Слово автора
Эта повесть не для ханжей. Они ведь нервные бывают, ханжи-то эти. Вот им эту вещь лучше не читать. А то мало ли что! Могут быть случаи повального инфаркта, кто их знает. К тому же повесть написана мужчиной, но от имени женщины (какой ужас! Хотя нечто подобное и случилось с Ф. Скотт Фицджеральдом).
Эту книгу не надо читать также и детям: не доросли еще, и потом книга слишком горькая на вкус. Как-нибудь обещаю написать что-то для детей, а пока пусть подождут.
В этой книге – все сочинено, и это истинная правда. Вообще, нужно сочинять так, чтоб вышла правда, и в этом смысле книга удалась, а в остальном – пусть решает читатель… Книга получилась грустной, но за это пускай читатель не судит автора строго. Ведь читатель каждую минуту может бросить подальше сей опус и наслаждаться веселой жизнью, которая его окружает. Надеюсь, что окружает! Вообще ведь жизнь – такая веселая штука! Обхохочешься… А вот книги почему-то получаются грустными…
_______________________________
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
16.03.03, воскресенье. День первый.
1
-Можешь меня поздравить, Генри…
-Поздравляю, Жанна!
-Но ты не спросил, с чем нужно поздравлять!
-Действительно, а с чем тебя нужно поздравлять ?
-Я закончила книгу.
-О, поздравляю, малышка! Я обязательно прочту.
-И скажешь, что ты об этом думаешь ?
-Конечно.
-А давай выпьем чего-нибудь. Нужно же отметить окончание книги.
-Конечно. Я принесу. А что мы будем делать потом ?
-Ты будешь отдыхать, а потом пойдешь в клуб, а я пойду просто погуляю, и потом мы вечером встретимся в ресторане и поужинаем.
-Отличная мысль, малышка.
-Перестань называть меня малышкой, я не маленькая!
-Хорошо. Я не знал, что это тебя бесит.
-Бесит. С некоторых пор.
-Хорошо, не буду больше.
-Ты милый.
-Да.
-У нас хорошее воскресенье, правда ?
-Конечно. И вечером мы пойдем в ресторан.
-Ты меня любишь, Генри ?
-Конечно, Жанна, почему ты спрашиваешь ?
-Не знаю.
-Тебе грустно ?
-Скорее, немного пусто. Наверное, от того, что закончила книгу.
-На, возьми коктейль.
-Спасибо. Ты милый.
-Конечно. Ну, давай, за тебя, за твою книгу.
-Спасибо. И ты действительно скажешь, что ты думаешь об этой книге, когда закончишь читать ?
-Обещаю.
-Спасибо. Мне нравится, когда ты обещаешь…
17.03.03, 24:03. День второй.
2
Вчера наконец-то я закончила новую книгу…
Вчера наконец-то был настоящий весенний день…
Небо очистилось, засветило солнце, задул легкий сухой ветерок, и в воздухе запахло весной. Наверное, в нас это заложено — радоваться приходу весны. Ведь всегда считаешь каждый зимний день и отсчитываешь время, оставшееся до наступления марта…
Итак, вчера все мы почувствовали, что наступила весна! И, как всегда весной, – то сердце вдруг забьется, то резко поменяется настроение (причем без особой причины), бездумно играя по всей клавиатуре душевных оттенков: от самого грустного до самого радостного; сам же ты весной что-то ищешь, куда-то идешь, сам не зная куда, и какое-то сумашествие вокруг, и ты лишь догадываешься: причина — ВЕСНА…
3
И вчера я встретила Гелию…
Я ее не видела 5 лет! Она была в одно и то же время прежней и очень изменившейся. Внешне — вся та же: небесно-красива-ослепительна-блетяща; но внутренне Гелия изменилась, и это было сразу видно – об этом говорили ее глаза, какие-то потухшие, неживые и я даже подумала: может, кто-то у нее умер?
Я поспешила отогнать от себя мрачные мысли.
-Привет, Гелия!
-Привет, Жанна… Как ты поживаешь ?
Мы пошли в ближайшее кафе (убогое место в центре города) и заказали по чашке кофе, но разговор у нас явно не клеился. Я, как обычно, курила, разглядывала прохожих, и в голове обрывками пролетали эпизоды моей странной дружбы к Гелии, моей странной любви к Гелии, которая продолжалась полтора года… Смотря в ее глаза, пытаясь словно проникнуть в тайные глубины ее души, я вдруг почувствовала то волнение, которое испытала 7 лет назад, неожиданно столкнувшись с ней в дверях модного тогда бистро, которое называлось “Одеон”. К чему себя обманывать? Это была любовь с первого взгляда… И вот теперь я почувствовала то же самое волнение, как и 7 лет назад, в этот же самый день, 16 марта.
И из кафе мы вышли вместе… Мы дошли до конца улицы, потом она вдруг остановилась, и я поняла, что мы должны попрощаться.
-Я скучала по тебе, Жанна,- сказала она и почему-то пожала мою руку…
4
Сегодня я проснулась рано. Не знаю даже почему. Обычно я валяюсь в постели до полудня. А сегодня вот встала рано (Генри, впрочем, уже ушел на работу).
Я налила себе в высокий бокал натурального сока, закурила, пошла в кабинет и села за компьютер: вчера я кончила новую книгу, и хотела ее снова просмотреть. Не то, чтобы что-то исправить или изменить. Книга была уже закончена, и я еще вчера позвонила Чарли Парсонсу и сказала, что закончила роман… Просто мне очень захотелось снова взглянуть на творение рук своих, прежде чем его увидят сотни тысяч других… Итак, я сидела за компьютером, любовалась своим детишем, но не могла сосредоточиться. Мысли мои были заняты исключительно Гелией. Я до сих пор чувствовала ее рукопожатие, моя рука словно горела… Так просидев перед компьютером что-то около часа (тупо смотря в монитор, ничего не соображая, не различая слов, своих же собственных слов), я в каком-то странном изнеможении взяла трубку и стала набирать номер телефона. Сердце бешено заколотилось, когда в трубке я услышала спокойный, низкий тембр голоса Гелии, сказавшего мне: “Алло? Я вас слушаю…”
5
Квартира у Гелии была более чем скромной, но я даже вначале не обратила на это внимания. Я ничего не видела, кроме Гелии; я готова была проглотить ее взглядом. У нее были, как и вчера, уставшие глаза, но я видела, что она рада моему приходу. Она приготовила мне кофе, и мы пошли пить кофе в ее единственную комнату. Я не могла наглядеться на нее: она была очень красива, и я поняла, что она оделась имеенно так для меня. Я чувствовала в груди сладостное томление, сердце мое то и дело начинало биться, и совсем уже заколотилось, когда она прикоснулась ко мне…
-У тебя все еще удивительная кожа, -сказала она, поглаживая меня по щеке, и я затрепетала.
-Да… да, Гелия…
Мое тело всегда нравилось Гелии, и теперь я поняла, что все еще схожу с ума по телу Гелии. Мы были красивой парочкой, еще тогда, 7 лет назад, и нам нравилось смотреть на самих себя в зеркало, и мы понимали, насколько мы красивы. И (о господи!), теперь все это всплыло с новой силой…
Сказав, что у меня удивительная кожа, Гелия поцеловала меня в глаза, в щеку, в губы, в подбородок и в шею, и я захотела тогда лишь одного: зхотела, чтоб она хорошенько оттрахала меня…
О, эти объятия, прижимания, поцелуи… Мы словно сошли с ума… Я словно сходила с ума, и все поплыло, перевернулось, затрепетало, и стало раскачиваться и по-прежнему томиться какой-то невыносимой тоской и желанием…
6
Я вернулась домой в пять часов вечера. Я была удовлетворена, я была счастлива, мне было легко на душе, я чувствовала легкую опустошенность, но опустошенность опять-таки счастливую; все во мне пело, как и пел весь этот весенний день…
Я позвонила Чарли Парсонсу и предложила встретиться, чтоб передать рукопись.
-Приезжай ко мне в офис,- сказал он своим хриплым прокуренным басом.- У меня есть работа, так что я еще не скоро поеду домой.
Чарли Парсонс, мой издатель – отличный мужик, свой парень, и я его люблю. Сколько раз я плакала у него на плечах, рассказывая свои горести! Сколько раз он меня откачивал, приводил в чувство, когда я, напившись или нанюхавшись в каком-нибудь баре, звонила ему и выдыхала:
-SOS, Чарли, приезжай, мне плохо…
Чарли Парсонс — большой, толстый, широкий, бородатый, длинноволосый, всегда тяжело дышащий, вечно окутанный облаком сигаретного дыма джентльмен… Когда он обнимает меня, я сама себе кажусь маленькой девочкой-дюймовочкой, которую этот великан легко может поднять одной рукой; Чарли, этот великан, однако, всегда обнимает очень осторожно, и я даже и не задумываюсь о том, что могу быть раздавленным этим медведем. В противоположность внешности у Чарли очень тонкая и ранимая душа. Я могу поклясться, что когда я рассказывала Чарли очередную свою любовную историю (подобные истории часто случались в моей жизни в период между разрывом с Гелией и браком с Генри), он плакал, как маленький ребенок, не забывая , конечно, при этом наливать и себе и мне солидные порции неразбавленного виски. У Чарли только один недостаток: он называет меня “дочурка”.
Итак, приняв душ и переодевшись, где-то в шесть, я пошла к Чарли.
Небрежно бросив на его письменный стол дискетку с романом, я плюхнулась на диван, положив свои ножки на его журнальный столик и задрав юбку. Великий Чарли Парсонс, восседающий в огромном (специально для него изготовленном!) кресле, разогнал руками дым, внимательно взглянул на меня, на мои ножки и сказал:
-Что-то случилось, дочурка?
-Если ты не бросишь эту идиотскую привычку говорить мне “дочурка”, я перестану с тобой говорить!
-Хорошо, ДОЧУРКА, у тебя что-то стряслось?
-А что, заметно?
-Более чем! Твой муж выпил виагры? Твой муж попал в автокатастрофу? Твой муж испарился?..
-Хватит!- Я смеялась: Чарли до сих пор считает моего Генри неполноценным кретином, который никогда не сможет сделать свою жену счастливой.- Ни то, ни другое, ни третье, Чарли.
-Что же?
-Я встретила Гелию…
-Вот почему ты такая счастливая!
-Да,- довольно сказала я и улыбнулась.
-И, судя по твоей довольной мордочке, ты уже переспала с ней?
-Да…
-И что ты собираешься делать?
-А мне нужно что-то делать?
-Ты замужем, деточка! Не важно за кем, но все-таки замужем!
-Ок, Чарли! Давай сейчас об этом не говорить. Я просто счастлива!
-Хорошо,- вздохнул он.- Дождусь того времени, когда тебе будет плохо. Тогда ты сама спросишь меня: “Что делать, Чарли?”
Проторчав у Чарли еще некоторое время и дав ему всласть налюбоваться моми ножками (романом он полюбуется без меня), я вернулась домой…
7
Заканчиваю сегодня писать… Сейчас уже 2:35 ночи, и у меня слипаются глаза…
Я настолько сегодня была возбуждена, на меня так подействовал секс с Гелией, что я заставила Генри заняться со мной любовью, хотя он и не был настроен (как впрочем, очень часто). Я буквально его отделала, и кончила 2 раза, и когда он наконец кончил в меня, наполнив меня горячей спермой, я почувствовала, что успокоилась, и теперь я чувствую себя полностью удовлетворенной… Теперь он спит, повернувшись набочок, а я пишу эти отрывки (зачем пишу?). Я не знаю, что будет со мной дальше. Может быть счастье, может быть, трагедия… И я боюсь.
Может быть, поэтому и пишу, что не знаю?
18.03.03, 11:45. День третий.
8
Доброе утро, мир! И опять весна. Весна, весна! Что ты делаешь со мной, весна?
Утром все кажется по-иному, совсем-совсем по-иному, хотя и сумасшествие все еще продолжается.
Проснулась в 10:30 (как обычно, Генри уже не было). Сначала лежала в постели, потом неожиданно для себя начала ласкать себя… В воображении всплывала Гелия, всплывал и Генри. Я кончила (господи, как жалко, что никто не сможет никогда это прочесть!), приняла душ, позавтракала и вот теперь опять пишу эти отрывки (я уже успела созвониться с Гелией и договориться о встрече; я умру если сегодня ее не увижу!). Потом я собираюсь пойти погулять по городу: мне нужно пройтись, развеяться: весна не дает покоя…
9
Генри…
Мы познакомились довольно-таки странным образом. В то время я уже не жила с Гелией, и у меня был период сплошного, тотального секса с мужчинами, и каждый день у меня был новый партнер, а то и два и три. Да что говорить! Я готова была переспать даже с бомжем! Мне просто необходим был секс, и я в то время думала, что вот так и нужно жить (все время трахаться и напиваться), хотя и в глубине души понимала, что таким образом я пытаюсь подавить в себе тоску по Гелии ( а ведь я сама была инициатором нашего разрыва, но до сих пор не пойму, почему я это сделала). Я действительно много пила в то время, и бедный Чарли Парсонс (который всегда приходил на помощь, когда мне хотелось совершить самоубийство и каждый раз не позволял мне этого сделать), говорил, что я гублю свой талант, что если я хочу продолжать писать, мне нужно остановиться. И вот тогда я встретила Генри…
Прежде всего меня поразила его красота, действительно самая настоящая красота. Это был совершенно другой, отличающийся от всех других тип мужчины. Может быть, даже в нем было нечто смазливо-самонедеянное, но только он, мой муж Генри, был очень красив, да и сейчас таковым остается, спустя 4 года. Познакомились мы в ресторане (в то время я часто знакомилась во всяких ресторанах). Я пришла туда с одним молодым человеком (сейчас уже не помню, как его звали), после того, как целых полдня занималась с ним любовью в его обшарпанной бедной квартирке на окраине города. Помню, как познакомилась с этим молодым человеком. Рано утром я пришла к Чарли (вот зачем, теперь уже не помню), и там встретила его. Он был начинающий писатель, принес что-то Парсонсу. Когда я закончила дела со своим необъятным издателем и вышла на улицу, оказалось, что этот молодой человек меня ждет.
-Леди позволит мне пригласить ее на легкий завтрак в каком-нибудь бистро ? – сказал он мне.
Я ответила:
-Леди не хочет есть. Леди хочется сейчас только секса.
-Поедемте ко мне,- сказал он, и я была непротив, но предупредила его, что мне нужен только секс и ничего больше, и чтоб он не посмел в меня влюбляться.
— Не люблю я всякие такие вещи: влюбляться, страдать,- сказала я, хотя и в то время часто бывало так, что я сама влюблялась, и очень тяжело все переносила.
Молодой человек оказался одного со мной возраста (26 лет), Он говорил, что только-только начинает учиться писать, что читал все мои книги, что восхищается мной, уже известной писательницей, и я сказала, что тем более ничего не имею против секса с ним. Когда в его маленькой бедной старой обшарпанной квартирке мы уже не в состоянии были заниматься любовью, я сказала, что проголодалась, и он повез меня в ресторан, сказав, что деньги ему дал Чарли Парсон (зачем дал ?). И в этом ресторане сидел Генри. Ему тогда, 4 года назад было столько же, сколько мне теперь, то есть 30, и он был красавцем. Я сразу же забыла о своем “молодом человеке” (черт, как же его звали?) и видела только Генри: он сидел за соседним столиком с какими-то мужчинами, которые что-то обсуждали. Генри обратил на меня внимание спустя 40 минут после того, как я начала пожирать его глазами (и, как я впоследствии поняла, мне еще повезло: он мог меня вообще не заметить). Мой молодой человек в это время о чем-то рассказывал, я его слушала рассеянно, и потом я увидела, как Генри встает и, сильно качаясь, подходит к нашему столику.
-Я знаю, кто вы,- сказал он, не обращая внимания на моего “молодого человека”.- И я хочу, чтоб вы вышли за меня замуж…
-Да ? А вас не смущает, что я вас не знаю ? Меня как-то этот вопрос смущает…
-Меня зовут Генри Бенетт, я директор самой большой в городе страховой компании.
-Я в восторге от этого,- сказала я,- но давайте решение этого вопроса оставим на завтра, ок ? Сегодня я несколько занята.
-Хорошо. Я позвоню вам завтра. Телефон я узнаю от вашего издателя.
-Очень хорошо, — сказала я, уверенная в том, что Чарли скорее согласится до скончании века остаться импотентом, чем отдаст кому- нибудь мой телефон.
Как оказалось потом, новая секретарша Чарли в его отсуствие дала моему будущему мужу не только мой телефон, но и домашний адрес, за что была наказана своим огромным начальником умопомрачителным трехчасовым сексом в его же кабинете (так потом рассказывал Чарли).
Генри явился ко мне домой на следующий день в одиннадцать часов утра с цветами и шампанским и сказал, что его слова о женитьбе не были пустым разговором, что он серьезно хочет на меня жениться, ибо увидел меня вчера в ресторане и влюбился сразу и бесповоротно. Я была несколько раздосована тем, что мне помешали (после очередного периода сплошных попоек, я снова решила приняться за работу и уже оканчивала свой очередной роман), и ответила, что готова выйти за него замуж только при том условии, что он до шести часов вечера оставит меня в покое и не будет мешать. Генри оставил цветы и шампанское и ушел. Я опять села за работу, абсолютно забыла о его существовании и вспомнила лишь тогда, когда он ровно в 18:00 позвонил в дверь.
-Вы хотите обвенчаться прямо сейчас ?- съязвила я, но Генри не смутился.
-Обвенчаться мы можем и в субботу,- сказал он,- а теперь просто поговорим. Ведь создать семью дело нешуточное.
-О да, конечно!
Стоит ли писать о том, что наша беседа в первое свидание окончилось постелью ? Думаю, нет. Генри остался на ночь у меня, и вот так-то у меня и началось с Генри, и в субботу мы действительно обвенчались. Я убедила его, что, поскольку я уже известная писательница, то фамилию менять не буду, и он согласился, и я подумала тогда, что больше ничего мне и не нужно. Теперь, я думаю, что ошибалась. Но чего мне не хватает ?
Вот такая история. А теперь я пойду гулять. Только что позвонил Генри и сказал, что у него дела на работе, и это означает, что вечером его не будет. Я сразу же позвонила Гелии. Мы решили встретиться в 4 часа у меня… Когда я думаю об этом свидании, у меня голова кружится и руки начинают трястись…
По-моему, я начинаю сходить с ума…
10
Смотрю на часы.Через полчаса в дверь позвонят, и войдет Гелия, и мы будем любить друг друга…Через полчаса придет Гелия, и поэтому я волнуюсь… И я решила опять писать, чтоб не сойти с ума, ожидая звонка в дверь (ее звонка)…
Я только что вернулась домой. На улице настоящая, необманная весна, и уже чувствуется, что воздух начинает нагреваться, а, значит, можно сбросить с себя тяжелую шубу и одеть куртку или плащ.
Опять смотрю на часы и понимаю, что прогуляла я что-то около 3-х с половиной часа (я еще и зашла в бистро и поела — проголодалась страшно). Вообще-то, я люблю гулять, и, как сказал однажды Генри (который никогда не ходит пешком), я — отличный ходок (откуда он взял это слово?).
Итак, я остановилась на Генри. Что еще написать в связи с ним?
Я замужем за Генри уже 4 года, и за все это время я ни разу ему не изменила, хотя и это было нелегко сделать. Вот!
Сразу же после свадьбы (уродливое действо, сопровождаемое потоком горячих слез Великого Чарли Парсонса, который утирал слезы огромным, как парус, белым платком а-ля Поваротти, и громко в него сморкался), оказалось, что Генри будет заниматься со мной сексом только 2 раза в неделю. Бывало, что я вносила (старалась во всяком случае) некоторое разнообразие в такой распорядок, и соблазняла его чаще, но это мало что меняло в общей сложившейся картине: почти все время секс был небольше 2 раз в неделю. И тем не менее, я повторюсь: за эти 4 года я ни разу ему не изменила! Кроме писания романов (реже рассказы, эссе), я только тем и занималась, что мастурбировала. И это моя маленькая (вернее, великая!) тайна. Мне нравится это делать, и я очень часто это делаю, хотя и понимаю, что если бы Генри побольше занимался мной, я бы этого не делала.
В начале подобная стабильность (2 раза в неделю) меня нервировала, я думала, что Генри занимается любовью постольку, поскольку, это нужно делать, как бы для профилактики. И я сомневалась вначале: а нет ли у него любовницы, но потом поняла, что у Генри просто такой темперамент. По-моему, он и эти 2 раза в неделю занимается сексом исключительно ради меня…Ведь Генри такой: пока не припрет к стенке, он не сдвинется с места. Послушать его, то сексом можно будет заниматься в месяц лишь один раз! Так что получается так, что я еще и должна быть ему благодарна ? Господи, что за чушь!
Но потом я привыкла. А что делать ?
Правда я тоже, по-моему, слишком уж помешана на сексе (сказывется период тотального секса до замужества ?); ведь иногда я могу мастурбировать в день по 8 -9 раз! Я даже думаю: может, я так много гуляю, выхожу в город, чтоб не остаться дома и не мастурбировать ? Сумашествие какое-то: ведь очень часто я это делаю даже тогда, когда пишу роман! Сижу, одна рука на клавиатуре, а другая между ног (я очень возбуждаюсь, когда пишу)! И даже после секса с Генри мне хочется еще, и, когда он засыпает, выполнив, как ему кажется, свой супружеский долг, я опять мастурбирую по ночам, пока не засыпаю. Но это великая, великая тайна (улыбаюсь себе). Если б я об этом рассказала Чарли (хотя, по-моему, он догадывается, иначе он бы не был такого мнения о Генри), он бы наверняка сказал, что это от моей слишком богатой фантазии, ведь я писательница! (опять улыбаюсь). Именно так сказал мне однажды Генри; о, он очень хорошо знает, чем я занимаюсь в его отсуствии, кроме писания романов (мы не едим дома, так что мне не приходится готовить поесть, одежду и белье отдаем в прачечную, так что мне не приходится стирать)! Он сказал еще, что каждое утро, когда он просыпается, видит, как я сплю, положив свою руку на соответствующем месте между ног.
-И что ты об этом думаешь ?- спросила я, краснея, как свежеваренный рак.
Он и ответил:
-У тебя слишком богатая фантазия, Жанна. Ты ведь писательница…
Я вот думаю, а не придурки ли эти мужчины ? Я хотела спросить тогда: не пронеслось ли в его башке случайная мысль, что это от того, что мне не хватает секса, но не спросила (не знаю почему). Надо было спросить…
Скоро придет Гелия. Ураааааа!
Я идиотка!
11
Смотрю на часы, опять и опять. По мере того, как приближается время, когда в дверь позвонит Гелия, и войдет и скажет: “Привет, Жанночка, вот я и пришла”, я все больше волнуюсь. Это похоже на влюбленность 16-тилетней девственницы: то сердце бешенно колотится, так, как будто можно услышать это биение, то вовсе остановится: прислушивается, не остановился ли на этаже лифт…
Пошла на балкон, покурила, выпила свой натуральный сок, подумала, а не выпить ли чего-нибудь покрепче, но раздумала. Теперь, опять сижу за компом, пишу эти дневники. Я все еще не знаю, почему я решила писать это. Ведь я, как писатель, давным-давно стала понимать, что пишешь для того, чтоб тебя потом читали. А эти записки никогда нельзя будет кому-либо давать читать… А как бы хотелось! Назвать, скажем, “Записки молодой бисексуалки”… Фу, гадость какая-то! Но дать кому-то почитать все равно хочется. Может, Чарли ? Нет! Он захочет сразу же опубликовать. А это уже будет слишком. И без того меня обвиняют в том, что у меня слишком откровенные книги. И поэтому меня с удовольствием читают не только женщины, но и мужчины. Может быть, больше мужчины. Но это не только из-за секса в моих книгах. Думаю, что ценность моих книг не только в этом (надеюсь, во всяком случае). Ведь меня хвалят не только Чарли и Генри (кстати, у обоих безошибочный вкус), но и некоторые писатели мужского пола, а это редкость, когда писатели, особенно мужчины, признают за равного себе женщину-писательницу, и это очень приятно. Помню, что сказал в прошлом году на 4-м съезде писателей Северной Америки, проходившей в Нью-Йорке, великий мексиканский писатель Хосе Химес (он был худой, сгорбленный, седой старик, тяжело дышащий из-за астмы):
-Дочка, ты — настоящий писатель, может быть, лучше многих здесь собравшихся писак. В тебе есть то, что нету у других: ты любишь жизнь, и все остальные по сравнению с тобой просто мертвы… Не меняйся никогда. В этом останься такой, какая ты есть.
Очень хорошие слова, и для молодой писательницы такие слова старого маститого писателя очень важны. В последний день съезда Хосе Химес умер. В зал заседаний с опозданием вошел председатель съезда (известный литературный критик, работающий в журнале “Life”) и сообщил о смерти Хосе Химеса. Я не смогла остаться в зале, и, рыдая, ушла в отель вместе с канадским писателем, пишущим на французском языке Джо Массена, который меня утешал. У меня есть несколько писем Хосе Хемеса, написанные им по случаю выхода в свет очередной моей книги. Я время от времени перечитываю эти письма, и очень горжусь тем, что они у меня есть, и написаны они мне…
На 4-м съезде писателей Северной Америки в волосах у меня все время был бант (разных оттенков, разной величины, разных фасонов), и меня окрестили “Девушка с бантом”. Так и писали в репортажах о съезде газеты (я читала только канадские и американские)…
12
Опять часы (нужно выкинуть к черту все часы, которые есть в доме!): 15:50… Через 10 минут придет Гелия… Я не могу уже ждать. Сердце опять замирает в сладостном ожидании…
Написав о Химесе, я опять пошла на балкон покурить (хотя я могу курить и перед компом, но захотелось развеяться), и увидела пару, занимаюшуюся любовью на балконе противоположного дома. Они очень часто трахаются на балконе, и этот балкон виден только с моего балкона, и я часто смотрю на них. Интересно, знают ли они, что я наблюдаю за ними ? Во всяком случае, они могут быть уверены, что их вижу только я.
То, что я увидела пару, занимающуюся любовью на балконе, возбудило меня, и теперь, сидя за компом, я не могу удержаться и ласкаю себя. На мне лишь моя рабочая одежда: белоснежная простыня с дыркой в центре для головы. На ней вышита Эйфелева башня, протыкающая небо над Парижем. Она очень удобна. Дает ошущение абсолютной свободы (а что нужно еще писателю, кроме ощущения свободы?); удобна эта одежда (я называю ее “моей рабочей одеждой”) еще и тем, что без помех и очень быстро можно добраться до самой себя. Я так оделась для Гелии…
Черт, я не могу больше писать…
Звонок в дверь…
13
2:30 ночи (эти часы меня сведут с ума). Генри уже спит. Сегодня был день, когда он должен был заняться со мной сексом (сегодня вторник; второй день в графике Генри – пятница), но он сказал, что очень устал на работе, к тому же “ведь мы вчера занимались любовью вне очереди…”. Сволочь! Такое впечатление, что он отмечает эти дни в календаре, чтоб не забыть. Я так и представляю, как он написал бы в своем органайзере, в графе “что надо сделать”: “18 марта, 23:00 – СЕКС С ЖАННОЙ”. Я бы не удивилась, если б увидела такую запись, честное слово! Но у меня есть утешение: Гелия… Я до сих пор не могу прийти в себя, так это было прекрасно! Прекрасно, прекрасно, прекрасно!!!!!!!
Она потрясающе выглядела: на ней был бордовый костюм: элегантный пиджак с длинным стоячим воротником, заканчивающимся ниже грудей пуговицами, мини-юбочка, телесного цвета чулки и сапожки. Под пиджаком ничего не было, не было ничего и под юбкой, кроме чулков. Я это поняла, как только увидела ее, открыв дверь. От нее пахло “Шанелью”.
Мы поцеловались в прихожей и пошли в комнату.
-Ты работала ?- спросила она, указывая на меня.
-Ты знаешь о “моей рабочей одежде” ?
-Конечно, — улыбнулась Гелия.- О ней знает весь Нью-Йорк.
-Я убью этого Чарли! Это он все разболтал!
-Так ты писала ?- снова спросила Гелия, теперь уже показывая на включенный комп.
-Нет. Мастурбировала…
-Не дождалась меня ?
-Дождалась… Я еще не кончила…- Потом я простонала: -Я хочу тебя, Гелечка…
Потом было сумашествие, сумашествие,сумашествие…
Я не помню сколько это продолжалось, я не помню, сколько раз мы кончали, помню только, что когда я очнулась (наверное, я спала ?), увидела Гелию, сидевшую в кресле рядом с моим диваном, и курящую свои длинние сигареты (те же, что курила Гелия до нашего разрыва).
-Как ты ?- спросила я ее.
-Прекрасно. Давай выпьем кофе, и я уйду. Ты все так же хорошо готовишь кофе ?
И после кофе она ушла.
Мне повезло: почти сразу после того, как ушла Гелия, пришел Генри. Тогда только я и посмотрела на часы (ах, эти часы!). Было 22:30. Он сказал, что ему хочется только одного: принять душ и лечь спать, и он так и сделал, а мне ничего не оставалось делать, как смотреть телевизор. Потом я опять вот села за комп, и теперь, до сих пор продолжаю писать (сейчас вот пойду на балкон, покурю и буду продолжать писать)…
Опять у компа (о мой самый верный друг: Pentium IV !).
На улице уже ночь, огни автомобилей; несмотря на ясное небо, не видно звезд из-за “огней большого города”. На балконе от свежего воздуха мне почему-то немного взгрустнулось, и как-то больно сжалось сердце. Ах, сердце, сердце, сердце!!.
Я думаю: что я буду делать ? Я, наверное, сойду с ума.
Нужно спросить Чарли: что делать ? Потому что я не знаю. Мне было с Гелией слишком хорошо (а это опасно!), и это означает, что мне придется жить полнейшей двойной жизнью; это-то и сведет меня с ума или в могилу. Я чувствую, что не смогу так долго. Что делать ? Сказать о Гелии Генри ? Развестись с Генри ?
Это – лишь второй день, но я уже чувствую, что долго я не протяну. А что меня мучает ? Я знаю: мне слишком хорошо с Гелией. Но, несмотря на жесткий распорядок, мне хорошо и с Генри! Вот в чем дело…
Что делать ?
Пойду, лягу спать…
Прощай, этот волшебный третий день моих дневниковых записей! Будут еще дни, но этот день я не забуду никогда…
19.03.03. День четвертый.
14
Я не люблю Жорж Санд, но мое детство было похоже на ее детство, ибо проходило оно в деревне. Не то, чтобы я все время жила в деревне, просто большую половину года я проводила там, у бабушки. В школу я ходила в городе, и бабушка приезжала ко мне в город, чтоб присмотреть за мной, потому что папа и мама у меня умерли рано, и потом на каникулах мы уезжали в деревню. Сразу же в этом захолустье я оказывалась в центре внимания (приехала из города!), и это меня тяготило, и я хотела, чтоб меня оставили в покое. Уже тогда мне было интереснее играть с мальчиками, чем с девочками. Подсознательно я чувствовала в мальчиках нечто более надежное, чем в плаксивых девочках, готовых расплакаться по любому поводу и даже без повода, а, поскольку смерть родителей (особенно мамы) воспитали во мне совсем другие качества, то мальчики своей волей (странно звучит это слово по отношению к 12-14-им мальчишкам) и силой, которую я инстиктивно чувствовала, казались привлекательнее.
Помню первое мое лето в деревне (первое, потому что как раз в это время умерли папа и мама, и сразу после похорон бабушка поспешила вывезти меня из города, чтоб я развеялась). Помню, что я большую половину времени проводила дома, читая книгу (конечно, Вальтер Скотт, Дюма, Стивенсон, Жюль Верн), лежа на железной кровати с пружинами и время от времени смотрела в окно (из окна был виден старый дуб, засохший наполовину, которому, как говорила бабушка, было 300 лет). Время от времени в мое окно стучались деревенские девочки и звали меня поиграть в свои девичьи игры (они мне надоели, и я еще тогда понимала, что их интересую не я сама, а то обстоятельство, что приехала я из города), но я отказывалась, оставалась дома и читала, читала, читала… Что искала я в книгах ? Конечно, убежище от действительности, в которой все было грубо, и в которой была смерть моих родителей. Книги были моим спасением, и бабушка, не понимая этого, гнала меня поиграть со своими сверстницами, от которых, однако, я уже (и я это чувствовала) ушла слишком далеко, благодаря книгам. Я до сих пор помню писклявые голоса деревенских девочек под моим окном:
-Жанночка, давай поиграем. Жанночка, покажи нам свои платья. Жанночка, расскажи про город…
Но однажды в окно мое постучались мальчики, и попросили выйти во двор.
-Там, далеко в поле мы нашли старую разрушенную мельницу, и хотим пойти посмотреть на нее. Пойдешь ?
Я поняла, что это проверка моей храбрости и ответила согласием.
Одна из девочек (которая почему-то считала себя моей ближайшей подругой и поверенной в делах), шепнула мне, что с мальчиками так далеко ходить нельзя и что детям вообще запрещается ходить к старой мельнице, потому что там много змей. Я рассмеялась, сказала, что все это чушь и сообщила мальчикам, что это не старая мельница, а развалины Старого Замка, который лишь потом стал мельницей, и что в книге, которую я сейчас читаю, есть описания подобных замков, что там под развалинами должны находиться сундуки с золотом и бриллиантами (сказывалось влияние Валтера Скотта и Стивенсона)… Мальчики сказали, что раз я знаю, как выглядят старые замки, то, значит, точно должна пойти с ними в качестве эксперта. Я сказала, что было бы глупостью ходить в такую экспедицию теперь (я уже знала это волшебное слово: экспедиция!), что если мы хотим добраться до золота, то должны отправиться туда рано утром, чтоб взрослые (войско старого шерифа) не остановили нас. Мы договорились, что мальчики придут за мной на рассвете, в 6 часов (ни у кого из них не было часов, и я отдала самому старшему из них свои – подарок мамы), и мы пойдем к Старому Замку.
До самой поздней ночи девочка, которая считала себя моей ближайшей подругой, убеждала меня не ходить с мальчиками так далеко (а почему и зачем, я тогда не понимала; вот и говори теперь о том, что городские созревают раньше!), и я поняла, что если я что-то не придумаю, она нас всех сдаст войску старого шерифа (то есть взрослым; старым же шерифом была моя бабушка). Я достала из чемоданчика курточку и подарила своей подружке и взяла с нее слово, что она о нашем походе ничего не расскажет взрослым (в последствии это стало традицией: в каждый свой приезд в деревню я одаривала шмотками местных девиц, которые были от этого на седьмом небе от счасться; бабушка же каждый раз ругалась, говоря, что мне самой скоро нечего будет одеть).
До самого утра я не смогла заснуть: мысль о Старом Замке не давала покоя, и я уже была полностью готова к походу, когда ровно в шесть часов деревенские мальчики постучались в мое окно. Взяв свой маленький рюкзачок, я, стараясь не разбудить бабушку, вышла во двор. Оглядев меня с ног до головы, самый старший из мальчишек одобрил то обстоятельство, что я одела брюки, потому что в них будет легче лазить по стенам, и я подумала, что очень счастлива этой оценкой (тогда никто из девочек в деревне, не говоря уже о более взрослых, не одевал брюк). Мы отправились в путь, и вскоре оказалось, что путь будет нелегким и небезопасным (так пишут, кажется, в приключенческих книжках). Сначала нас чуть было не засек оруженосец короля (пастух, перегоняющий на далекие луга коров), и нам приходилось идти по дну оврага, где была грязь, доходящая до колена. Потом нас чуть было не увидели привозимые из далеких стран рабы (пассажиры рейсового автобуса). Очень скоро я устала, и мои верные мальчики по очереди несли мой рюкзак. Я смеюсь. Наверное, это было смешное зрелище: 13-тилетняя девочка в белой панамке, идущая впереди небольшого отряда деревенских мальчиков, одетых как оборванцы. Наверное, я была в чем-то похожа на Жанну д’Арк на пути к Орлеану, но я тогда еще не читала ничего об этой знаменитой моей тезке (зачем я все это пишу ?).
На старой мельнице (которая никогда не была Старым Замком, но это не имело значения), мы пробыли до самой ночи, осматривая каждую щель, переворачивая все камни. Мы очень проголодались, но я сказала ,что нужно переночевать здесь и утром возобновить поиски, если мы хотим что-то найти. Мальчики не были против, и мы зажгли костер (чтоб, как я сказала, хищники не напали на нас), и легли спать. Я разделила ночь на равные интервалы и назначила часовых, которые каждые 2 часа должны были сменять друг друга, и думая о том, откуда бы завтра раздобыть еду, заснула… А потом нас нашли. Оказалось, нас искали долго, в деревне поднялся настоящий переполох, особенно безумствовала моя бабушка, и когда дело дошло до полиции, девочка, которая считала себя моей ближайшей подругой и которой так понравилась моя курточка, рассказала, что я повела мальчиков к старой мельнице (всегда найдется Иуда, который покажет, где находится Гефсиманский сад). Бабушка говорила, что я не способна на такое (как она ошибалась!), что, наверное, меня противные мальчики затащили туда силой, во всяком случае после долгих препирательств вся деревня отправилась искать нас на старой мельнице. Когда меня разбудили, первое что я сказала, это:
-Бабуль, мы не нашли золото, наверное, проклятые мавры разграбили Замок до нас.
В ответ бабушка в первый и последний раз за всю жизнь дала мне пощечину, и я расплакалась.
После дела со старой мельницей все мальчики деревни поголовно влюбились в меня и в тайне друг от друга писали мне любовные письма. Письма мне доставляла та самая девочка, которая считала себя моей верной подругой и которая пыталась загладить вину после своего предательства. Помню, как я читала письма, потом брала красную ручку, исправляла грамматические и орфографические ошибки и отправляла письма обратно воздыхателю. Нечто стервозное во всем этом было, конечно, но тем самым я давала понять деревенским оборванцам, что они не чета мне, что судьбой мне уготовлен принц, странствующий по разным странам на своем белом коне (дура! Но что делать ? Мне было 13 лет!), и обязательно приедет за мной, и мы отправимся в его замок…
Потом я уже стабильно на каждые каникулы вместе с бабушкой приезжала в деревню. Все эти годы у меня слились в один… Из этих лет я помню только самую малость: например то, что с каждым годом дуб, который был виден из моего окна, все больше засыхал, и мне бывало каждый год грустно замечать это. Помню также, как я собирала вокруг себя детей по всей деревне и читала им книжки. Помню еще одного деревенского парня (настоящий ковбой!), который жил в доме напротив, и влюбился в меня, и громко по всей деревне включал ужасную музыку, от которой я впадала в истерику, а он думал, что доставляет мне величайшее удовольствие (это уже когда мне было лет 15-16, и я начинала понимать толк в музыке)… И все. Больше ничего не помню.
Это были несколько странные годы, прожитые в абсолютном одиночестве (12-16 лет). Я росла, не изучая окружающий меня мир, а в большей степени изучая себя, то есть, говоря точнее, я росла не вширь, а вглубь (глупость получилась какая-то и галиматья)… В процессе углубления в самое себя мне помогали книги, которые были одновременно и спасением (после того, как я потеряла маму и папу) и в то же время гибелью (поскольку вскоре я и вовсе потеряла связь с внешним миром). И вот однажды я открыла глаза и увидела мою первую любовь, и это было, когда мне было 16 лет…
Но это уже случилось в городе, и эти 6 месяцев — совсем другой период в моей жизни.
20.03.03. День пятый.
15
Странно: то, что я пишу, становится не просто дневником, а уже воспоминаниями! И неужели, получается книга ? Но ведь ее никто не прочтет! Зачем я пишу все это ?
Хосе Химес однажды сказал мне:
-Дочка, всегда, когда человек берет в руки ручку и белый лист бумаги, значит, ему нужно в чем-то разобраться: или в самом себе или в его окружающем мире. Поверь, это так.
Я ничего не ответила тогда, потому что еще ничего не знала об этом. И вот теперь-то я его понимаю, понимаю, что он имел ввиду. Ведь я тоже хочу теперь разобраться в том что происходит во мне, и, может, инстиктивно, что-то ищу в прошлом ?.. Прямо фрейдизм получается какой-то… Фу, ты черт! Бред !
Уже второй день Гелия приезжает ко мне рано утром, сразу после того, как Генри уходит на работу, и она, как и вчера, останется до вечера. Теперь она зовет меня на кухню что-то перекусить на скорую руку, но я отказываюсь: хочу написать эту главу о моей первой любви (опять странно: я выразилась так, как будто действительно пишу книгу!). Я отказалась, хотя и в животе урчит, и мне в действительности хочется поесть. У нас только что был умопомрачительный секс, и я очень проголодалась!
Ах, Гелечка, Гелечка! Я прямо с ума с тобой сойду! Любовь моя, жизнь моя!
Гелия сказала, что мне очень идет моя рабочая одежда. Она сказала, что моя белая простыня ее очень волнует, и я в ней очень красивая…Кто мне скажет: я уже свихнулась, или пока еще нет? Все же пойду, съем бутерброд…
16
Пол часа назад мне позвонил Чарли Парсонс. Он сказал, что моя книга – абсолютнейший шедевр, что ее нужно будет немедленно печатать, так что у меня очень хорошее настроение теперь. Кстати, книга моя называется “Летний отпуск на Гаваях”, и по-моему, это – самое хорошее, что я создала. Думаю, мой старик, ангел-хранитель Хосе Химес был бы мной доволен. В этой книге, я выложилась вся и очень горжусь ею. Это — уже самая настоящая взрослая книга, и она, я так считаю, мне удалась (никто ведь не прочитает эти записи, так что можно допустить себе некоторую нескромность).
Книга очень часто может возникнуть из ничего (знаю, что ничего просто так не бывает, но все же!). Бальзак, мой друг, был прав: сочинять – абсолютно бессознательный процесс. Ты пишешь, и очень часто не понимаешь, что пишешь, и даже удивляешься сама себе (“откуда я все это знаю?”), а работа начинается уже потом, когда исправляешь, меняешь абзацы и все такое. Я не знаю, откуда берутся мои книги. Просто вдруг появляются в голове, и я сажусь за свой комп и пишу, и постепенно втягиваюсь в работу, и так появляется книга. Почти всегда (кроме последней книги, которую уже прочел Чарли) мне писалось легко, как бы само собой, налету, сходу… Но вот с этой последней книгой было не так. Она вымучивалась долго, и рождалась на свет тоже долго и трудно. Иногда я доходила до истерики, так эта моя книга выматывала меня, и тогда я посылала компютер к черту и ходила гулять, или просто сидела в кафе и смотрела на прохожих, а потом возвращалась домой, снова садилась к моему ПК и тогда все уже получалось. Я боролась с этой книгой (а она со мной) совсем, как хемингуэевский старик со своей Большой Рыбой, и все-таки мне удалось вытащить ее на свою лодку о положить на стол всесильному издателю Чарли Парсонсу…
Несмотря на то, что эта книга далась с большим трудом, она по сюжету – самая простая из всех моих книг: молодая супружеская пара летний отпуск свой проводит на Гавайских островах. Но случается так, что они за эти 7 дней отпуска переживают больше, чем за всю свою жизнь успели пережить до этой поездки на Гавайи. В общем не знаю. Чарли Парсонс считает ее шедевром, и мне это нравится (чего уж там скрывать).
Я считаю, что писать книги – самая моя большая радость и счастье. Я пишу с 23-х летнего возрата (уже 7 лет!), и это всегда было моей радостью и счастьем. Сначала я писала на бумаге своей любимой авторучкой (первый подарок Чарли Парсонса, теперь этой авторучкой я только пишу автографы и пожелания на своих книгах во время презентаций), потом после выхода в свет второй книги, купила своего этого друга — Pentium IV, и он стал для меня незаменимым помощником: на нем так хорошо и удобно работается!
Я знаю, что нужно для успешной работы. Самая малость: натуральный сок утром, который пьется как только проснулась, стоя на бaлконе уже в рабочей одежде, потом чашка крепкого черного кофе с сигаретой уже у компа, когда читаешь и правишь написанное вчера. И, пожалуй, больше ничего. Лучше работается, когда ночью у тебя был секс с Генри: тогда тебя утром ничего не беспокоит (вовсяком случае, первые 3 часа, потом все равно хочется!), но когда секса с Генри не бывает, перед тем,как снова начать писать, удовлетворяешь себя, успокаиваешься, и потом уже с чистой совестью начинаешь писать… Для того, чтоб хорошо писать нужно чтоб тебя не побеспокоил телефонный звонок Великого Чарли (у него есть идиотская привычка звонить посередине работы и спрашивать: “Дочурка, когда ты сдашь роман ? Читатели ждут!”. Хотя на самом деле я понимаю, что роман-то в большей степени ждет он сам!). Иногда бывает так, что я сначала (это бывает чаще в кафе) составляю план будущей книги, и потом уже пишу саму книгу (но так бывает очень редко). Почти всегда я не знаю, что случится с моими героями в следующей главе. Просто сажусь за комп и пишу, и герои делают то, что должны или хотят сделать, и мне самой бывает интересно, что они вытворят, поэтому иногда пишешь, не останавливаясь 6-7 часов подряд. Тогда чтоб успокоится после такой напряженной работы приходится принять горячую ванну (особый ритуал, который длится где-то час; я лежу почти в кипяченной воде, закрыв глаза и стараясь ни о чем не думать). Я никогда (ни после душа, ни после ванны) не вытираюсь полотенцем или не надеваю халат, а жду пока капельки воды сами высохнут на мне; хожу по квартире и высыхаю, или же просто стою в ванной и опять жду (конечно, очень часто не выдерживаешь и начинаешь ласкать себя). Вот это – вся моя литературная жизнь. Конечно, все намного сложнее, но все рассказать словами невозможно…
После того, как мы позавтракали, Гелия понесла мой роман на дискете в какой-то офис, распечатала для себя, и теперь читает, лежа на диване и хрустя зелеными яблоками (нечто в этом есть от Агаты Кристи).
Я заканчиваю эту главу и иду к ней. Она очень соблазнительно лежит на диване…
17
Как и вчера и позавчера Гелия ушла, и пришел Генри. Он сейчас смотрит по телевизору бокс.
Итак, продолжаю оглядываться в свое прошлое… Зачем вспоминать ? Ведь воспоминания способны убить! Так однажды сказал Хосе Химес.
Думаю, что нужно переписать те строчки, которые я написала вчера перед сном; они мне очень понравились: “И вот однажды я открыла глаза и увидела мою первую любовь, и это было, когда мне было 16 лет… Но это уже случилось в городе, и эти 6 месяцев — совсем другой период в моей жизни”.
Это действительно была моя первая любовь (может, все же назвать влюбленность ? Нет! Пожалуй, пусть будет ЛЮБОВЬ).
Его звали Айки. Он был смугловат, у него был болшой с горбинкой нос, похожий на нос какого-нибудь Марка Красса, или того же Юлия Цезаря, и он однажды появился в моей жизни, и натворил там бог знает что! Я возвращалась со школы домой (школу я ненавидела и ходила туда только благодаря бабушке, которая говорила, что поклялась памятью моих родителей, что я закончу школу), и Айки вдруг предстал перед моим подъездом, преградив мне путь, и произнес:
-Давай немного погуляем. Я проверял: твоей бабушки нет дома, так что она не будет волноваться, если ты немного опоздаешь домой…
У Айки были удивительные глаза; они смотрели прямо мне в глаза, и проникали внутрь, наполняя душу теплом (бархатние глазки, как я потом окрестила их)… Я все это домыслила, конечно, потом, но именно его глаза были виноваты в том, что я не пошла домой, а пошла с ним. Мне вдруг показалось (я это почувствовала, а не осознала!), что я могу пойти за ним, куда угодно, и мы отправились в ближайший парк и сели на скамейку. Он сказал, что давно ходит за мной, что давно хочет познакомиться со мной, что, по его мнению, я не такая, как остальные девушки (это сразу меня и подкупило: наконец-то кто-то понял, что я не такая, как все!), и что он в меня влюблен, и хочет быть со мной… Потом пошел дождь, и мы промокли до нитки, но не пошли домой, а остались в парке, на скамейке и целовались. Айки удивительно хорошо мог целоваться, я же целовалась в первые в жизни и училась у него.
Когда я вернулась домой, бабушки еще не было дома. Я одела свой розовый халатик (зачем я все это помню, да еще и пишу здесь?), и легла, думая о том, что я наконец-то счастлива! Наконец-то пришел конец моему одиночеству, наконец-то нашелся тот, который любит меня такой, какая я есть, и которому можно все рассказать, который все поймет…
Вскоре позвонила бабушка и сказала, что из-за ливня она застряла у подруги (я тогда не понимала, как это у 76-летней старушки могут быть подружки!), что уже собирается домой и спросила, поела ли я ?
-Да, конечно, бабуль,- ответила я, хотя это и было ложью: поесть я как раз-таки и забыла (дура! дура!!! Не надо было так влюбляться сразу же!).
С Айки мы стали встречаться каждый день. Он меня провожал в школу, и после школы мы гуляли вместе, прежде чем пойти по домам, а потом висели на телефонах, потому что нам все время хотелось говорить и говорить друг с дугом. При благоприятных условиях (отсуствие дома моей бабушки или его родителей, особенно его противной сестры), мы ходили домой друг к другу, и играли в мужа и жену (между нами не было секса). Я готовила ему поесть, он что-то чинил дома (удивленный возглас бабушки: “Ты починила выключатель ? Ах, ты должна была родиться мальчиком!”, но я тогда еще не была готова к тому, чтоб рассказать бабушке об Айки). Потом, как это водится у 16-тилетних подростков, мы решили пожениться. Мы были очень разумными, и вполне разумно (мне сейчас это смешно) решили сначала поступить в Университет, получить высшее образование, потом уже пожениться. Он найдет работу, и мы поженимся, сказал Айки, и я думала тогда: какой серьезный! Практичный! Серьезно относится к жизни, несмотря на то, что ему всего лишь столько, сколько мне (16 лет!). Я соглашалась со всем, чем он говорил и принималась пополнять пробелы в образовании Айки (он за всю свою жизнь прочитал только одну книгу и это был “Затерянный Мир” Конан Дойла. Я, кстати, видела эту книгу, всю потрепанную. На внутренней стороне обложки карандашом мой Айки написал: “Моя самая любимая книга. Обещаю всегда ее перечитывать!”). Видимо, он слишком часто перечитывал эту книгу, потому что ничего другого он так и к окончанию высшей школы не прочел. Я читала ему вслух, причем и прозу и поэзию (ему в некоторой степени понравился Хемингуэй, за сухой, точный язык и еще Хосе Химес. Господи, кто бы мог подумать, что когда-нибудь я стану писательницей и буду гулять с самим Хосе Химесом, лауреатом Нобелевской премии, классиком североамериканской литературы!). Из поэзии моему Айки не понравился никто, и я так и не могла втолковать ему, почему люди пишут стихи, и чем отличается, скажем, Альфред де Мюссе от Поля Элюара.
Но я была счастлива, я любила и была любима, и думала, как же мне повезло уже в первый раз (Айки был моей первой любовью, и я тогда не сомневалась, что последней!). И я никогда не забуду наши бесконечные прогулки-путешествия по городу, парки, скамейки, музеи, театры, булочные, кафе, “нашу” чайную… Пусть Айки мало читает, думала я, но ведь человек ценен не тем, сколько книг он прочел и знает разницу между Марлен Дитрих и Анной Маньяни, или нет, но зато он ТАКОЙ человек, верный, надежный, на которого можно положиться и который – самое главное – меня любит (о любви я знала только то, что было написано в книгах, которые я читала).
Это была безумная-безумная любовь, и, как всегда, когда ты чувствуешь себя особенно счастливой, случается беда, которая все ломает, уничтожает, истребляет сжигает все вокруг и от любви не остается ничего кроме горечи – выжженной солнцем травы (неплохо написала, а!).
Было бы нечестно говорить о том, что учился только Айки (литературе и т.д.), училась я сама, вернее, очень много работала над собой, с тем, чтоб быть достойной Айки. У него была богатая семья, от него так и разило всем очень чистеньким, утонченным, великосветским, и я понимала, что я не такая (дикарка, выросшая в деревне, у меня родители были простыми служащими; кто бы мог подумать, что это еще важно в конце ХХ века, уже в эпоху Глобализации! Смеюсь себе под носом). Конечно, я чувствовала в себе некоторое превосходство в смысле литературы и образования, но я вскоре поняла, что образование, начитанность может ничего и не значить. От Айки так и несло этаким особым блеском. Он учился в особой школе, у него была особая жестикуляция, манера говорить, манера одеваться (с некоторой небрежностью, но в то же время, особой изысканностью), и я стала всему этому учиться. Я сама стала себя лепить, я почувствовала себя сырой глиной, легко поддающейся пальцам скульптора; я была Пигмалион и Галатея одновременно. Подобные изменения (а у меня очень хорошо все получалось – я ведь хорошая ученица!) не могли пройти незамеченными для моей всевидящей бабушки. И она всем стала говорить, что ее внучка становится совсем другой, что она уже не та прежняя дикарка, какой была раньше, и однажды кто-то из нашего двора сообщил моей бабушке истинную причину моего изменения: что я уже полмесяца дружу с сыном такой-то (с особой важностью называется фамилия матери моего Айки), что поэтому ваша Жанна и изменилась, потому что ей хочется соответствовать семьи молодого Айки… Короче, это настолько взбесило мою бабушку, что она взяла трубку телефона и позвонила матери Айки (они жили в соседнем дворе). Я опять повторю свои четыре строчки: “Это была безумная-безумная любовь, и, как всегда, когда ты чувствуешь себя особенно счастливой, случается беда, которая все ломает, уничтожает, истребляет сжигает все вокруг и от любви не остается ничего кроме горечи – вызженной солнцем травы…”
Мне хочется умереть, когда я вспоминаю разговор своей бабушки с матерью Айки (я стояла рядом, оцепенев от ужаса, смутно чувствуя, что рушится мое счастье, не в силах ни убежать, ни оборвать провод телефона, ни закричать)! Особенно обидными были ее слова:
-Моя внучка никогда не будет похожей на такую распутницу, как вы! Моя дочь не была такой и внучка тоже не будет такой!- И я понимала, что бабушка имеет ввиду то обстоятельство, что мама Айки вышла замуж во второй раз!
Так все и кончилось, и я умерла, ибо это была настоящая смерть, и пусть кто-либо скажет, что не такой бывает смерть. Я потеряла свою любовь, потеряла навсегда, и дело было не в том, что моя бабушла, которая всю жизнь хотела мне добра, но всю жизнь делала мне больно, запретила мне встречаться с Айки (я бы, понятно, ее не послушалась и встречалась тайно). Дело было в том, что о разговоре моей бабушки и матери Айки (“с особой важностью произносится в уме ее фамилия”) узнал сам Айки, мой Айки, и тогда не только все кончилось, но и началось нечто совсем другое, и это было похоже на надругательство над трупом уже умершего человека (трупом была я): Айки решил мстить мне. Первое что он сделал, это однажды, когда я возвращалась домой из школы (уже одна, без него!), он подошел ко мне и в присуствии своих друзей дал мне пощечину; я упала на асфальт и потом с трудом (голова кружилась) поднялась на ноги под хохот 6-7 подонков, дружков Айки, и я пошла домой, думая о том, как объяснить бабушке, почему у меня правая щека вся красная. Потом Айки поступил еще подлее. Он распустил слух у себя во дворе, в своей школе, а так же в моей школе, что я переспала с ним, что я умею делать всякие такие вещи в постели и т.д. Это означало, что я уже не могла вернуться домой без того, чтоб меня не сопровождала целая орава мальчиков из младших классов, которая кричала мне вслед всякие грязные слова… Это продолжалось целый год, и тогда я хотела покончить жизнь самоубийством, рисовала в своих тетрадках повешенных, зарезанных и т.д., и и не сделала этого только потому, что пожалела бабушку (которая убила мою любовь). Это было страшное время, похожее на сплошной кромешный нескончаемый ад, и я никому не могла ничего рассказать, ни у кого попросить о помощи; я это должна была нести в себе и терпеть (в последствии это мне очень помогло в жизни; выжив тогда, в то страшное время, я уже научилась выживать всегда, несмотря ни на что!).
(Грустная история получилась, но это все правда!)
18
Пошла покурила на балконе. Уже три часа ночи. Закрываю компьютер и иду спать. Наверное, немного поплачу в постели. Думаю, иногда полезно немного поплакать. Нужно или напиться или поплакать (и то и другое облегчает). Но нужно уже заканчивать эту историю, а кончилась она банально. Однажды ко мне подошел парень (я с ним не была знакома, но знала, что он живет в том же дворе, что и Айки; он был на 4 года старше меня), и сказал, что хочет, чтоб я была его девушкой. Может, назло Айки, может еще из-за чего, но я согласилась, и в тот же вечер потеряла девственность в подвале дома, где жил мой молодой человек (я не знаю, как назвать его, ибо уже успела, вернее, постаралась позабыть его имя, хотя и прожила с ним, если это можно так назвать, полтора года. Уже совсем открыто я жила с ним после смерти бабушки).
Что еще? Да! У меня нет высшего образования… Однажды Хосе Химес в одном из своих писем написал мне: “Высшее образование – нужно тем, которые больше ни на что не способны; а у тебя есть талант, и талант не маленький. Нужно писать, и таким образом учиться. Вот твоя учеба …И еще жить. Это тоже учеба”.
19
Живя с этим моим молодым человеком, я чувстовала себя все равно что мертвой. И во всем мире у меня не было ни одного близкого человека (бабушка к тому времени уже умерла, и я жила с этим молодым человеком у меня в доме, в доме моих родителей); ни одного близкого человека, с кем бы можно было поделиться, что-то рассказать, чтоб не помереть. И я действительно была мертвой – мертвее мертвого. И я поняла, что если так будет продолжаться, я сойду с ума…
Но что-то меня спасло, не знаю что. Наверное, вдруг пояившееся смутное желание писать. Я стала писать короткие рассказы…
21.03.03. День шестой.
20
Сегодня погода испортилась: льет дождь. Что-то грустное есть в этом дожде, который идет и идет, не переставая, и сводит с ума своей монотонностью. Вообще, не хотелось вставать с постели (проснулась я очень поздно, потому что ночью засиделась за компьютером). Генри уже давно был на работе, Гелия позвонила и сказала, что у нее дела, что может, мы сегодня не встретимся… И я несчастна… Думаю, самое время пойти к Чарли Парсонсу и спросить: “ЧТО ДЕЛАТЬ ?”. Может быть я вчера переборщила с воспоминаниями, и поэтому я сегодня чувствую себя пустой, вернее, опустошенной. Нельзя быть такой неосторожной! Воспоминания – это такой Джин, которого очень опасно выпускать из бутылки; воспоминания, вдруг нахлынувшие на тебя огромной волной, могут потопить тебя, проглотить тебя, и тебе не будет хватать воздуха, и ты задохнешься. Наверное, на стене, над письменном столом нужно повесить записку:
ОСТОРОЖНО: ВОСПОМИНАНИЯ, ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ: УБЬЕТ!!
Нужно опасаться воспоминаний, уверена я, но в то же самое время думаю: чем же тогда человек будет жить ? Что человек без своего прошлого, без своих воспоминаний ? Животное не больше! (Получилось совсем по-гамлетовски!). Ведь воспоминания не только убивают (конечно, чаще всего это так!); воспоминания еще и могут помочь выжить. И сколько раз, благодаря некоторым воспоминаниям (в которые я влюблена!), мне удавалось выжить!
21
На улице Всех Святых есть бистро, которая называется “Одеон”. Я не знаю, зачем я туда заходила, в тот самый день, 7 лет назад, почему так мало там осталась, но когда выходила, в дверях я столкнулась с Гелией. Это было похоже на гром среди ясного неба. Я была поражена. Такой пугающей красоты я еще не видела никогда в жизни, и я сейчас попытаюсь ее описать (собственно, зачем ?). Она почти за эти 7 лет не изменилась, просто глаза стали другими, еще более грутными, в них появилась еще большая трагичность…
Чтоб суметь ее описать, нужно вспомнить актрису Монику Белуччи. В чем-то она на нее похожа, вернее, тот же типаж, как говорят в кино. Когда она входила в “Одеон”, она курила длинную сигарету; она была очень высокой, худой, у нее была очень гордая походка. На ней был длинный полупрозрачный черный сарафан, волосы были стянуты сзади в хвостик. Она была одна…
Ее красота настолько меня поразила, я была настолько обескуражена, что я сделала круг по площади перед “Одеоном”, потом опять зашла в бистро, не совсем сознавая, что я делаю. Я сразу же увидела ее: она сидела за тем же столиком, что и я минуту назад. Я заметила на столике свою зажигалку и обрадовалась тому, что у меня есть благовидный предлог, чтоб вернуться. Я не отдавала себе отчета в том, что со мной происходит, и я подошла к ней:
-Я забыла зажигалку… Вот она…
И она посмотрела на меня, и у меня мурашки пробежали по спине. У нее был незабываемый взгляд; он проник в меня и согрел все внутри, вернее, обжег (странно: теперь я понимаю, что меня в первую очередь поражают глаза людей; так было с Айки, так было с Гелией, так было с Генри)…
-Я так и думала, что вы вернетесь,- сказала она почему-то.- Возьмите свою зажигалку.
А потом я спросила:
-Что вы пьете ?
-“Маргаритку”.
-Никогда не пробовала.
-Попробуйте.- Она протянула мне свой бокал.- Садитесь и пейте.
Я села и сделала глоток; коктейль обжег так же, как и ее взгляд.
-Мне нравится,- сказала я.
-Закажите себе, и выпьем вместе.
Я подозвала официанта и заказала коктейль. Когда он ушел, Гелия сказала:
-У вас красивые длинные палцы.
-Спасибо.
-Можно их потрогать ?
-Да…- ответила я. Она взяла мои палцы, и я почувствовала, что меня как будто током ударило.
-У вас красивые пальцы,- снова сказала она.
-Очень приятный коктель,- сказала я, чтоб скрыть волнение, охватившее меня.
Мы помолчали. Официант принес мой коктейль, и мне вдруг очень захотелось опьянеть. А Гелия все смотрела на меня своими большущими глазами, и я таяла. В ее взгляде было нечто трагическое и пугающее; пугала ее красота… Я не знала, что со мной происходит, но меня ее взгляд волновал; такое со мной было впервые… Впервые в жизни я почувствовала влечение к женщине.
-Чем вы занимаетесь ?- спросила она меня.
-Я писательница.
-Как ваше имя ?
-Жанна Челси.
-Я – Гелия.
-Вы очень красивая, Гелия…
-Спасибо. Вы тоже, Жанна. У вас какая-то особая красота…О чем вы пишете ?
-О любви…
-Любовь — это космос. Ее нельзя написать.
-Согласна. Я совсем немного… Какие-то частицы…
-Да… Каждый имеет право описывать ее, но всегда получаются частицы… Между тем любовь — это космос…
-Вы любите говорить о любви, Гелия ?
-Да. О ней всегда хорошо поговорить. Всегда приятно и полезно.
-А если разговоры о любви причиняют боль ?
-А боль разве останавливает нас в том, чтоб мы не думали о любви? Даже если это больно, мы все равно думаем о ней…
-Вы правы… О любви думаешь всегда. Вы любите говорить про секс?
-Только с девушками.
-Вы лесби ?
-Да… Хоть это и отвратное слово.
-Согласна.
-Вы любите говорить про секс, Жанна ?- в свою очередь спросила она.
-Да, очень.
-У вас мало секса?
-Нет…- Мы опять помолчали. Я уже допивала свой коктейль.- В моих рассказах, которые я пишу и которые еще никто не читал, очень много секса, но я не пишу эротических рассказов. Там все про жизнь больше…
-Можно прочесть ваши рассказы?
-Да. Мы можем поехать ко мне домой,- сказала я.
-Вы живете одна ?- спросила Гелия.
-Нет. У меня молодой парень.
-Тогда давайте поедем ко мне. Так будет удобней. Если рассказы будут хорошие, мы позвоним моему бывшему мужу; у него есть знакомый издатель.
-Почему вы развелись, Гелия ?- спросила я неожиданно.
-Я поняла, что я люблю только женщин. И я устала от мужчин…Знаете, Жанна, мне нравится, что вы всегда вопросы задаете в лоб. Наверное, это присуще писателям: они считают себя в праве задавать любые вопросы.
-Извините, Гелия, за мою бестактность…
-Все нормально, Жанна,- сказала она.- Я уже сказала, что это мне нравится…
-А знаете, Гелия, мне тоже до смерти надоели мужчины, тем более, что мне на них не особо-то и везло…
-Давайте встретимся здесь же в “Одеоне” через 2 часа,- сказала она.
-Идет.
Мысли в моей голове путались. Я плохо помню, как я доехала до своего дома, как взяла папку с рукописями, потом сидела в прихожей и ждала, когда пройдут эти 2 часа, чтоб опять помчаться обратно в “Одеон”. Помню только, что когда я вновь оказалась в “Одеоне”, за тем же самым столиком, Гелии еще не было. Я очень испугалась (а вдруг она сбежала, вдруг она больше никогда не вернется!), но потом увидела, как она своей изумительной походкой входит в бистро.
-Я опоздала ?
-Нет, совсем нет…
-Тогда поедем. Нас ждет такси…
И мы поехали, и я лишь смутно догадывалась тогда, что в моей жизни происходит что-то очень важное…
Пойду покурю на балконе…
22
С балкона я увидела ту пару, которой нравится заниматься любовью на своем балконе. Они и сейчас трахались (их можно увидеть только с моего балкона, я уже писала об этом об этом), и вот случилась странная вещь: они помахали мне рукой, и мы стали разговаривать. Оказалось, что они в курсе того, что я за ними наблюдаю, и им это нравится.
-Вы Жанна Челси, правильно ?-спросила девушка.
Я ответила утвердительно, и парень спросил, не хочу ли я к ним присоединиться, и я ответила, что мне нужно беречь силы для вечера. Они рассмеялись и снова стали заниматься любовью. Я немного поглядела на них, и вот опять вернулась к компу. Очень хочу мастурбировать, но в то же время хочу удержаться хотя бы немного и немного написать еще…
Я не помню тогдашней квартиры Гелии. Только диван, журнальный столик, высокий торшер. Гелия сварила кофе, мы сели рядом на диване, и я начала читать. Очень трудно читать свои вещи вслух, очень трудно читать, когда волнуешься, но я прочла все короткие рассказы, которые потом вошли в сборник “One More Cup Of Coffee For The Road”. Гелия слушала внимательно, выкурила за то время, что я читала, 3 сигареты, потом сказала фразу, которую впоследствии я так много раз буду слышать от Чарли Парсонса: “Это нужно публиковать немедленно…”
-Вам действительно понравилось ?- спросила я. Гелия была первым на Земле человеком, который слышал мои рассказы, и вообще о том, что я пишу.
-Да,- ответила она.- Ничего такого я никогда раньше не читала, а я читала немало, можете мне поверить.
-Спасибо. Сколько вам лет, Гелия ?
Она улыбнулась:
-Опять ваши прямые вопросы, Жанна… 24, а вам ?
-23.
-Вы действительно пишете очень хорошие вещи… Нужно позвонить моему мужу… Как же звали его друга, издателя ?… Ах да! Чарли Парсонс!
-Великий Чарли ?! Может, не стоит ?- рассмеялась я.
-Почему же не стоит ? Если рассказы хорошие, их нужно публиковать…
Помню, что ее разговор с бывшим мужем длился всего что-то около 3 минут. Потом, повесив трубку, она сказала:
— Вот адрес. Мы поедем к Чарли Парсонсу и отдадим ему рассказы. Просто нужно будет все переписать красивым почерком. Ваш почерк ужасен, Жанна. Я перепишу все, оставьте папку у меня.
-Я бы не хотела утруждать вас…
-Пустяки. А теперь давайте поговорим о сексе. Ваши рассказы навевают мысли о сексе, хотя он в них и в прямом смыле отсуствует.
В последствии мы с Гелией очень часто говорили о сексе. Это было приятно, это возбуждало, это было своего рода игрой перед тем, как начать любить друг друга. С того дня мы стали встречаться каждый день. Я приезжала к ней, мы немножко занимались “литератирой” (так это называла Гелия – переписывали мои рассказы), потом занимались любовью. Уже скоро я сказала моему молодому человеку, что он мне больше ненужен, чтоб он больше не смел приходить в мой дом, что я полюбила удивительную женщину.
-Ты мне изменила, Жанна ?
-Конечно,- весело ответила я.
-Знаешь, если б ты изменила мне с мужчиной, я бы понял, но чтоб с женщиной! Идиотизм! Я даже видеть тебя не хочу после этого!
-Вот и отлично! Убирйся вон!.. Пьяница…
Я продала кваритиру своих родителей, тоже самое сделала и Гелия, и мы вместе купили очень хорошую, огромную двухэтажную квартиру на последнем этаже пятиэтажного дома на улице Канзас-стрит. Я чувсвовала себя счастливой… Никогда ни до, ни после я не чувствовала себя такой счастливой, наполненной, радостью. Это была сплошная “Ода Радости”. Это был золотой век… Золото стало поблескивать, когда в свет вышла моя первая книга…
Не могу больше терпеть, хочу мастурбировать… Хочу, хочу!!
23
Пошла погуляла по городу, промокла до нитки, но зато чувствую себя теперь прекрасно: ведь дождь может спасти! О чем я написала выше ? Ах, да!
Моя первая книга, сборник коротких рассказов, называлась “One More Cup Of Coffee For The Road”, заглавие книги было взято из песни Боба Дилана, которую потом пел Роберт Плант из Led Zeppelin. Чарли Парсонс — человек очень осторожный , и сначала моя первая книга вышла ничтожным тиражом, но все равно я была счастлива. Впервые за столько лет по-настоящему счаслива! Чарли Парсонс был явно обескуражен, потому что книга разошлась в первый же день. Он позвонил мне и сказал:
-Дочурка! (ненавижу, когда он меня так называет!). Книги уже нет! Все купили, растащили за считанные часы. Срочно нужно готовить новый тираж! Да ты, пожалуй, золотое дно! Клондайк!- Но я бросила трубку! Я была слишком счастлива, чтоб слушать излияния Великого Чарли.
А на следующий день случилось настоящее чудо. Почтальон вместе с газетами, в которых были уже первые рецензии, принес письмо, отправленное из Мехико (это было видно по конверту). Я сначала ничего не поняла, раскрыла конверт и начала вслух для Гелии читать короткое письмо:
“Дочка! Кто-нибудь тебе уже говорил, что ты чертовски талантлива ? Буду счастлив, если первым буду я.
Я остановился на несколько часов в Нью-Йорке (по пути из Парижа домой), и из книжного магазина купил твою книжку. В течении всего перелета из Нью-Йорка в Мехико я читал твои рассказы, конечно же, все время попивая кофе и удивляясь каждой новой странице. Ты молодчина. Думаю, у меня появился новый и очень близкий и дорогой друг. У тебя большой талант, помни об этом. Буду ждать твоих новых шедевров.
С уважением. Коллега по писательскому цеху, Хосе Химес”.
Это была победа! Уже первая книга была победой. Как мы танцевали, пели, просто скакали по квартире вместе с Гелией! Это была настоящая радость. А вечером мы оргнизовали маленький ужин, пригласив также Огромного Чарли Парсонса. Я показала ему письмо, и у него челюсть перекосило от удивления.
-Знаешь, не всякий уже именитый писатель может похвастаться тем, что у него есть такое письмо от Нобелевского лауреата!
Вот так я и подружилась с Хосе Химесом.
22.03.03. День седьмой.
24
Вчера была пятница, и у меня был секс с Генри; это хоть как-то меня утешило, так как я вчера не видела Гелию. Как тоскливо было без Гелии! Боже, наверное, я снова влюбилась. Какой ужас! Действительно ужас: я чувствую, что не могу без Гелии прожить и дня, но в то же время не хочу терять Генри. Сумасшествие какое-то…
Сегодня суббота. Мой Генри работает и в субботу. От Гелии со вчерашнего дня нет известий, и я не знаю чем мне заняться целый день. За окном весна в самом разгаре. Солнце уже начало припекать с самого утра, и сегодня дождя не предвидится, разве что погода испортиться к вечеру. Пью свой натуральный сок, курю, тупо смотрю на монитор. В понеделник моя книга начнет выходить в толстом журнале, издаваемом самим Чарли Парсонсом, а на следующей неделе роман выйдет отдельным изданием. Так сказал Чарли. Я немного волнуюсь, хотя и как-то не хочется теперь думать о романе, в то время, как у меня в жизни такое происходит. Тем не менее, мне сегодня придется поехать к Чарли Парсонсу. Вчера вечером он позвонил мне (у Чарли такая привычка: звонить в самый неподходящий момент; когда он позвонил вчера, мы с Генри занимались любовью, в гостиной, на диване. Причем когда зазвонил телефон, Генри сразу же простонал: “Это твой Чарли!”); он сказал, что нужно обговорить некоторые детали. Вот какие дела, я не знаю. Сейчас я приму душ, оденусь и поеду к Чарли. Правда, у меня есть еще что-то около получаса времени. Чем мне заняться ? О чем писать ?
На 4 съезде писателей Северной Америки в Нью-Йорке я много беседовала с Хосе Химесом. Мы уже считались большими друзьями, но встретились впервые. Мы много гуляли вместе, мы были почти неразлучны. Не знаю, что его во мне привлекало. Наверное, все-таки молодость. Он относился ко мне с большой нежностью, как к своей дочке (он мне рассказывал, что у него не было дочери). Мы часто ехали с ним в машине по Нью-Йорку (он говорил, что Нью-Йорк – непропорциональный город), но чаще гуляли пешком. Он шел, взяв меня под руку, опираясь на нее (ему было трудно ходить, но он предпочитал идти пешком, а не ехать в машине), и называл меня дочка, и мне это нравилось. Каждый раз мне это напоминало хемингуэевского полковника и графиню Ренату из “За рекой в тени деревьев”, и я знала, что Хосе Химес был знаком и даже дружен с Хемингуэем. О чем только мы не говорили с Хосе Химесом! Во время наших долгих прогулок, он мне и сказал:
-Дочка, ты — настоящий писатель, может быть, лучше многих здесь собравшихся писак. В тебе есть то, что нету у других: ты любишь жизнь, и все остальные по сравнению с тобой просто мертвы… Не меняйся никогда. В этом останься такой, какая ты есть…
И потом:
-С миром что-то творится. Но я не знаю что. Старые писатели умирают, потому что они стары, а молодые уже умерли, не успев родиться. Теперь нужны такие писатели, как ты. Влюбленные в жизнь.
И тогда я сказала:
-В жизнь влюбляешься, потому что слишком часто приходилось умирать…
Он вздохнул:
-Ты права, дочка.
25
-Дочка, тебе не холодно ?
-Нет, мистер Химес…
-Смешно, что ты называешь меня “мистер”. Уж во всяком случае можно “сеньер”.
-Хорошо.
-Но, пожалуй, не стоит.
-Как же мне к вам обращаться ?
-Не знаю, дочка. Пожалуй, никак. Я уже так стар, что можно никак не обращаться. К тому же я скоро умру, так что все равно всякие формы обращения теряют свой смысл.
-Не надо говорить о смерти.
-Ты права. О ней вообще не стоит говорит. Это самое глупое, что можно сочинить. Смерть — вообще есть некий абсурд, который однако, неизбежен, к великому нашему сожалению. В то же время смерть – это гарантия некоего порядка. Представь, что бы было, если б люди не умирали.
-Кошмар!
-Да, действительно кошмар. Просто вся штука в том, что смерть очень часто бывает несправедливой, жестокой. Я в своем возрасте ничего не имею против того, чтоб умереть (хотя и все равно не хочется умирать; умирать не хочется всегда!); но когда умирает молодой человек, или его убивают – это бессмысленно и жестоко… И еще когда умирает ребенок…
-Смотрите, вороны сели на делерево!
-Ты права, дочка, смерть не стоит того, чтоб о ней столько говорили…
-Да…
26
-Вы давно пишете ?
-Знаешь ли, дочка, мой биограф (как его звали-то? Забыл!) подсчитал, сколько лет я пишу, взяв за точку отсчета мой первый опубликованный рассказ. Но это несовсем верно. Когда я опубликовал свой первый рассказ, я уже 5 лет, как писал, только никто моих рассказов не публиковал. Они были слишком смелы для того времени…
-Вам не холодно ? Вы как-то съежились.
-Нет, дочка. А ты, наверное, уже замерзла ?
-Нет. Совсем нет!
-Мы немножко еще погуляем и вернемся в отель, согласна ?
-Да…
-Я ж понимаю, что тебе скучно столько времени проводить с таким глубоким стариком, как я, пусть я даже трижды Нобелевский лауреат и представляю некий интерес… Молодым со стариками всегда скучно. Им кажется, будто старики многое уже не понимают. Но это не правда! Мы, старики, все понимаем, просто очень многое нам уже кажется не таким важным.
-Что вы! Мне очень интересно с вами!
-Ну, что ты говоришь, дочка. Тебе ведь больше по душе болтать с этим канадским молодым писателем, правда ? Ты краснеешь, дочка. И это хорошо. Ты молода…
-Я замужем…
-Я знаю, дочка…
27
-А знаешь, Жанна… На самом-то деле в жизни я по-настоящему любил только один раз.
-Не может быть!!!
-Это так… Всю жизнь я любил только одну женщину. Всех последующих я просто сочинил… Сочинил в чисто литературном смысле этого слова. Не смотри на меня так и не пугайся. Я влюблялся в них, спал с ними, скажу больше: женился на них (ты знаешь, что я 3 раза разводился и 3 раза женился вновь ?), но все они были как-то сочинены… Это все равно, что сочинить диалог. А любил я по-настоящему только одну женщину.
-Расскажете ?
-Нет. Тебе станет скучно. Только запомни одну вещь: человек может любить только одну женщину. По-настоящему. Он может быть дон Жуаном, каких свет не видывал, влюбляться каждый день и каждый день в разных женщин, но любить он будет всю свою жизнь только одну единственную женщину.
-А женщина ? Она может любить только одного человека ?
-Нет. Женщине присущи более широкие взгляды на жизнь. Полигамия в ней просто заложена на уровне генов.
-Что вы такое говорите, Хосе Химес ? Дело обстоит как раз-таки наоборот! Все, что вы сказали о женщине, верно для мужчины, и наоборот.
-Правда ? Может быть… Наверное, я что-то путаю. Я ведь старый, мне простительно.
-А секс ?
-Что секс, дочка ?
-Чтo вы думаете о сексе ?
-О нем я ничего говорить не буду. Потому что бессовестно задавать такой вопрос такой маленькой девочке такому старому человеку, как я…
-Вы сердитесь на меня ?
-Нет, дочка. Я смеюсь над тобой. Съезд писателей продолжается уже 6-й день, и ты явно изголодалась по сексу. Это видно по тебе, “девушка с бантом”…
-Может быть…
Я как-то очень хорошо представляю нас обоих на улицах Нью-Йорка. Молодая симпатичная девушка с огромным бантом в волосах, идущая под руку со скрюченным маленьким стариком…
28
На мне простая белая сорочка, галстук, короткая клетчатая юбочка, похожая на шотландские кильты, но другого оттенка, красные чулки, и я без трусиков; в волосах моих большой алый бант. Я сижу в большом низком кресле в необъятном кабинете Чарли Парсонса, и у меня юбка слетела кверху, и мне смешно, потому что Чарли глаз не может оторвать от моих ножек. Он дымит сигаретой; чувствуется, что он собирается начать тяжелый для него разговор и что он заранее знает, что ему откажут… Разговора он еще не начинал. Спросил только, как у меня дела, как у меня складывается с Гелией и все такое. Наконец, я не выдерживаю:
-Ну не тяни, Чарли, скажи, зачем звал, мне нужно работать.
-Ты начала новую вещь? Ведь и недели не прошло с тех пор, как ты закончила “Гаваи…”.
-Нет. Я не начинала новую вещь. Тем не менее я жду, чтоб ты сказал, что случилось.
-Видишь ли, дочурка… Прости, я знаю, что ты не выносишь, когда я называю тебя дочурка. Обещаю никогда больше не называть тебя “дочурка”…
-И что я должна сделать взамен ?
Чарли вздыхает и произносит:
-Согласиться на презентацию книги…
Я взрываюсь, и лицо Чарли становится похожим на лицо святого мученика.
-Ну, пожалуйста, Жанна…
Когда выходила моя предпоследняя книга, Чарли уговорил меня сделать презентацию. Это солидно, сказал он, теперь все так делают; пригласим несколько звезд, ты почитаешь несколько отрывков из книги и все закончится шампанским. Я согласилась тогда и… пожалела, и дала себе слово никогда больше не участвовать в подобных шоу. И вот теперь Чарли предлагает мне то же самое. Нет, нет, и еще раз нет!
-Ты же знаешь, я дала себе слово.
-Да, знаю,- вздохнул Чарли,- но это нужно сделать, понимаешь ?
-Нет, не понимаю.
-А если я предложу тебе орагнизовать все, как тебе захочется ?
-Покорно благодарю! Я писательница, а не организатор шоу.
-Пожалуйста, Жанна. Все будет так, как ты хочешь, толко ты соглашайся. Книгу надо презентовать. Это лишние полмиллиона долларов прибыли, понимаешь ?
-Хватит высасывать из меня соки!- крикнула я.- Хватит зарабатывать на мне деньги…
Я хлопаю дверью и выхожу из кабинета. Я знаю, что этот хлопок дверью Чарли оценил, как согласие, и сержусь на саму себя.
В отвратительном настроении я возвращаюсь домой.
ПРЕЗЕНТАЦИЯ, ПРЕЗЕНТАЦИЯ, ПРЕЗЕНТАЦИЯ…
Это слово не выходит у меня из головы.
Из дома уже я звоню Чарли и говорю ему, что согласна устроить презентацию моей новой книги, но что выход книги нужно отсрочить на полмесяца. Он соглашается. И я свободно вздыхаю…
30
Пишу в постели. Сейчас 3 час ночи…
В шесть часов вернулся Генри, и у меня чуть инфаркт не случился, потому что я была с Гелией…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
(продолжение следует…)