в этом сне и признавал его реальность? Нашел ли я себя теперь, когда узнал свое имя, свое происхождение, свою историю, или запутался еще больше…Вопросы нахлынули на меня, грозясь затопить маленький островок сознания, безнадежно затерявшийся в безграничном океане небытия.
Я заснул, даже не заметив, что огарок свечи уже давно догорел, а ночные тени тайком пробрались под полог и погрузили все в кромешную тьму.

6

Мне приснился дом моего детства в провинции Эстремадура.
Стоял обычный знойный летний день. Мы играли на заднем дворе с соседским мальчишкой Эрнандо. Он был на год-два старше меня. Упрямым, настырным и кипучим, как лава извергающегося вулкана, характером маленький Эрнандо заслужил авторитет у всех ребят в округе.
С самого детства нас с ним связывало что-то незримое. Казалось, он никогда не обращал на меня внимания всерьез, но в то же время всегда был рядом, когда требовалась помощь, заменяя мне старшего брата, которого у меня никогда не было. Я рос один, потому что, как говорил отец, наша разорившаяся дворянская семья не могла позволить себе лишних ртов.
Что-то всегда одновременно пугало и привлекало меня в Эрнандо. Я тянулся к нему, но никогда не чувствовал себя при этом спокойно. Он не рассказывал о моих проказах отцу, всегда выступал на моей стороне, когда дело шло к драке. От этого моя преданность ему росла год от года. Не заметно для себя я все больше и больше попадал под влияние его сильной личности.
— Если ты настоящий идальго, Берналь, — таинственно произнес Эрнандо, — ты поможешь мне в одном богоугодном деле!
Сердце мое затрепетало в радостном предчувствии. Сейчас мы снова будем играть в «войну деревянных мечей» или прятаться от «дикарей – людоедов» в густых зарослях бурьяна, представляя себя затерянными в загадочных мрачных джунглях.
Мы забежали в старый заброшенный сарай, в котором во время игр всегда искали будто бы спрятанные там сокровища пиратов. Солнечные лучи пробивались сквозь дырявую крышу. Доски пропитаны затхлым запахом старого сена.
Эрнандо сунул мне в руки огромный кухонный нож для разделки мяса.
— Откуда это у тебя? – удивился я.
— Стащил у толстухи на кухне сегодня утром. Меня никто не заметил! – С гордостью похвастал Эрнандо.
— Здорово! Что мы будем с ним делать?
— На этот раз ты должен доказать, что ты настоящий воин, не имеющий жалости к побежденным! — Торжественным тоном провозгласил он.
— Ух ты, все как будто по-настоящему! – Восхищенно воскликнул я, польщенный оказанной мне честью.
— А все и есть по-настоящему… — Как-то холодно сказал он и указал на деревянный ящик, лежащий на земле у наших ног.
— В этом гробу лежит предатель! Он отказался принять веру в Господа нашего Иисуса Христа! – Возвестил свой приговор Эрнандо. – Вы, храбрый идальго, дон Берналь Диас, мечом правосудия, вверенным в ваши руки, должны покарать несчастного, предавшего нашего Господа, а также Великого короля дона Карла и весь испанский народ! Сейчас предатель лежит в гробу живой, но через минуту превратится в обезглавленный труп!
Восхищенный блеск моих глаз сменился испугом и удивлением, когда Эрнандо извлек из ящика дворового котенка, который жалобно пищал и делал нелепые попытки освободиться.
— Приступайте, дон Диас, — приказал Эрнандо и положил бедное животное на стол прямо передо мной.
Я нерешительно переминался с ноги на ногу, сжимая в потных ладонях столовый нож.
— Но, Эрнандо, это же котенок! – Наверное, мой голос прозвучал слабо и жалобно, потому что в ответ Эрнандо сверкнул на меня своими черными пронизывающими глазами и презрительно усмехнулся.
— Лично я покарал уже пятерых неверных. Их останки покоятся в углу сарая. Тебе же осталось добить последнего! – Зло прошипел он, ввергая меня в оцепенение. Мне захотелось убежать, но Эрнандо мог одним взглядом удерживать меня на месте.
Конечно, мы не раз топили котят в пруду, когда кошка приносила слишком большой приплод, но мне это никогда не доставляло удовольствия, и было вызвано только необходимостью. Тем более я не мог понять бессмысленного убийства, даже если этого требовали правила игры. Но этого хотел Эрнандо. А я хотел во всем походить на него…
— Я не могу понять, при чем здесь король Карл, испанский народ и господь Бог? Эта игра перестала мне нравиться!
— Ты не храбрый идальго, а дерьмо собачье! Отруби ему голову! – Заорал не на шутку взбешенный Эрнандо. Я знал, что в глубине души Эрнандо добрый, но когда дело касалось священной для него чести, он превращался в чудовище.
— Не могу! – Взмолился я в надежде, что он остынет. – Кому это нужно?!
— Тебе, болван! Какой же ты воин, если не пролил ничьей крови?!
— Нет, Эрнандо, это плохая игра! Я больше не хочу быть воином…
— Жалкий слизняк! Трус! Что стоит жизнь какого-то ничтожества по сравнению с честью и самоуважением идальго! Ты ни на что вообще не способен, если не можешь сделать даже этого!
Обида и гнев вскипели в моей душе. От бессилия я закричал. Слезы брызнули из глаз. Сквозь их пелену я взглянул на Эрнандо, но вместо худощавого мальчишки с растрепанными темными волосами, вдруг увидел перед собой крепкого мужчину в кирасе и шлеме, украшенном плюмажем из перьев. Черные густые усы торчали в стороны, придавая усталому обветренному лицу хищный вид. Только глаза все так же блестели из-под бровей с непоколебимой решимостью.
— Давай, Берналь! Бей! – Не знающим возражения тоном произнес Эрнандо Кортес. И я ударил, сморщившись от сочного хруста ломающихся костей и стука металла о дерево…
Но вместо кухонного ножа в руках вдруг оказался меч, из под него выкатилась окровавленная человеческая голова…

Солнечные лучи пробивались сквозь полог. На губах остался соленый привкус слез. Почему-то вспомнилась утренняя роса на траве, паутина и Лабиринт…
Новый день всегда начинается с рождения, как новая жизнь. Хочется криком возвестить всему миру о том, что очнулся от сна. Внезапно я ощутил непреодолимое желание завопить во всю глотку, вылиться в этом крике, опустошая бренную оболочку тела, впитаться в землю и смешаться с ее соками…
Крик комом застрял в горле, когда я почувствовал рядом чье-то присутствие. В углу безмолвный и недвижимый сидел старый индеец. Его морщинистые веки были опущены, и сквозь щелки на меня пристально смотрели глаза…
Мне вдруг показалось, что его тело давно мертво, и в нем, словно за ширмой, кто-то прячется и подглядывает за мной через этот странный прищур. Неопределенное время длился немой диалог наших глаз. Неожиданно старик индеец заговорил. Ясно и отчетливо. Каждое его слово было мне понятным, хотя никогда ранее я не слышал от него ни одного членораздельного звука. Руки его пришли в движения когда, говоря, он стал жестикулировать, отчего ощущение инородного присутствия исчезло.
Говорил же он поистине странные вещи…
— В год шестой Кан, в день одиннадцатый Мулук месяца Сак произошло страшное землетрясение и продолжалось оно до тринадцатого Чуэн. Место рождения священных мистерий, Землю Куи, родину богов трясло дважды, и за одну ночь она исчезла в пучине океана, унося с собой на дно шестьдесят четыре миллиона жителей. Это произошло более восьми тысяч лет назад. Великий народ наших предков был погребен в небытии.
Старый индеец тяжело вздохнул и снова замер, превращаясь в каменное изваяние.
Все произошло так неожиданно, что я ничего не мог сообразить. Я просто лежал, не в силах пошевелиться. Сказанные стариком слова глубоко отпечатались в сознании, но смысл их прятался за окутавшей меня пеленой отупения. Я ощущал ее почти физически. Может быть, эта пелена была всегда, и только сейчас мне удалось признаться самому себе в ее существовании? Паутина… Я словно был опутан липкой незримой паутиной, и где-то в ней должен сидеть паук…
Мысль, пришедшая в голову, привела меня в ужас. Скорее на свет! Прочь от навязчивых мыслей! Но старик вдруг снова заговорил, и я остался лежать, словно парализованный.
— Бабочке не суждено было родиться, — продолжал он, — гусеница поверила в то, что она только гусеница и съела сама себя внутри Кокона. Мы – остатки расы ушедших богов – несем на себе отпечаток судьбы Великого народа. Каждый человек спит в своем коконе, каждый должен проснуться, но не каждый готов к этому. Твой народ сделал выбор спать в Коконе и жить в сновидениях. Мой народ забыл то, что постигло его предков, и совершил, по сути, тот же выбор… Печально наблюдать всеобщее безумие, охватившее всех потомков Великой расы…
Старик замолчал и поднялся на ноги, собираясь уходить. Я же не мог вымолвить ни слова, охваченный странным оцепенением.
— Каждый из нас может по своему желанию проснуться внутри своего кокона… Помни об этом! – Произнес он и откинул полог.
Солнечный свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Когда я открыл их вновь, старика индейца уже не было. Лишь подрагивающее полотно полога служило свидетельством его недавнего присутствия.

7

Комок подступил к самому горлу, перехватило дыхание, на глазах выступили слезы. Я не понимал, что происходит. Мир свернулся, превращаясь в комок, подкативший к горлу, и от этого горькая тоска и обида овладели мной. Словно младенец в лоне матери, предчувствующий скорое расставание, сжимающийся в приступе безмолвного крика протеста и боли, я колыхался в черных бездонных глубинах Космоса.
Кому я вообще когда-нибудь был нужен? Отец не принимал меня таким, какой я есть. Я всегда только и делал, что обманывал самого себя, сначала веря в то, что он любит меня, потом убедив, что его любовь мне далеко безразлична. Мать? Да, конечно, подсознательно я всегда ощущал ту любовь, которую она посылала мне с небес. Но в жизни так не хватало ее ласкового взгляда, ее нежной руки… Еще в детстве я понял, что она была слишком хороша для этого мира, поэтому и оставила нас так рано. Этого я никогда не говорил отцу, который после смерти матери совсем замкнулся в себе, что окончательно прервало внутренний контакт между нами.
Я вспомнил Эрнандо. Все-таки, по-своему, я любил его. Может, как идола, как кумира, но тем не менее любил… Эх, Эрнандо, это ты растоптал и уничтожил мою жизнь. Ты ослепил меня успехом и славой…и оставил умирать одного на чужбине… Я всегда хотел походить на тебя, потому что даже отец мечтал видеть меня таким – уверенно шагающим по жизни, окруженным ореолом славы, упорно добивающимся своих целей…
А какие цели у меня были? Думая о них, я понимаю, что это твои цели! Ты покорял цивилизации, уничтожал культуры, вершил судьбы целых народов. А я самозабвенно стремился за тобой. Точнее, не я, а Кортес в моем сознании. Ты и есть тот самый паук в паутине моего сознания…
— Кто же тогда сплел паутину? – Раздался голос…
Слева от себя я заметил знакомое фиолетовое свечение.
— Только что ты сказал, что Кортес находится в твоем сознании – значит, ты сам и создал его?
— Я ничего не говорил, – буркнул я в ответ.
— Кто-то испортил твою жизнь? Так спроси себя, как ты позволил ему сделать это?
— Не моя в том вина, что Эрнандо оказал такое влияние на мою жизнь.
— Вина значит не твоя…
— Понимаешь, хочется прожить жизнь, как сам знаешь, как чувствуешь, по душе, но всегда возникает что-то, мешающее этому, — я немного подумал и добавил, — случайности…
— Случайности?! – Воскликнул Дроган и, как мне показалось, подпрыгнул на месте, или, может быть, я просто моргнул, и его фиолетовое сияние чуть дернулось, — ты думаешь, в этом тесном мире есть место случайностям?
— Ну ладно, — сдался я, — за Кортесом я пошел, сделав сознательный выбор, но отца же родного не я себе не выбирал! И к смерти матери тоже не причастен. И, вообще, в жизни много того, что от меня вовсе не зависит!
— Как же ты запутался, — вздохнул Дроган после долгой паузы, — смотри внимательно…
В воздухе прямо передо мной материализовалась светящаяся паутина.
— Допустим, паутина состоит из нитей разной толщены, — произнес Дроган, изменившимся голосом. Я посмотрел на него и неожиданно для себя узнал в его новом облике своего учителя, который когда-то в детстве приходил в наше поместье обучать меня разным наукам. – Одни нити в ней такие толстые, как бревна, и сразу бросаются в глаза, — продолжал он гнусавым учительским голосом, — другие потоньше, их можно увидеть, если напрячь зрение. Но есть такие тонкие, которые даже не заметишь, если только не будешь знать, что они существуют. Сейчас эти тончайшие нити исчезнут, и что получится?
В воздухе в хаотичном беспорядке повисли разорванные клочья паутины, точнее, то, что от нее осталось – грубые соединения отдельных толстых линий.
— Это и есть иллюзорная видимая картина без учета, так называемых «случайных факторов», вызванная галлюциногенным, опьяняющим воздействием социума на человека. – Подвел он итог.
— Мы просто не видим недостающие звенья, — тупо пробормотал я, глядя на учителя.
— Верно, мой мальчик, если ты что-то не видишь, это не значит, что этого не существует. Молодец, сегодня ты заслужил похвалу!
Я нервно тряхнул головой, и образ учителя растаял. Сущность Дрогана снова скрывалась за туманной фиолетовой дымкой.
— Не столько не видим, сколько не хотим видеть, ибо в этом блаженство…- саркастически добавил голос. – Можно легко свалить вину на какой-нибудь «случайный фактор», оправдать себя, переложить ответственность…
Эти камни летели в мой огород. Но мне было все равно. Я лежал в своем огороде, полностью заваленный камнями и ощущал необыкновенную тяжесть.
— Только приняв полную ответственность за свою жизнь, можно избавиться от «случайностей», ставящих палки в колеса, — продолжал он, — все эти «случайности» кто-то создает. Ты уже понял кто?
— Я… — тяжело выдохнул я под тяжестью камней, придавивших грудь.
— Вот это уже лучше. Слепые брожения во тьме приведут только к тому, что когда-нибудь расшибешь голову о первую попавшуюся на пути стену. Поэтому, проходящему Лабиринт нужен свет…
— Дроган, помоги… — прохрипел я, охваченный ужасом, слыша, как хрустят кости грудной клетки под натиском каменных глыб.
Дроган, наконец, обратил на меня внимание, но даже не удосужился протянуть руку, чтобы помочь. Он покачал головой и сказал:
— А говоришь, понял!
И вдруг сознание мое прояснилось. Откуда здесь взялись камни? Я даже не заметил, как они появились и когда. Я воспринял их появление как должное, как реальность. Я впустил их в свое сознание. А может, я сам создал их, а потом просто позволил им быть… Более того, я позволял им постепенно раздавливать свою грудную клетку! Но ведь я не хотел!
В следующее мгновение я разделился натрое. Был « я » — который позволил камням быть; « я » — который не хотел быть раздавленным; и, наконец, « я » — решающий, которому из этих противоборствующих « я » отдать предпочтение.
Это произошло как вспышка мгновенного осознания. Камни исчезли. Я вдохнул полной грудью и восхищенно посмотрел на Дрогана.
— Это и есть свобода выбора, хотя, по сути, и она иллюзорна, — совершенно обыденно и сухо произнес Дроган. — Ну, теперь ты можешь точно сказать, кто ты есть?!
— Я – воля, которая совершает выбор!
— А тот, кто исполняет этот выбор? Тот, кто мешает исполнению выбора?! Это все тоже ты. « Я » поистине многомерно и безгранично.
— Значит, я могу все, что захочу?!
— Можешь, но будь осторожен.
— Тогда я хочу… — Произнес я, и задумался.
То, что я уже пожелал однажды, сбылось и превратилось в кошмар, за который незамедлительно последовала жестокая расплата. Ослепленный и опьяненный желаниями я превратился в безвольного раба собственных страстей, и, в конце концов, полностью потерял самого себя…
Когда колесо жизни завершает оборот, остается только щемящее ощущение потери…
Непреодолимо сильно возникло желание увидеть мать… почувствовать ее тепло, узнать ее запах, коснуться ее кожи, ощутить на лице прикосновение ее волос…
Какой приятный аромат морской воды и полевых цветов издавало ее тело. Я вдыхал его, словно целебный эликсир, и все сомнения и тревоги сразу же уносились прочь, оставляя мир в его первозданной чистоте. Как легка была ее нежная ладонь, которая гладила мои волосы. Она словно накрывала собой всего меня, огромная и бездонная, как небо. Я прижимался лицом к ее животу и чувствовал, как пульсирует теплая кровь под тонким шелковистым покровом ее кожи, как безмолвно зовут соки, вскормившие плоть от плоти. Хотелось схватиться, зажмурить глаза и никогда не отпускать, зная, что даже если мир вокруг рухнет, ты останешься рядом с ней в безопасности…

Голова моя покоилась на обнаженном животе К`Очиль. Проснувшись, я невольно дернулся, и она успокаивающе погладила мои волосы. Я прижался к ней сильнее, ощущая сладкую негу во всем теле. К`Очиль казалась такой родной и реальной, что не хотелось даже думать о том, как она оказались в моей постели.
— Ты плакал во сне, как ребенок…- Сказала она, ласково улыбаясь.
От звука ее голоса мне вдруг стало очень хорошо и спокойно. Я позволил себе провалиться в приятное чувство безмятежности. Вдохнул запах морской воды и полевых цветов, издаваемый ее кожей, закрыл глаза, улыбнулся и заснул.

Проснулся я уже один. Откинул полог и вышел на свежий ночной воздух. Вдалеке подрагивало одинокое пламя костра. Я направился к нему.

8

Языки огня жадно поедали ночную тьму. Тишина. Только треск хвороста в костре, пение ночных цикад и далекий рокочущий гул реки. С иссиня-черного неба равнодушно смотрели звезды, такие близкие, и одновременно далекие.
Старик индеец, прикрыв глаза, глубоко затянулся и передал мне длинную, причудливо изогнутую, покрытую резным орнаментом, курительную трубку. Его сухие, сморщившиеся от времени руки, напоминали кору вековых деревьев. И сам он словно врос в землю и стал с ней одним целым.
Я принял трубку из его рук и втянул в себя густой едкий дым, чувствуя, как мысли и образы в голове плавно перетекают и закручиваются в клубы дыма…
Когда перестаешь замечать минуты, то погружаешься в бесконечно текущий поток времени…

Индеец замер, не подавая признаков жизни. Внезапно пришла мысль, что я сижу у костра совершенно один, а старик индеец на самом деле – торчащий из земли одинокий замшелый камень.
— Лабиринт! – Прошептал я. – Послушай, вождь, тебе известно что-нибудь о Лабиринте?!
Индеец покачнулся, но глаз не открыл. Губы его зашевелились словно в полусне:
— Ты уже готов видеть. Закрой глаза.
Я повиновался. На сетчатке глаз остался яркий отсвет пламени костра.
— Говори о том, что видишь.
— Огонь…
— Да-а-а, — протянул индеец, — мир погибает в огне и возрождается в огне… Этому не будет конца и не было начала…
— Вот, что я хочу — пройти Лабиринт! – Внезапно осенило меня, на душе сразу же стало легче от того, что наконец удалось выразил нечто, мучавшее меня все это время. – Я хочу найти выход!
— Да будет так. – Услышал я голос старика индейца. — Не забывай, нить в твоих руках!
Невольно я опустил глаза и с удивлением обнаружил, что крепко сжимаю в ладонях тонкие прозрачные нити, уходившие куда-то вдаль и терявшиеся в темноте.
В этот момент все вокруг завибрировало от страшного гула. Казалось, свет звезд померк, ветер обрушился на землю бешеными порывами с оглушающим свистом. Засвистел в бешеных порывах ветер. С ужасом я услышал треск ломающихся деревьев.
Я вскочил на ноги, но яростный удар ветра опрокинул меня на землю. Костер искрами разлетелся в стороны.
— Что происходит?! – Попытался я перекричать ветер.
— Беги! Дикий Охотник идет за тобой! Когда ты стал видеть, то сам стал видимым, а он не любит, когда смертные смотрят на него… — Закричал старик, и вдруг превратился в большого белого орла, взмахнул крыльями, и взмыл вверх. Порыв ветра подбросил его, перевернул в воздухе, но сильные крылья справились с неиствующей стихией. Вскоре я совсем потерял его из виду.
Издалека донесся невыразимо скорбный вой. Холодная дрожь охватила мое тело. Вой приближался, и я бросился бежать. С неба сыпались искры, будто кто-то щелкал огромным хлыстом, сбивая звезды. Я знал, что это Дикий Охотник. Он гнался за мной, чтобы забрать свое – то, что осталось во мне, разъедало мою душу, и отчасти принадлежало ему…
Я задыхался от бешеного бега. Ноги заплетались, но неудержимая сила несла меня прочь от леденящего душу ужаса. Вой становился все громче, и я уже слышал за спиной злобное рычание. Дьявольские твари настигали меня. Прилипшие к ладоням нити путались в ногах, затрудняя бег. Еще немного и впереди появятся спасительные расщелины скал у реки. Еще немного…

Собрав последние силы, я сделал рывок, проскочил в расщелину, и упал на камни, чувствуя, как разрываются легкие, как бешено пульсирует кровь в висках.
За спиной раздался лязг клыков. Одному из адских псов удалось протиснуться в узкую расщелину следом за мной. Сердце едва не разорвалось, когда он прижал меня лапами к земле и склонился надо мной. Пес высунул язык и обрызгал меня горячей слюной. Я повернулся к нему и с удивлением увидел его получеловеческое лицо…
— Что с тобой стало, Эрнандо?! – Произнес я, с трудом узнавая в безобразной твари — Кортеса.
— Пойдем с нами, Берналь! – Прорычал он. – Я замолвлю за тебя словечко кому нужно, и тебе разрешат остаться.
— Нет! – Задыхаясь от ужаса, закричал я. – Ты больше не человек! Посмотри на себя! — Брось юродствовать! Ты — точно такой же, ты один из нас, и всегда знал это. Забыл, что участвовал вместе с нами в Дикой Охоте, жалкий щенок?!
— В кого ты превратился, Эрнандо, в исчадие ада?!
— Что я слышу? Взгляни-ка лучше на себя!
Он опустил свою уродливую морду и обдал мое лицо горячим зловонным дыханием. В его огромных выпученных глазах я увидел отражение своей оскаленной пасти… Нервная дрожь пробежала по моей холке…
— Эрнандо, это же безумие! Пока еще не поздно все изменить! – Взмолился я, не на шутку испугавшись.
В глазах адской твари на мгновение промелькнуло что-то человеческое.
— Ничего нельзя изменить, мой друг Берналь… — Грустно прохрипел он, — От Дикого Охотника не возможно так просто убежать. Да и у меня не осталось на это сил. Я уже не могу по-другому… А сейчас, я перегрызу твою глотку! – Глаза его сверкнули зловещим адским огнем.
Я судорожно перекрестился.
— Думаешь, поможет? – Уродливо усмехнулся он. – Если бы ты хоть немного верил в то, что делаешь…
Острые как бритва клыки сомкнулись на моем горле. Болевой шок вывел меня из оцепенения, и я совершил единственное, что мог сделать для своего спасения.
Отстранившись от мерзкой пасти чудовища, я резкими движениями обмотал псиную шею нитями в своих руках, затягивая на ней удушающие кольца. Нити оказались очень прочными, они так глубоко врезались в мохнатую шею твари, что глаза ее вылезли из орбит, а большой красный язык вывалился из пасти. Раздался приглушенный хрип, и кровавые клочья пены и слюны повисли на обнаженных клыках. Тело адского пса конвульсивно задергалось, напряглось и ослабло. На какое-то мгновение глаза Кортеса приняли осмысленное выражение. Мне показалось, что в них промелькнуло удивление и еще что-то… Благодарность?
Тварь повалилась на бок и испустила дух.
В ту же секунду скала содрогнулась, словно от могучего удара. Сверху посыпался песок и камни. Дикий Охотник негодовал — убили его пса, одного из лучших.
Каменная стена треснула, образуя проход. Как только я проскользнул в него, за спиной обрушился камнепад, заваливая выход. Осталось только идти вперед, в неизвестность, натыкаясь в кромешной тьме на выпирающие из стен камни.
Идти было трудно. Что-то сильно стесняло движения. Вот бы сейчас факел! Ведь так можно и голову расшибить… Я остановился как вкопанный. Надо успокоиться и вернуть равновесие. Что же вообще происходит? Где реальность, а где мои кошмары? Где сны, а где галлюциногенные состояния, вызванные курением странной травы со стариком индейцем? Чем были мои встречи вне пространства и времени с Дроганом? Насколько реален мир чувств и ощущений, созданный моей неосознанной любовью к К`Очиль? Где границы всех этих состояний, и чем они созданы?
Вопросы…вопросы…вопросы… Я почувствовал, как сильно устал от них, и вдруг все стало таким неважным и пустым. Вопросы куда-то исчезли, вместе с ними растворился и я, а то, что осталось, потянулось к К`Очиль…

Мы снова лежали на медвежьей шкуре. Я нежно обнимал ее, а она доверчиво прижималась щекой к моей груди.
— Я вернулся, К`Очиль, чтобы сказать, что люблю тебя, – произнес я.
— Знай, я всегда с тобой, что бы ни произошло, – сказала она.
— Это хорошо… — Я улыбнулся и закрыл глаза, наслаждаясь мгновениями, растягивая их в вечность.
— К`Очиль, мне надо идти. Я бы никогда не оставил тебя, но… меня тянет назад в Лабиринт. Я должен кое-что завершить…
— Я знаю. Иди. – Ответила она, не поднимая глаз.
Прежде чем уйти, мне захотелось проститься еще с одним человеком. Внутренним намерением я потянулся к старому индейцу…

Старик сидел молча, слушая потрескивание хвороста в костре, пение цикад, и курил трубку.
— Прощай, вождь, я буду помнить тебя! – Произнес я.
Индеец засмеялся. Никогда еще я не видел его смеющимся.
— Бегство не может продолжаться бесконечно. – Наконец сказал он. – Ты нашел свой путь, на нем много ловушек, и так же, как все другие, он ведет вникуда. Ступай, мой мальчик, но никогда не прощайся!

9

Картина с индейцем и сиянием костра в ночи растаяла в воздухе как мираж. Я снова продвигался в темноте, ощупывая пальцами холодную стену скалы. Откуда-то пришло знание, что где-то рядом должен быть свет. Поверхность стены круто повернула влево, и я увидел факел. Он лежал на широком плоском выступе каменной стены и фосфоресцировал необычным фиолетовым сиянием. Воспользовавшись факелом, я смог, наконец, разглядеть то, что мешало мне передвигаться. Это были нити, выходившие из моих ладоней. Я весь запутался в них, они облепили всего меня тонкой паутиной. Попытки освободиться привели лишь к тому, что я запутался еще больше. Бросив бесполезное занятие, я двинулся дальше, совершая немного неловкие движения, частично ограничиваемые липкими путами.
Недолго думая, я свернул в появившееся справа ответвление. Сделав несколько шагов, повернул налево и, оказавшись на развилке, решил держаться левой стороны. Дорога пошла под большим наклоном вниз, я хотел вернуться назад, но, пройдя достаточное расстояние, не обнаружил ни одного ответвления. Наверное, я был невнимателен и пропустил какой-то поворот, хотя все это показалось мне довольно странным…
В пещере стоял затхлый запах сырости. Я старался не думать о жутких существах, населявших подземные тоннели, чтобы не материализовывать свои страхи. Но чем дальше я уходил в неизвестность, тем сложнее мне это удавалось. Фиолетовое сияние факела оставалось единственным, что вселяло в меня хоть какую-то уверенность. Этот оттенок свечения казался до боли знакомым, хотелось думать, что в самый трудный момент мой ангел хранитель не оставил меня…
Что-то, я даже не успел заметить что, пронеслось рядом, едва коснувшись моего лица. Свет факела дрогнул. Сердце учащенно забилось, готовое выпрыгнуть наружу. Я затаил дыхание, вслушиваясь в темноту тоннеля. Тишина. Напряженная вибрирующая тишина, бьющая по барабанным перепонкам, окружала меня. Она словно наблюдала за мной, ожидая моих действий. Чувствуя, как волосы шевелятся на голове, как холодный липкий пот стекает по позвоночнику, я двинулся дальше.
Ответвление в сторону, небольшой подъем, опять вниз и налево. Вскоре я совсем запутался в поворотах и ответвлениях и шел наугад, забыв о направлении. Иногда казалось, что я вновь попадаю на один и тот же участок пути, словно двигаюсь по каким-то, замысловато переплетенным между собой, кругам. Сколотый камень, выступающий из правой стены, кусок кристаллической породы, преломляющий частицы света, отбрасываемого факелом, огромный каменный нарост неправильной конической формы, свисающий с потолка, все это я уже видел раньше…

Я потерялся во времени и научился не думать о кошмарах тьмы, привык к постоянному страху повстречать за каждым следующим поворотом поджидающую меня там злобную тварь. С удивлением я замечал, что ко всему можно привыкнуть. Даже блуждая так, в потемках переплетений коридоров, можно найти для себя что-то удобное, завораживающее и даже успокаивающее. Можно вообразить себя стражем подземного Лабиринта и изучать, познавать хитросплетения его поворотов, или носиться по каменным коридорам в поисках заблудших душ. Можно не обращать внимания и совсем забыть о нитях, все сильнее и сильнее опутывающих бессмысленно блуждающую плоть. В конце концов, можно привыкнуть видеть в темноте, и сияние факела будет только резать глаза…
Тогда… тогда можно превратиться в тень… Такую же как остальные. Я видел, как они носятся по темным тоннелям Лабиринта, заключенные в каменную темницу стен, забывшие о выходе в процессе его поиска, потерянные в своем мнимом ощущении свободы. Они не ведают, что их свобода существует только в границах Лабиринта, потому, что сами они – создания Лабиринта. А может быть – создатели? Но все равно, они обречены на бесцельные скитания лишь до тех пор, пока их не настигнет Пожиратель Теней, питающийся их эманациями. Но даже об этом не стоит думать, ведь это случится когда-то потом, если вообще случится. Всегда кажется, что «сейчас» от «потом» отделяет целая вечность, и не хочется верить в то, что это страшно звучащее «потом» вообще когда-нибудь наступит.
Невозможно избавиться от ощущения, что за границами каменных коридоров Лабиринта должно существовать что-то еще. Может, оно более совершенное и прекрасное, но ты уже не мыслишь себя без стен и затхлого запаха сырости, который со временем становится родным и знакомым.
В поисках выхода попадаешь в новый виток соединяющихся тоннелей и коридоров и понимаешь, что и по этому кругу проходил уже не раз. Стараешься сохранить в памяти причудливую мозаику камней стены, ведь хочется думать, что узоры переплетающихся трещин – это ни что иное, как сакральные письмена богов, скрывающие какую-то тайну, и, с благоговением касаясь их, приближаешься к выходу. Но трудно признаться себе в том, что, сворачивая в ближайший проход, каждый раз в глубине души надеешься, что выход не там, а где-то в другом месте. И когда-нибудь обязательно к нему придешь, но только не сейчас…не сегодня…Когда понимаешь это, становится страшно…

Но приходит время, когда движения теряют былую свободу и силу. Сковывающие тело нити не позволяют сделать шаг. Каждое малейшее движение дается с трудом. Становится все труднее и труднее убегать. И тогда Пожиратель Теней начинает дышать тебе в спину…
Неужели все так и закончится?
Что это — одно бессмысленное, никому не нужное мгновение из жизни гусеницы…

Я упал, окончательно запутавшись в нитях. Плотно облепив тело и голову, они превратились в сплошной слой пленки, полностью изолировавший меня от внешнего мира. Я оказался внутри кокона. Дышать становилось все труднее и труднее. Воздуха не хватало. Сознание начало медленно покидать меня.
Гусеница, заснувшая в коконе! Этот кокон станет ее вечной темницей, если она во время не сформирует намеренье трансформироваться в более совершенное и прекрасное существо. Я заметил, что хаотичное переплетение нитей, из которых состоял мой кокон, напоминает схему Лабиринта…
В это мгновение я всем своим существом захотел проснуться.

10

Глубокий вдох наполнил легкие свежим морским воздухом. Голову продолжала сдавливать налипшая паутина кокона. Я попытался отодрать ее, и мне это удалось…Но вместо нее в руках оказался железный шлем, помятый ударом ацтека морион, со сколотой заклепкой в форме львиной головки с кольцом в пасти. По шлемом волосы слиплись от спекшейся крови и, срывая его с головы, я испытал сильную боль.
Но что была боль по сравнению с тем светом, что переполнял меня изнутри. Лабиринт исчез, но исчезла и клетка, где томилось в заточении мое сознание. Теперь я воспринимал мир четко, с поразительной легкостью и пониманием.
Я освободился от тяжелой кирасы, скинул с себя все доспехи и одежду, оставшись совершенно голым. Любая защита была бессмысленной тяжестью. Опираясь на сломанное древко копья, я поднялся на ноги, и стоял один посреди равнины, сплошь усеянной трупами. Грифы, пировавшие останками мертвецов, настороженно повернули ко мне свои безобразные лысые головы, но, не почуяв опасности, вернулись к своему отвратительному занятию.
С трудом передвигая ноги, я отправился к океану. Несмотря на боль во всем теле и сильную слабость от потери крови, на душе было необыкновенно легко.
С побережья дул теплый бриз. Приятно было ощущать его касание на коже. У самого берега колыхалась прибитая волнами пустая индейская пирога. Я забрался в нее, и не нашел весел, но мне они не были нужны. Я знал, что рана в распоротом боку смертельна.
Отправляясь в свой последний путь, я лежал на дне пироги, с закрытыми глазами, с улыбкой на устах, и сливался со всем миром в прощальном танце.
Внезапно пришла мысль о том, какой же из всех «я» — настоящий? Было ли все пережитое предсмертным бредом?
Я вдохнул полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Мысли улетели ничем не сдерживаемые…
Какое все это имеет значение, когда знаешь, с чем уходишь из этого мира.
В Лабиринте много загадок, да и у самого Лабиринта бесчисленное множество теней и отражений. Даже когда выходишь из него, попадаешь в его продолжение. Все существование – это путь по Лабиринту, путь в никуда. Единственный ключ ко всем загадкам Лабиринта – осознанность, стирание всякой личности и превращение в Ничто, которое Все… которое и есть Лабиринт…
Как сложно это понять умом, потому что находится вне ума. Да и что вообще можно знать о Лабиринте …
Пирогу давно отнесло от берега, и она мерно покачивалась в волнах, унося меня в открытый океан. Волны нежно терлись о ее бока и пели мне песню о том, что, когда сердце переполнено доверием, благодарностью и любовью, в нем не остается места страху…

11

Я сразу же узнал запах, этот смешанный аромат соленой морской воды и весенних полевых цветов, издаваемый мягкой и теплой кожей ее тела, с которым меня связывала живая пульсирующая пуповина…
Звучала медленная спокойная музыка, и кто-то читал тихим задумчивым голосом:
« Не забывайте, что я вернусь к вам.
Еще мгновение, и моя страсть соберет песок и пену
для другого тела.
Еще мгновение, минута покоя на ветру, и другая женщина
родит меня » *

___________________

* Калил Джебран. « Пророк ».