ЦИКЛЫ СТИХОВ
НАПРАСНАЯ ВСТРЕЧА
1.
Мой мальчик, как Вы беззащитны
в надменном прищуре…
Ресницы так густо ложатся, что нечем дышать.
Мне – за… Сердце немо…
Откуда бы взяться в нем буре?
Я Вам – по словесному бреду –
сестра или мать.
Мой мальчик, не нужно
быть столь вдохновенно открытым,
и быстро хмелеть, и бледнеть.
Ваш пушок слишком юн.
Я Вами любуюсь невинно,
без нравственных пыток.
Зачем Ваши пальцы
сминают припухлости струн?
Зачем перепутались кудри
и голос сорвался?
Не мните гитару!
Вам это не тело у дев!
Как странно, что пульс
отбивает мелодию вальса…
Уже не его этот грешный,
прекрасный удел.
Не смейтесь распущенно.
Взглядом не рушьте преграды –
Они без того
не желают отвесно стоять.
Молчите! Не надо,
не надо, не надо, не надо…
Для Вас я не женщина –
только сестра или мать.
2.01.98 г.
2.
Я Вами любовалась, как иконой –
Возвышенно, печально и светло,
И стук сердечный не был колокольным,
И восхищенье к мукам не вело.
Лишь немота коснулась губ зажатых,
И что-то оборвалось там, в душе.
Не надо б Вам – так, рядышком – не надо!
Ведь я старуха тусклая уже.
Как видеть Вас – самой же быть сокрытой?
Не смотрятся руины – и пушок.
Мне б любоваться издали – забытой,
Заброшенной, забитой в уголок.
Так лучше, нереальней, как на сцене!
И Вы – актер, а я лишь зритель Ваш.
Не запятнать прорвавшимся движеньем
Бесплотный и мифический мираж.
Останьтесь там – мерцающей иконой,
Виденьем чудным – тонко и светло,
Чтоб стук сердечный не был колокольным
И восхищенье к мукам не вело.
17.01.99 г.
3.
А встреча была напрасной,
Напрасно стонали струны,
И мягко рушились стены,
И таял беспечный снег.
Напрасно всё то, что страстно,
Что так оголтело юно
Источником Иппокрены
Пленяло отживший век.
Какой там огонь по жилам,
Какое безумство чувства –
Я сплю совершенно спокойно,
Как тертый седой медведь!
К чему Вы такой красивый,
С разящим своим искусством?
Влечет к Вам совсем невольно.
Что ж, я не святая ведь!
Но что из того, что это
Виденье глаза видали?
Быть может, оно осталось
В укромной ложбинке души…
Я видела в Вас поэта,
А не колдовские дали.
Ложбинка ж – такая малость,
Не стоит ее ворошить.
Я Вас навсегда отпускаю
Под пепел моих забвений,
В холодную вьюгу плена
У подсознанья льда.
Я Вас от себя отсекаю,
Прекраснейшее из мгновений.
Источником Иппокрены
Не станете мне никогда.
Мы с Вами почти незнакомы.
Нет, то не «скрещенье судеб».
Не тронут горящие губы
Безжизненные пески.
Не знаю глухой истомы.
Зачем же я плачу, люди?
Зачем так сминают грубо
Объятья звериной тоски?..
2.01.98 г.
4.
Я над остатком лет и долга
Повинно голову склоню.
Юнцом пьянею втихомолку
И жадно чашу эту пью.
Не мне б истаивать истомой
В безумства медленном огне,
Как бабочка, к нему влекомой
Быть бы так гибельно не мне!
Но! – роковое притяженье…
Обрушился мой материк,
Лишь взглядов робкое скрещенье
Покой испепелило вмиг.
Едва увидела – пропала.
Какой позор! В мои лета?!
Лицо с бледнеющим овалом,
И складка горькая у рта,
И черный мрамор глаз из бездны,
И яростная смоль кудрей,
И чистый, детский смех чудесный:
Любуйся, впитывай, пьяней!
И сны о бледный профиль пачкай,
Рыдай в тетрадь, как на духу,
Сходи с ума, впадай в горячку,
В словес смешную чепуху!
Исповедальней нет мгновенья:
Безумье. Вечер. Мокрый снег.
И дикий норов искушенья.
И серебристый легкий смех.
2-3.01.98 г.
5.
Как то назвать, что не имеет слов?
Нет, не любовь… скорее – наважденье.
Вы, юноша, искусный птицелов,
и птицу влёт Вы бьете с наслажденьем.
О, сколько женских перышек вокруг!
Зачем Вам кряква старая, седая?
Зачем в силки мне жадных Ваших рук?
Всё понимаю… и ослабеваю,
и я уже – утенок-желтопёр,
наивный, голенастый, угловатый,
восторженно ловлю Ваш милый вздор,
казалось бы, столь лживый, но – приятный.
О, как слаба, как немощна умом…
(О, если бы! Но не умом, а духом.
Скорей себя признаю я ослом,
чем, честно глядя в зеркало, – старухой).
Дрожу, гляжу… когда же упаду?
Когда же разомлею до предела?
Нет, слава Богу (или на беду? –
не знаю), я осталась все же белой.
Хотела – не хотела… что теперь!
Сетей я избежала птицелова,
но… предо мной надолго скрылась дверь
в тот щедрый мир, что истекает словом.
7.02.98 г.
6.
Что было бы позволено
седой и мудрой девочке,
когда бы силой зрелою
наполниться могла?
Моргалины-застолины?
Парнишка в шустрой кепочке?
Как помидорчик, рдела б я
за краешком стола?
Что было бы позволено?
Зерну – в пеналы пажити?
Замерзшим острым грудочкам –
в горячую ладонь?
Нет, у Судьбы не вольны мы,
насущное не важно ей:
«Легонечко… почуточку…
поди-ка ты… не тронь!»
Что было бы? Что стало бы,
кабы копне – в ложбиночку,
кабы рукам наискивать
запретное давно,
кабы из пепла встала я
беспутною тростиночкой,
веселою и близкою,
и настежь бы – окно?
Что было бы… а было бы?
а стала б эта кепочка?..
А стали б помидорчики?..
а стала бы ладонь
наискивать да стискивать
ладошечку у деточки,
у мальчика-бемольчика,
у до-ре-ми-фа-соль?
9.02.99 г.
7.
Деточка, не надо сниться
замерзающим старухам.
Мы, посыпанные пеплом,
стекленеем в бездне лет.
Бьются подо льдом ресницы.
мы разжалованы духом,
мы ославлены нелепо
пылью завтрашних газет.
Деточка, не надо чувства
запоздалого, смешного,
как потухший дряблый мячик
или Моська в ПарижАх!
Просто страшно… просто пусто…
просто хочется – большого…
Просто – не был стройный мальчик
раньше в этих шалашах.
Не сложилось – ну и ладно.
Деточка, не нужно фальши.
Пусть ветшают, опадают
руки, словно мотыльки.
«Раньше не было? Отрадно.
Не было? Не будет дальше», –
так нас логикой спасают,
жестко лечат от тоски.
9.02.99 г.
8.
Милый сердцу пастушок, ты зачем
Распустил стада желаний впотьмах?
Я – не лакомая травка совсем,
Ты – открытого сраженья не маг.
Ну, к чему такие страсти, мой друг?
Ты не бойся, что себя не сдержу.
Это вовсе не сердечный мой стук –
Это яблоко свалилось к ежу.
Что за прихоть и внезапный каприз?
Твои кони – без поводьев и шор,
И руками ты крадешься, как лис
В мой курятник через ветхий забор.
Я обиду не таю, ты поверь,
На твой лишку перебравший табун,
Но куда нужней скрипучая дверь –
Заглушать твои же клятвы, о, лгун!
22.12.00 г.