Перед свиданием, наевшись чеснока,
Надев цилиндр, набув на валенки калоши,
Я оглядел себя, без скромности без ложной,
И вышел, гордо кинув зеркалу: «Пока!»
Я не успел сказать Люси: «Мон шер ами…»,
Как на Литейном залетел под воз с поленьем,
Помяв крахмальную манжетку от Кардена.
На бешеный «пардон!» заплакал ломовик.
Позволь сказать тебе — Не ха!
Я был как у… за пазухой,
Я, блин, барон, а ты мне — Тпр-ру!,
Я твой «пардон» видал в гробу!
Но это — ладно! Дальше было — будь здоров:
Калоши вышибли на Зимнем все решетки
И матросня, слегка объевшаяся водкой,
Пошла на абсолютно трезвых юнкеров.
А прапорщик вскричал: «Эскюз муа энд пли!»
Но Ленин на бронивичке из подворотни!
И революция случилась все же вроде,
Та, о которой булькали большевики.
После переворота, скушав коньяка,
Собрав остатки тела, духа и одёжи,
Я прибежал на русско-польскую таможню
И выслал телеграмму в Смольный: «Бон суа!
Позвольте вам сказать — не ха!…
Я жил как у… запазухой,
Я дворянин, а вы мне — тпр-ру!
Рекепебил я вас в гробу!»
