О том, что на мне нарядное шелковое платье, я пожалела уже второй раз за день.
Во-первых, к вечеру здорово похолодало, во-вторых, пыльные заросли, в которые забилась несчастная птица, были слишком густыми и колючими.
Не только сострадание, нет. Скорее любопытство заставило меня подойти вплотную к кустам, поднять с земли длинную сухую ветку и осторожно дотронуться ею до замершего в траве существа.
Затрещали, ломаясь, ветви. Посыпалась листва. Тяжело хлопая крыльями, птица неуклюже поднялась в воздух и почти сразу же без сил рухнула на цветочную клумбу у ограды.
Я подошла ближе.
Это была утка. Дикая утка. Совсем непохожая на домашних белых дородных уток, что плескались в дачном пруду, за шоссе. Маленькая, изящная и верткая птица с блестящим пестрым оперением и крепким широким клювом. Утка лежала неподвижно, лишь короткие широкие крылья ее мелко подрагивали, да темный круглый глазок нервно ловил каждое мое движение. Я медленно опустилась на корточки и осторожно протянула к ней руки. Птица не пошевелилась, лишь взгляд ее, как мне показалось, стал сосредоточенным и жестким.
Раньше мне никогда не приходилось держать птиц. Не то что держать их в клетке, а вообще, в руках!
Я ни разу не держала в руках ни одной птицы и теперь замерла в нерешительности, склонившись над одной из них. Стылый ветерок неприятно пробрал тело сквозь тонкую ткань платья. Мне давно надо было быть дома, и так порядочно задержалась в гостях, но оставить беспомощную тварь одну, я не могла.
«Надо взять ее домой, хотя бы на ночь, а там…» — подумала я, и решилась.
Птица слабо встрепенулась, когда мои пальцы сомкнулись на ее теле. Я бережно взяла утку на руки и, крепко прижав ее к груди, поспешила в полутемный подъезд. Было приятно держать в руках этот небольшой живой и теплый комок перьев, пахнущий водой, тиной, осенью.
Мой этаж. Утка, нервно крякнув, засучила лапами. Я ласково ей улыбнувшись, и шепнув что-то ободряющее, освободила правую руку, что бы достать ключи.
И птица «взорвалась»!
В течение целой минуты, наверное, я не видела, не слышала, и не осязала ничего, кроме бешеного мелькания пестрых крыльев, яростного птичьего крика и стремительных хлестких ударов. Птица остервенело билась у меня руках. Ее перепончатые лапы оцарапали руку, затрещал рукав моего шелкового платья.
Удалось справиться с этой истеричкой, лишь спрятав ее голову у себя под мышкой.
Тяжело дыша, я на цыпочках проникла в квартиру и, сбросив туфли, прокралась в кухню.
— Чего так поздно, Валь? – сонный голос сестры заставил меня вздрогнуть. Елена брезговала всякой живностью.
Нет, одного скандала, устроенного уткой, мне достаточно!
— Такси долго не было… — ответила я, доставая из кладовой большую картонную коробку, — Потом еще Ольгу провожали, потом…
Я едва не завизжала от боли.
Проклятая утка вцепилась мне в грудь!
Швырнув птицу в коробку, я, обхватив грудь руками, скорчилась в кресле.
— Валь, что с тобой? — донеслось из комнаты
— Ничего… ничего, Лен. Устала просто…
«Не надо было тащить в дом эту стерву», — подумала я, запираясь в ванной, — «Завтра избавлюсь от нее. Желательно до того, как проснется сестра. На пустырь отнесу… Мое платье!»
Левый манжет был почти оторван. Глянцевитый кремовый шелк уже успел впитать в себя мерзкий утиный помет. Брезгливо стащив платье через голову, я с досадой швырнула его в корзину с грязным бельем и повернулась к зеркалу. Так и есть! Ну и синяк… надо скорее лед приложить.
Час спустя, вымытая, повеселевшая, облаченная в прохладную, скользкую атласную пижаму, я с головой нырнула в свежую постель и минуту спустя крепко спала.
Спала я недолго. От пронзительного визга у меня не только заложило уши, но и почему-то засвербело в носу. Скатившись с постели на пол, я спросонья, чуть ли не на четвереньках выскочила в коридор, по пути успев заметить, что на часах еще только половина шестого утра. Я едва нашарила выключатель.
Лена с визгом каталась по полу у дверей туалета и ночная сорочка на моей сестре ходила ходуном! В ее визг и захлебывающиеся стоны причудливо аритмично вплетались надсадное кряканье и удары крыльев по обнаженному телу!
Выбравшаяся из коробки утка естественно отправилась искать воду.
Воду она нашла.
В унитазе.
Вскоре, в туалет отправилась моя сестра, по какой-то причине решившая обойтись там без света, и уселась прямо на птицу.
— Уреби!!! Уреби ее!!! – заорала Лена, вскакивая и бросаясь ко мне.
— Уребеть что?! — в ужасе заорала в ответ я.
Бурно трепещущаяся утка вывалилась из-под ее «ночнушки» на пол, попыталась взлететь и оказалась у меня прямо между ног! От неожиданности я, вместе с бьющейся в паху птицей, растянулась на ковре, а чертова утка вырвалась, и ловко пробежав по моему животу, груди и лицу, исчезла в темной гостиной.
— Не спрашивай меня об этом! – на всякий случай предупредила я Елену, — я не знаю, откуда она!
Впрочем, сестру это в данный момент и не интересовало. Содрогаясь всем телом, Лена закрыв лицо ладонями, бросилась в ванную.
Из-под подола ее кружевной ночной сорочки густо посыпались утиные перья!
Подтянув свои пижамные брючки, я осторожно заглянула в гостиную.
Птицы нигде не было.
Я тщательно обшарила все углы, но проклятая утка исчезла.
Остаток ночи я занималась тем, что прижигала спиртом царапины на интимном месте своей сестры, и клятвенно уверяла ее, что все произошедшее не было моей «очередной идиотской шуткой»! В постель я вернулась под утро, совершенно разбитая, но выспаться, мне было не суждено!
На этот раз мой сон был потревожен не визгом, а яростным коровьим ревом, прогремевшим в спальне сестры ровно в половине восьмого!
Лена, в одних трусиках и комбинации скакала по комнате, с бьющейся в руках уткой и оглушительно мычала.
Мычала Лена потому, что утка поймала ее клювом за верхнюю губу!
Я бросилась на помощь сестре, но птица вырвалась из наших рук, посадила мне на бедро огромный синяк и… вновь исчезла!
Что произошло на этот раз, Лена рассказать мне не смогла. Ее полные чувственные губы стали еще полнее и чувственнее. В институт я поехала одна.
Вернувшись, я обнаружила сброшенные с подоконников цветочные горшки, съеденные с корешками растения и забаррикадировавшуюся в своей комнате, сестру.
Вооружившись щеткой и банным халатом, мы принялись методично прочесывать квартиру.
Битых два часа мы с сестрой двигали шкафы, переворачивали кресла да шарили за батареями.
Кроме потерянной мною год назад сережки ничего обнаружено не было!
День прошел в немыслимом напряжении.
Я и Лена то и дело вздрагивали, стоило раздаться малейшему шороху, взвизгивали, и по любому поводу взлетали на диван и кресла.
Ночь прошла в по газельи чутком полусне, совершенно не принесшем отдыха.
Снилась терзающая сестру утка.
Весь следующий день, был прожит в душной, насыщенной статическим электричеством грозящей опасности, атмосфере.
Статика бурно разрядилась ближе к вечеру. Внезапно, кухню потряс раскатистый гром падающей с полок посуды, и громогласный рев сестры. Укрывавшаяся за газовой плитой утка неосторожно выдала себя тактически не продуманной попыткой проникнуть в мусорное ведро, и была обнаружена.
Ловко увернувшись от запущенной в нее тяжеленной гладильной доски, птица влетела в шкаф с посудой и, по словам Лены, «метнула» ей в голову четыре тарелки и стакан.
Когда подоспела я, сестра, пронзительно вереща, металась по кухне, безуспешно пытаясь удрать от щипавшей ее за ноги утки. Оставив сестру, птица принялась за меня.
Что было дальше, я помню плохо. Визжала я, чувствуя сквозь тонкий халатик болезненные удары крыльями, да острые щипки. Визжала сестра, глядя на все это. Потом я с уткой в обнимку долго носилась по квартире, ища открытое окно и, наконец, долго стояла на балконе, зачарованно смотря вслед навсегда улетающей (улетающей!!!) птице.
Ощущение, что я дралась с маленьким боевым вертолетом, прошло примерно часа через полтора. Бережно выстиранное зашитое и отглаженное шелковое платье, уже на следующий день нежно ласкало мою кожу, последний синяк с которой сошел к четвергу, и когда наша жизнь вернулась в привычный, мирный ритм, жить в ней стало скучно.
В понедельник сестра купила канарейку…