Монтгомери Бёрнс

— А нам то что?!
Мы Вас первый раз видим.
Из детского мультфильма.

В одном маленьком городке NN жизнь шла своим чередом, это был обычный городок, и ничего его не отличало от прочих. И, как и во всех маленьких городах, был там богатый человек, конечно же, изверг и мучитель, который держал в руках весь этот несчастный городок, и всем от него, конечно же, было очень плохо. Жители этого города, как жители всех остальных маленьких городов, были бедными и целыми днями трудились в поте лица, чтобы накормить семью и расплатиться со старым скрягой, а тот даже и не думал пожалеть их и только требовал все больше и больше за каждый день задержки. А звали этого старого скрягу Монтгомери Бернс, именно о нем и пойдет наш рассказ.
Монтгомери Бернс жил на окраине города и был очень одинок, из слуг у него была одна кухарка, старая и толстая, но верная, как собака, и трудолюбивая, как дровосек, и конюх Федька, глупый и хитрый. Каждый день в восемь вечера он выезжал в город на прогулку. Он проезжался в своей карете по улицам, и все сразу отворачивались, никто не смотрел в его сторону, все его не любили. И приходили то только за тем, что бы взять денег взаймы, когда не на что было прокормить семью, и умоляли его не ставить такой жестокий процент. Людям было очень тяжело, но Монтгомери Бернс совсем не жалел их, ему нужны были деньги и он ставил столько процента, сколько хотел, а хотел он много. Он ненавидел бедных людей, он их просто презирал, но это не мешало ему брать их деньги и жить за их счет, а обратиться к другому человеку они не могли, так как он был единственным богатым человеком в этом городе. Он ненавидел всякого рода развлечения, поэтому он добился закрытия всех театров и не позволил развиваться науке, а сделать это было совсем не трудно, так как сам городничий был должен ему. Элита города жутко боялась его, потому что он был очень властен, и старалась держаться от него подальше.
Но была у него одна человеческая черта — любовь, то, что делает человека человеком. Он любил картины, он был одним из лучших ценителей картин в мире, он легко мог отличить действительно хороший холст от корыстных набросков. Он часто помогал молодым талантливым художникам, брал их под свое крыло, только те побаивались этого скрягу и с опаской смотрели на него, но от предложенных денег и помощи не отказывались. Монтгомери Бернс не был сторонником мнения о том, что художник должен быть голодным, и всячески помогал им. Он так же часто давал советы молодым талантам и указывал им на их ошибки, те конечно же его не слушали и делали все по-своему, но делали умное лицо, когда Монтгомери поучал их чему-то.
Но был человек, который смог узнать о Монтгомери достаточно многое, что бы можно было составить полное впечатление о нем. Звали его Микаель Аззалл, и был он молодым бедным художником, которого однажды старый, страшный, но жутко богатый ценитель живописи взял под свое крыло.
Случилось это лютой зимой, в жуткий холод. Монтгомери Бёрнс по обычаю прогуливался по улицам города в своей карете, и глядел на измученные лица бедняков. На одном из поворотов он заметил молодого бедно одетого, хилого человека, который пытался продать резные фигурки. Монтгомери попросил Федьку остановиться и вышел к этому человеку.
— Юноша, откуда у вас эти фигурки, вы их делаете сами? — обратился Монтгомери к продавцу своим старым хриплым голоском.
— Да, я с детства вырезаю, сер, меня этому дед научил. Может вам приглянулась одна? Возьмите, пожалуйста, я не беру много, сер, я не ел уже два дня, я очень голоден! — ответил тот.
— Поверти мне, юноша, для меня не имеет значения ваша цена, я не буду брать у вас эти безделушки, я могу в любой момента вам дать фигурки лучших мастеров мира… Но почему же вы голодны? Вы не хотите работать или все деньги у вас отбирает отец?
— Нет, сер, мой отец умер, и почему же вы спрашиваете о работе, вы же видите я работаю, но никто не желает брать мои фигурки.
— Не мудрено, ведь у нас сейчас голод, все хотят есть, а вы предлагаете им дерево!
— Но что я могу им еще предложить, сер?
— Во-первых, прекратите называть меня сером, а во-вторых, вы могли бы предложить им свой труд, я гляжу вы человек молодой, сильный, вот и поймали бы в лесу дикого кабана, да зарубили бы его на мясо, все были бы вам жутко благодарны.
— Я не могу убивать животных, я человек творчества, я делаю то, что умею. Каждый должен делать то, на что он способен, и чем он может принести пользу людям. Дровосек рубит дрова, охотник охотиться на зверя, рыболов — ловит, а я — творю.
— Что ж творите и дальше, но ведь и художник хочет есть, и лесоруб, может любить. Помогайте людям чем можете, может они и отплатят вам! — Монтгомери махнул рукой Федьке влез в свою карету и взглянул на бедного художника, — садитесь, моя детка, у меня дома лежит большой кусок свинины, недоеденный мной, думаю он придется вам по вкусу.
Молодой художник мигом вскочил в карету, бросив все свои деревянные фигурки на земле, и заулыбался извергу.
— Что ж вы бросили все ваши безделушки, человек творчества? Возьмите их, я их покупаю, все! — сказал, улыбаясь, Монтгомери Бернс. Художник быстро выскочил, бормоча что-то вроде благодарности, и, собрав все фигурки в охапку, внес их в карету. Он еще какое-то время бормотал слова благодарности, а потом всю дорогу улыбался — изверг молчал.
— Как вас зовут, детка моя? — спросил вдруг Монтгомери Бернс, когда карета подъезжала к дому.
— Микаель, сер.
— Отлично, Микаель, я, кажется, просил тебя не называть меня сером?!
— Простите меня, но как я вас должен называть? Меня отец учил всегда обращаться к старшим и уважаемым людям — сер!
— Не настолько я уважаем, нет, нет, не надо доказывать мне обратное, я прекрасно знаю цену себе и то, как ценят меня другие. Можешь не бояться меня: я тебя не укушу. Пока ты останешься жить у меня, будешь рисовать картины…
— Но я никогда не рисовал! — прервал вдруг Микаель.
— Ты рисуешь с рождения, только пока сам этого не понимаешь, рисунки у тебя в мозгу, и ты их видишь, закрой глаза!
— Зачем?
— Закрой и расслабься!
— Ладно…
— Что ты видишь?
— Темноту
— Отлично, что и следовало доказать: любой другой человек сказал бы, что ничего не видет, но ты, как истинный художник, все же что-то увидел.
— Хм! — усмехнулся Микаель, и задумался.
— Что ж, — сказал после небольшой паузы Монтгомери, — ты попробуешь, еще все получиться, я тебя не тороплю, для открытия своих способностей тебе может понадобиться сколько угодно времени.
Они приехали к дому Монтгомери, который и домом то назвать было сложно — это был замок. Этот замок стоял в кругу густого, темного леса. Лес был как раз на краю города, так что Бернс жил практически внутри самого города, но обстановка была не суетная, девственная. За лесом, далеко, начиналась деревня, такая же как и город, обычная, простая. В деревне жили такие же простые люди — крестьяне и рабочие — и они так же видели много бед от старого изверга…
Замок Бернса представлял собой большое бревенчатое строение из сосны. Сосны были из этого же густого леса. Половину первого этажа занимала огромная веранда, открытая круглый год. Веранда выходила на огромный двор, который летом зарастал густой зеленью, а сейчас — зимой был покрыт высокими сугробами. Весь двор был огорожен высоким железным забором. В центре мрачные ворота, которые открывались с жутким скрипом. Где-то в глуби двора, за домом, находилась мастерская, конюшня и сарай в одном виде – дом для хитрого конюха Федьки.
Изнутри дом был таков же: мрачен и однообразен. При входе взору вошедшего открывалась огромная прихожая. Дверь справа вела в огромный зал в конце зала — камин, кресло, стол, на столе пепельница. Из прихожей влево выходила дверь в столовую в пол зала, а из столовой маленькая дверца вела в кухню, что творилось там, естественно, знала только старая кухарка. В конце прихожей была маленькая, но довольна крепкая и стойкая лестница, вела она на второй этаж, где было множество комнат, назначение некоторых из которых не знал даже сам Монтгомери. Самая дальняя и большая комната принадлежала самому хозяину.
Когда они вошли в дом, старая толстая кухарка тут же появилась из ниоткуда и стала суетно бегать возле хозяина. Монтгомери быстро сбросил с себя верхнюю одежду при помощи кухарки, и быстро отдавал ей приказы. Надо заметить, что, несмотря на свой старый, дряхлый и беспомощный вид, он был достаточно энергичен и дееспособен. Монтгомери разделся и, ничего не сказав гостью, быстро поднялся наверх. Микаель остался в некотором недоумении.
— Есть хочешь? — садистки улыбаясь, обратилась к нему кухарка, старательно заглядывая ему в лицо. Микаель тут же оживился и заулыбался. Они уединились в кухне, откуда долго доносилось приятное причмокивание — Микаель был счастлив, сыт и согрет. За это время Бернс успел надеть свою домашнюю одежду и, выбежав на улицу, на веранду отдать несколько указаний конюху. За одно на улице он выкурил трубку и, надышавшись, направился в дом. Дома он с облегчением вздохнул, спокойным уже, размеренным шагом направился к креслу, уселся в него, раскинулся и держал трубку в руках. Но он не на долго позволил себе расслабиться, через пять минут, он поднялся в кресле, принял серьезный вид, вновь набил трубку, всунул ее в рот и раскурил. Вид его был довольно интересен: серьезное, даже смешное лицо, трубка, локти упирались в ручки кресла, кисти были собранны в замок, маленькая фигурка поднята и выпрямлена. Он молчал и думал. О чем?! Знает только бог. В комнату вбежала его собака — хорошая, охотничья борзая — веселая и беззаботная. Когда она встретилась со взглядом хозяина, казалось, что даже морда ее изменилась, стала серьезней и стерла беззаботность. Борзая спокойным шагом подошла к камину и уселась возле ног Бернса. Монтгомери увел от нее взгляд и вновь обратился в раздумье. Тут его мысли нарушил Микаель, вышедший из кухни, он радужно сиял в улыбке и, подбежав к Бернсу, стал целовать его старую руку, повторяя слова благодарности. Бернс оттолкнул Микаеля так, что тот рухнул на пол. Микаель быстро собрал себя в руки и, покраснев, вскочил. Бернс окинул его строгим взглядом, как учитель осматривает сурово провинившегося ученика. “Идите спать!” — раздраженно буркнул он, и отвернулся, засунув трубку в рот. Микаель быстро скомкался и ринулся к лестнице, чувствую себя ужасно глупо, он вбежал наверх, но вдруг остановился. Его взору открылся всей своей простотою второй этаж. Не знаю почему, но Микаеля он сильно поразил. Он замер и минут пять стоял бездыханно. Второй этаж представлял собой длинный круговой балкон, с множеством дверей. Еле освещенный он был всегда темен как ночью. Микаель был ошарашен обилием дверей и стоял в недоумении, куда же ему деться. Тут на его счастье в одной из дверей появился таз старой кухарки, она выползала из комнаты, и, сделав это, довольная уставилась на него. “Иди, иди отдохни!” — сказала она ему и выбежала вниз. Оставшись один, Микаель оглядел пустынный этаж. Множество дверей пугало и в то же время завлекало немного своей таинственностью и невероятным количеством. Микаель улыбнулся, но вдруг вспомнил, что только что натворил, и, ссутулившись, шмыгнул в комнату, из которой вышла кухарка. Когда Микаель вошел в комнату, сразу почувствовал себя в безопасности. Он закрыл глаза, оперся спиной на дверь и, скатившись по ней, упал на пол. “Какой же я идиот!” — думал Микаель и бил себя по голове. “Ладно, все нормально, все нормально… интересно, что же ему от меня нужно?! Этот дед, явно, не просто так меня сюда притащил! Ха, художник, какой из меня художник. Старый дурак. И взбредет же таким в голову. И что же всетки ему от меня надо?” – тут Микаель приоткрыл глаза и ошеломленный представшей перед ним чистотой и опрятностью, достаточно чуждой ему, стал, пуча глаза, рассматривать комнату, уже ни о чем не думая. Он уже как-то успокоился и посмелел. Поднявшись, он отряхнул брюки и провертелся вокруг себя, улыбаясь и глупо радуясь толи от того, что нашел себе жилище, толи просто истерически. Он махом скинул с себя одежду и бросил ее в угол, затем открыл шкаф и увидел там множество новой, что его так же порадовало. Потом он достал из этого же шкафа чистенькую пижамку с невероятной радостью нацепил ее. “Помыться бы теперь” — мелькнуло в его голове. Он бросился в мягкую пастель, такую же чистенькую и опрятную. И довольный заснул с той же мыслью: “Помыться бы”.
Утром Микаеля разбудила с шумом открывшаяся дверь. Микаель потягиваясь от бесподобного, райского сна, открыл глаза и, увидав вдруг перед собой Бернса, вскочил и, опустив голову, замер. Бернс смотрел на него с тем же суровым выражением лица, стоял в дверях с чашечкой кофе в руках и трубкой во рту. Резкими движениями губ он делал быстрые затяжки, в промежутках выпуская тяжелый, густой, едкий дым. Вынимая трубку изо рта правой рукой, потом ею же держа блюдце, левой он поднесь кофе ко рту.
— Доброе утро, моя детка. Вы хорошо спали?
— Спасибо, сер… простите, хорошо.
“Сер, сер… скока можно?” — пробурчал себе под нос Бернс и, развернувшись, стал выходить: “Идите за мной!”
Микаель по-солдатски стянул с себя пижаму, надел свою одежду и выбежал за ним. Нагнал его на лестнице, уже спускающегося. Следуя за ним, Микаель спустился на первый этаж, а за тем подошел к потаенной невидной с первого взгляда дверке в громадно прихожей. Бернс поставил свой кофе на маленький столик возле дверки и, достав из огромного кармана своего толстого халата ключик, отпер дверцу. Затем, открыв дверцу вовнутрь, впустил туда Микаеля. Тот сначала слегка помялся, а затем все же вошел первый, Бернс вошел сразу за ним.
Комната оказалась невероятно светлой, стены были выкрашены в ярко-белый цвет, наверху было множество ламп, которые, видимо, освещали комнату, когда света не было. Но сейчас поднялось высоко уже яркое солнце, и в комнату через множество огромных окон падал свет. Комната была просто огромной, прямоугольной. Войдя туда, Микаель почувствовал себя ребенком в песочнице. Дыхание у него остановилось, сердце забилось резче. Слева практически вся стена была уткана окнами, размером в дверь. Правая стена вся была в картинах. Разных: огромных и маленьких, треугольных и круглых, ярких и мрачных – всевозможных, какие только можно себе представить. Первое, что сумел заметить Микаель, когда все же вздохнул воздуха, было то, что он здесь был невероятно прохладный, легкий и чистый, практически как в лесу. Кроме того, он заметил, что в комнате не было ни одной пылинки, ни единой, ни малейшего намека. Кроме картин по углам и в других местах светились несколько статуй, в центре стояли несколько бильярдных столов, подальше от них, у стены стоял патефон, еще по комнате было разбросано множество кресел. Довольный произведенным впечатлением, Бернс впервые за эти два дня улыбнулся. Микаель, открыв рот, уже не соображая, что делает, полупьяный побрел вперед, оглядываясь по сторонам и вертя головой. Бернс, согнув правую руку на поясе, левою опер на нее и, прикрыв ей рот, продолжал улыбаться.
-Ну, как? – наконец вырвалось у него.
-Восхитительно! – на выдохе произнес Микаель.
-Некоторые из этих работ были написаны прямо здесь. Нравятся? Я знаком практически с каждым из авторов. Это гениальные люди. А ведь кто-то из них, так же как и ты, сначала смеялись, когда слышали, что они будут рисовать.
-Восхитительно! Невероятно! Это, это… это просто невероятно. Я и подумать не мог, что у вас есть такие сокровища. Я шокирован. Их столько, столько… Какая красота! Невероятно! Зачем вы пылите эти картины здесь? Их непременно нужно показать людям.
-Все, достаточно на сегодня. Пойдем! Солнце уже высоко, – последние слова Бернс произнес, уже потеряв улыбку, неожиданно и снова открыл дверь. Микаель снова почувствовал, что сделал что-то не так. И опять ссутулившись, выбежал в дверь.
-У меня ежедневно убираются в этой комнате. И я не допущу не единой пылинки в комнате, сам каждый вечер прохожусь по всему помещению с белой перчаткой. Так что не думайте, что где-то эти шедевры будут иметь лучшие условия, — ворчал Бернс, запирая дверь.
-Простите! – пропищал Микаель.
-Простите, простите, — пробурчал Бернс, — сходите, умойтесь, моя детка, и спускайтесь завтракать.
Микаель быстро направился к лестнице, по пути натолкнулся на кухарку, которая тоже суетно шла с ведром, высоко его подняв, куда-то, проходя мимо Микаеля, она шепнула ему: “Не стесняйся, надень что-нибудь поприличней,” — и побежала дальше. Бернс, увидев ее, сам, кажется, немного встрепенулся и обратился к ней:
-Завтрак готов?
-Да.
-Отлично, через минут пятнадцать можете подавать.
-Ладно, — кухарка забежала за лестницу, и там оказалась еще одна неизвестная доселе дверца, которая выходила прямо на улицу. Открыв ее, кухарка впустила в помещение утреннюю прохладу и свежесть и громко заорала конюху. Тот не откликнулся, и кухарка, что-то ворча, сама вышла на улицу и прикрыла за собой дверь. Микаель уже ушел наверх, в свою комнату, в уборную, Бернс тоже уже куда-то исчез, в огромной прихожей все затихло.
Через минуту Бернс был уже на своей огромной открытой веранде. Внешний облик его был тот же, домашний. Голова его с частой проседью еще была покрыта хотя и слабыми и очень тонкими волосами. Лицо Бернса, обыкновенное старческое лицо, полное морщин и виснущее, как и всегда, было наполнено какой-то заботой. Глубоко запавшие глаза бегали из стороны в сторону. На нем был его старый халат. Вряд ли, кто-то из живых еще видел его в чем-то кроме этого халата дома. Халат этот был очень практичный. Сделан халат был из очень плотного, тяжелого материала, поэтому он был очень даже теплый и тяжелый, хотя Монтгомери и носил его круглый год. По бокам этого халата располагались огромные карманы, в которых часто находились руки Бернса. Что там было еще, огромный секрет для всех. Одно содержимое, к счастью, все же известно нам, это ключ от маленькой комнатки. Берн был невысокого роста старикашка. Его руки, тоже дряхлые и морщинистые, как и лицо, имели маленькие ладони, маленькие тонкие и подвижные пальцы. Они очень редко шевелились, как будто в нервном тике. На ногах у него мелькали из под длинной полы халата теплые, мягкие тапочки. В общем Бернс представлял собой довольно аккуратного, хорошенького старичка. Только его халат был немного засален и стар, что сочеталось с его возрастом, и казалось, что Бернс родился вместе с ним.
Монтгомери стоял на веранде около перила, опершись одной рукой на него. Бегающими глазами он оглядывал свой двор, но по глазам было видно, что мысли его витали где-то далеко от этого двора. Левой рукой, которая до этого находилась в кармане, он достал из него трубку, всунул ее в рот и раскурил. Брови его сблизились и спустились, на переносице появились складки. Лицо его приняло серьезный и суровый вид. Этот маленький дедок попыхивал трубкой, и вид его был похож на удивленного чем-то новым ребенка. На веранду вышел Микаель. Он был уже сыт, умыт и одет в новое.
-Монтгомери, сер?
Бернс сделал красочный разворот, и уже второй раз за день на его лице появилась улыбка.
-Ты опять?
-Простите.
-И прекрати извиняться, это глупо. Не стоит ничего делать, раз позже приходиться извиняться. У тебя есть голова? Ты же думаешь?
-Что?
-Я спрашиваю: ты думаешь перед тем, как что-то сделать?
-Конечно.
-Ну, значит, ты сознательно совершаешь поступки, и считаешь их правильными, так зачем же тогда извиняться?
Микаель родился в семье старого дровосека. Искусство резьбы по дереву, как известно, Микаель обрел от деда. На самом деле его дед часто вечерами засиживался у камина и резал что-нибудь из дерева. Дед был стар и давно онемел и оглох. Микаель был тогда еще совсем ребенком, и только сидел на своей молодой попе на полу и глядел на странное занятие деда. Когда дед умер, а Микаель уже подрос, отец стал часто брать его с собой в лес. Микаель смотрел на работу отца с достаточной неохотой. Когда отец работал, Микаель отламывал кусок ветку, отходил подальше от отца, садился под какое-нибудь дерево, доставал свой ножичек и начинал что-нибудь делать из беззащитной ветки. Когда отец находил его и заставал за этим занятием, Микаелю крепко попадало. Отец его очень хотел, что бы сын обучился его делу, что бы сын смог прокормить себя и свою семью в будущем. Микаелю же просто не хотелось этим заниматься, резьба увлекала его намного сильнее. Отец называл это бесполезным занятием и был в какой-то мере прав. Когда отца в лесу убило стволом дерева, рухнувшим на голову, Микаель вышел на совершенную свободу и стал охотно вырезать разные шедевры, как казалось ему. Конечно же, все это искусство не приносило ему никакой прибыли, его мать была очень стара, и скоро тоже умерла от голода, старости и тоски. Микаель достаточно легко пережил это. Строгая отцовская рука практически не позволяла ему видеть заботу и нежность матери. Микаель видел только, как мать бегала вокруг отца, и поэтому не был к ней привязан совсем, хотя и очень уважал ее, как мать. Своего призвания он не покинул, продолжал резать и резать, не был понят. Однажды, когда он видел сцену драки двух людей, одного из участников он изобразил уз ветки дуба. Верхняя часть туловища представляло торс этого человека, причем сильно приукрашенное, сильное, героическое. Ноги же были заменены куриными, трусливыми лапами. Его фигурка вызвала только всеобщий хохот, итогом которого стал подбитый этим человеком правый глаз Микаеля. Но он не переживал, так же продолжал работать, пока Бернс не подобрал его на улице. Микаель был достаточно оживленным юношей и на все имел свой взгляд. Хотя и редко заводил долгие беседы, но это объяснялось только тем, что подходящего собеседника подобрать не мог. Микаель не любил подчиняться кому-либо, но видно, что жизнь сломала его, и ради еды, он уже был готов на все. В доме у Бернса Микаель, как отмытый уличный котенок перестает трястись и жадно начинает лакать молоко, огрызаясь на всех, кто к нему приблизиться, тоже осмелел и как будто нашел свое место. С каждой секундой он меньше боялся Бернса, хотя тот, сколько мог, продолжал показывать Микаелю на его место. Все же Микаель чувствовал, что чем-то он был необходим этому старикашке, и от этого видел свою важность и поэтому смотрел на него более свободно и бесстрашно. А видел он его глупым стариком, которому на старости взбрела в голову какая-то глупая мысль, которую он старательно скрывает, и для которой ему просто был необходим он. Итак, этот молодой, резвый на самом деле юноша, постепенно оживал и становился более похожим на себя. Поэтому и смелее вел беседу с хозяином дома, в котором обитал, и сейчас то же не мог смолчать:
-Но ведь не все, что я делаю, хоть и разумно, может быть правильным. Я, как и все, могу ошибаться, и эти ошибки могут задеть кого-нибудь, например Вас. И тогда стоит извиниться.
-Ты считаешь себя идиотом?
-Что?
-Ты что на самом деле думаешь, что ты на столько глуп, чтобы ошибаться?
-Почему?
-Нет, ты действительно думаешь, что я поверю тому, что тебя интересует мое мнение о тебе?
-Нет.
-Погоди, хочешь я тебе скажу. Ты сейчас пытаешься показаться вежливым ко мне, потому что ешь мою баранину на ужин, будь у тебя своя, ты бы плюнул на меня.
-Нет.
-Почему?
Резкий вопрос Бернса создал небольшое, но тяжелое молчание. Монтгомери садистски улыбался, а Микаель, ошарашенный таким откровением, покраснел и не знал, что сказать. Из дрожащих уст его всетки вырвался тяжелый, тихий звук:
-Нет.
-Что?
-Нет, — повторил Микаель громче.
-Отлично, тогда объясни мне, зачем тебе надо извиняться передо мной, когда твои ошибки задевают меня?
-П-потому что, — запинаясь, начал Микаель, — потому что Вы с-ст, взрослый человек, а я-я н-нет.
-Ха, моя детка, скажите мне, когда умер Ваш отец?
-Что? Я не помню…
-Тогда скажите мне, когда Вы последний раз были на его могиле.
-Я-я… не помню.
-Ну, тогда что Вы мне тут рассказываете о каком-то уважении к взрослым?
Микаель запнулся и уже пожалел, что вообще открыл рот. Он покраснел и опустил голову, как провинившийся ребенок перед отцом. Бернс затянулся, выпустил изо рта дым и, наконец, прервал эту дурацкую паузу:
-Деточка моя, не надо пытаться быть кем-то, если ты хочешь добиться хоть чего-то. Не важно, кем ты будешь: охотником, который ловит в лесу кабана, дровосеком, который рубит лес, или торговцем, который обманывает глупых покупателей, главное, чтобы ты не врал сам себе. Ты хочешь быть кем-то, не собой, и поэтому врешь себе, убеждая себя, что ты и есть он. Не делай этого, не надо. Ты хочешь знать, зачем я поднял тебя с улицы? Мир, не только наш мир, вообще любой мир, он очень груб и жесток, чтобы выжить, приходится кем-то становиться, много врать, грешить, выживать. В таких условиях не каждый сможет оставаться собой и не ошибиться, а здесь ты будешь в безопасности и сможешь оставаться собой. К сожаленью, ты все еще не понял, кто ты. Очень жаль! Но не беда, моя детка, ты еще все поймешь. А теперь идите в свою комнату, я зайду к Вам через несколько минут.
-Простите, — буркнул Микаель разворачиваясь и убегая в дом. За время разговора он немного озяб, но уши его горели от стыда. Пока еще он воспринимал слова Бернса, как просто бредни. Микаель был очень убежденным юношей и практически никого не слушал. Он испытывал смежные чувства: хотелось ему и чтобы это все быстрее закончилось, но и боялся он возвращаться обратно в город – здесь было и тепло, и сухо, и не голодно.
Бернс остался на веранде. Он понимал, что пока его слова не оказали на юношу никакого влияния. Бернс продолжал покуривать свою старую трубку, все так же о чем-то думая, но уже нагнувшись и опершись на перила обеими локтями.
Микаель бежал вверх, в свою уже комнату, постепенно приходя в себя. Вбежав в комнату, он, как и вчера вечером, захлопнул за собой дверь и прокатился по ней спиной. “Я – идиот. Просто балбес! Сколько можно? Надо всегда молчать и только поддакивать! Идиот! Какой идиот! Уже который раз, скоро у этого старика лопнет терпение, точно лопнет,” — думал Микаель. Тут мысли его ненадолго запнулись. Микаель привстал, потихоньку поднялся и бухнулся в свою уже кровать. Своей и комната, и кровать стали совершенно не случайно. Микаель был очень привязчивым человеком, и ко всему быстро привыкал. В кровати Микаель ощутил спокойствие, смог наконец вздохнуть с облегчением. Мысли наконец укладывались в один стройный ряд, и Микаель успокоился. Он привстал и сел на кровати. Из-за того, что со вчерашнего вечера события протекали для него достаточно стремительно, а вчера вечером он очень хотел спать, Микаель так и не смог до конца разглядеть свою уже комнату. Кроме кровати и шкафа, Микаель заметил возле первой маленькую, бесполезную тумбу. На ней откуда-то взялись свежие цветы, запах которых заполнял всю комнату. Возможно, они были и вчера – Микаель не обратил вечером на это внимания, но помнится запах-то был. Вчера еще, помнится, на тумбе была свеча, сейчас же ее не было. Над кроватью красовалось огромнейших размеров окно. Его Микаель не мог не заметить. Вечером оно было занавешено, а сейчас открыто и оттуда дул легкий ветерок. Похоже эта ужасная зима, наконец-то, близилась к своему концу. Ура. Однако ветерок становился холоднее, но закрывать окно Микаель совершенно не желал. Микаель встал и только теперь заметил, что на противоположной шкафу стороне, в стене, были сделаны замечательные стенные полки. На них оказалось множество замечательнейших книг. Отец Микаеля одобрял всяческие науки, и поэтому в свое время разрешил матери Микаеля обучит его чтению. Микаель же делал это не часто, не потому что не любил, просто книг было мало. Те четыре, которые имелись у матери, он быстро прочел, а заново что-то перечитывать не любил. Он взял с одной из полок пару книг, положил их на кровать, пролистал и, не найдя ничего интересного, поставил обратно. В этот момент в комнату вошел Бернс. Микаель, как будто совершил что-то непристойное, отпрыгнул от книг и, заложив руки назад, замер с опущенной головой. Его застывшее лицо уже третий раз за день улыбнулось. Что-то странное, похоже, творилось с этим человеком. “А может он и не такой уж изверг?!” – мелькнуло в голове у Микаеля и тут же улетучилось.
-Пойдем! – сказал с этой улыбкой Бернс и, развернувшись, вышел. Не задавая лишних вопросов, он и так наговорил много лишнего, Микаель последовал за ним. Они вышли в коридор и проследовали к одной из множества комнат. Комната находилось в конце коридора, справа. Зима уже подходила к своему концу, и, хотя и было достаточно холодно, солнце каждый день светило ярче и ярче. От этого, когда они, наконец, вошли в эту комнату, первое что поразило Микаеля, это яркий вспышкой свет, резанувший в глаза. Сначала ослепленный он ничего не видел и потирал руками глаза, пытаясь освоиться с этим светом. Бернс запустил слепого Микаеля в комнату и закрыл дверь, видимо чувствуя, что он смутит Микаеля. Когда он наконец прозрел, снова его посетило то ребяческое чувство, которое он испытал, зайдя в галерею Бернса. Комната эта была огромной мастерской. Это была правая сторона дом, которую не видно было с улицы, и состояла она из огромной мансарды, со стеклянной крышей, от чего и была невероятно светлой. Ощущения человека, побывавшего там, неописуемы. Невероятное чувство свободы переполняет человека. Из-за того, что абсолютно стеклянный потолок упирался в пол, казалось, что ты находишься на свежем воздухе, на природе. Обстановка в этой огромной мастерской была такая, как будто мастер только что вышел куда-то погулять и оставил все как есть, чтобы, вернувшись, вновь взяться за работу. Микаель подумал, что это мастерская самого Бернса, хотя мысли путались в его голове. Здесь стоял на станке холст, уже загрунтованный; рядом были краски, какие только можно было вообразить; недалеко оказался огромный ящик или сундук, полный тоже красками; в другой стороне стоял огромный кусок какого-то камня, уже немного надколотой с разных сторон; в углу Микаель обнаружил стопку других холстов, еще не загрунтованных, но готовых к использованию; стулья, кресла, даже диван, стол, какие-то бумаги – в общем, там было все, что должно было быть в маленькой коморке бедного художника, но каморка была вовсе не маленькая, а вещей было в геометрическом порядке больше.
Микаель не верил своим глазам, он присел на какую-то тумбу и стал потирать ладонями глаза, проверяя, не снится ли ему это. Но все это было наяву. Он опер голову на обе руки, и стал разглядывать все, что здесь находилось. Резной нож с куском дерева, который тоже был здесь, не привлек его внимания, наверно, потому, что был уже для него обыденным и никаких новых эмоций не вызывал. Не сложно догадаться, что Бернс не ошибся в своих предсказаниях, и Микаеля привлек именно тот загрунтованный холст с палитрой. Он подробным, пожирающим взглядом рассматривал их и вдруг, не удержавшись, схватил кисть, палитру, причем держал он ее как-то странно, тыльной стороной уперев в живот. Палитра постоянно норовила упасть, потому что была вся масленая и скользкая, и дрожащие руки Микаеля не могли совладать с ней. Микаель весь скрючился, пытаясь поудобнее прихватить ее, и дрожащей правой рукой, осторожно прикоснулся кистью к холсту. Гул в ушах Микаеля исчез, весь мир, будто, замер на секунду, которая все тянулась и тянулась. Казалось, что все замолчало и стало с охотой наблюдать за тем, что произойдет дальше. Микаель впер кисть в грунт и замер. Зрачки его за это время не совершили ни единого движения, мысли были где-то далеко внутри. Микаель на самом деле судорожно искал образы в своем подсознании. Хотелось нарисовать очень много, но и ничего определенного на ум не приходило. Наконец, Микаель медленно повел руку вниз и вправо. Медленно, хотя и не совсем аккуратно он вывел красный круг, завершив его резким движением. Затем он так же медленно и неаккуратно вывел восемь полос от него, по четыре с каждой стороны. Получилось неаккуратное, кривое красное солнце. Жутко огорченный увиденным и сделанным Микаель бросил кисть на столик рядом и положил обратно палитру. Левая рука была уже вся в краске, правая еще чистая. Микаель выскочил из комнаты, возле двери опершись спиной на стену стоял Бернс. Его лицо с легкой улыбкой ничего не выражало. Микаель немного испугался, увидев его. «Извините, я испортил Вам холст!» — невнятно пробормотал Микаель и убежал вниз, к кухарке, что бы умыться.
Умывшись, Микаель немного пришел в себя. Кухарка сообщила ему, что сейчас будет обед. Микаель выбежал на задний двор немного вздохнуть свежего воздуха, после всего того что произошло, затем, окончательно придя в себя, с розовыми после мороза щеками направился в столовую. Там за столом уже сидел Бернс, не понятно толи он уже поел, толи вообще есть не собирался, но в данный момент он сладко пил свой кофе. Бернс даже не посмотрел в его сторону, и Микаелю стало от этого очень легко. Довольный, он сел на противоположную сторону стола, и тут же перед ним появился обед. Первое Микаель съел с большим аппетитном, потому что был очень голоден от всего пережитого сегодня и к тому же еще не совсем привык к сытой жизни, многие дни, проведенные на улице, все еще оставляли свой отпечаток, хотя Микаель очень быстро восстанавливался. Ко второму Микаель приступил более осознанно и спокойно. Все это время Бернс, щуря глаза, посматривал на Микаеля с какой-то не то ехидной, не то милой улыбкой. Если раньше от такой улыбки Микаелю становилось тошно, сейчас он к ней уже привык и даже пробовал улыбнуться в ответ. Наконец, становившееся уже неловким молчание прервал Бернс:
-Мне понравилось Ваше солнце! – произнес он, отрываясь от кофе. От этих слов Микаель поперхнулся и закашлял, что, кажется, порадовало Бернса.
-Извините, — прожевывая и откашливаясь начал Микаель, — я испортил Вам холст. Не знаю, откуда,… но я… просто мне вдруг захотелось,… нет…
-Что же Вы считаете, что я не могу выкинуть один холст на ветер. Вы считаете, что один холст, что-то для меня значит. Вы меня обижаете, Микаель.
Впервые за эти дни, и вообще впервые Бернс назвал его по имени. Это очень даже польстило Микаелю, он как-то незаметно выпрямился на стуле и стал есть уже по-другому, стараясь ровно держать вилку.
-Спасибо. Мне просто хотелось, что-нибудь сделать. Помнится, Вы сами говорили, что из меня выйдет хороший художник…
-О, да! В Вас трудно ошибиться. Тем более это Ваше солнце, жуткая прелесть.
Микаелю этот комплимент, показался издевательским. У него было чувство, что Бернс пытается его в чем-то упрекнуть. Все же Микаель не сдал позиции и, хотя несколько мускулов на его лице дрогнули, и глаза забегали, сохранил тот же только приобретенный смелый и гордый вид.
-Что ж, надо же с чего-то начинать…
-О, да! Надо! Надо! Вы же можете начинать с чего угодно, это в Вашем праве. Я думаю, Вам понравилось моя мастерская, тогда после обеда, направляетесь опять туда, она открыта. Можете пользоваться ей, как Вам вздумается. А для начала загрунтуйте новый холст, а тот, с солнцем, я забрал себе, на память, — под конец Бернс всетки съехидничал. Но этого Микаель не заметил, он был ужасно счастлив, что ему позволят еще разок зайти в эту чудную комнатку. Весь остаток дня Микаель провел там. Сначала он с трудом загрунтовал холст, получилось очень хорошо и аккуратно. Потом он долго таращился в пустоту холста, пытаясь что-то в нем найти. Вообще-то, Микаель так ничего больше сегодня и не сделал, когда появлялась в голове какая-то идейка, он бросал кисть и палитру, которую, кстати, всетки приноровился держать правильно, и, схватив листок бумаги и карандаш, чиркал. Когда на бумаге что-то выходило, он бросал ее, опять брал в руки орудие творца, но опять запинался и долго смотрел в холст. Через несколько минут, все повторялось.
Так закончился день. Когда Бернс выезжал на свою прогулку, Микаель даже не заметил этого. Вернувшись, он застал Микаеля за раздумьями перед холстом.
-Ну, как?
-Ничего!
-Пустяки, пошлите ужинать.
Микаель, не отрываясь от холста, положил инструменты и, потихоньку повернувшись, пошел за Бернсом. Мысли его все еще витали где-то внутри. Все так же отвлечено, Микаель поужинал. Какая-то идейка кроилась у него глубоко под черепом, и ее он никак не мог откопать. Бернс же все рассматривал его, жутко довольный, но Микаель не замечал его. После ужина, Микаель спросил разрешения еще поработать в мастерской, которое тут же получил. Бернс направился в свою комнату, а Микаель еще долго пытался что-то углядеть в холсте, пока окончательно не выдохся и не уснул прямо там.
Проснулся Микаель от легкого постукивания по щекам. Открыв глаза, когда изображение из расплывчатых образов собралось в четкую картинку, он увидел перед собой беззубый рот кухарки, которая довольно смотрела на не выспавшегося Микаеля.
-Ну, че? Проснулся, красавец?
Микаель издал непонятные звуки, пошатываясь встал и хорошенько стукнул себя по лицу, от чего тут же заойкал и запрыгал на месте. Своим пустым взглядом он посмотрел, на чем спал. Оказалось, что спал он на голом полу, причем под ним оказалось несколько кистей и тюбиков. Спина ужасно ныла. Придерживая ее, Микаель, тяжело шатаясь, побрел к двери.
-Мне б умыться!
-Хорошо, хорошо. Сейчас все будет. Умоетесь, покушаете и опять за работу.
От последнего у Микаеля внутри как-то все съежилось. Он беспощадно толкнул дверь и вышел в коридор. Внизу через открытую дверь он увидел, что Бернс уже на веранде курил свою трубку. При его виде, Микаель, не смотря на боль, как-то выпрямился, и пошел прямее. Потом, забывшись, он пошел так, же шатаясь. После того как умылся, Микаель почувствовал себя немного легче, но спина до сих пор ныла. За завтраком появился Бернс, который так же пил свой кофе.
-Как спалось?
В голосе Монтгомери Микаелю почему-то послышалось ехидство, и он не ответил, жадно поглощая поданный завтрак. В голове у него творился какой-то бардак: мысль, которая еще со вчерашнего дня летала в голове, все ускользала и Микаель не мог ее ухватить, отчего очень злился и на себя, и на всех. Когда просыпался, он чувствовал жуткую обиду на то, что потерял целую ночь на сон, вместо того, что бы пробовать, пробовать и пробовать. Еде он тоже не отдавал особого значения, поминутно отвлекаясь и надолго закрывая глаза. Потом понимал, что ничего не выйдет, и опять начинал есть. Так за довольно легким завтраком Микаель провел около часа. Углубившись в раздумья, он и не заметил, что во все это время Бернс пил все ту же свою чашечку кофе, которая, казалось, была бездонной, и досконально изучал взглядом Микаеля. Микаель должен был смутиться от таких пристальных взглядов, но он их не замечал, и поэтому Монтгомери мог спокойно наблюдать. Не легко понять, что именно выражал его взгляд. Точно видно было только то, что взгляд его был похож на взгляд родителя, наблюдающего за игрой детишек. Кроме этого в его глазах было какое-то глубокое раздумье о чем-то далеком.
Наконец, Микаель не выдержал и, плюхнув вилку на тарелку, где осталась недоеденное что-то, спросил:
-Можно я сегодня еще побуду в мастерской?
Бернс только очнулся и одобрительно кивнул головой. От этого внутри у Микаеля стало как-то тепло и ясно. Казалось, что вот он тот, наконец, кто его понимает. От чего-то вдруг Микаель пропитался огромной любовью к старику, и от этого ему захотелось быть с ним всегда, помогать ему – Бернс почему-то вдруг представился ему беспомощным и слабым. Тут в голове опять мелькнула мысль, и боясь ее упустить, Микаель забыл о старике, и побежал в мастерскую. К вечеру холст был готов.

Микаель, довольный и гордый, смотрел на свою работу, потирая грязные руки тряпкой. Мысль уже не могла убежать, она была вмазана в холст и уже застыла. На холсте блестело утреннее солнце, просыпался темный лес, а в центре прямо на зрителя смотрело гладкое, абсолютно ровное и чистое озеро. Надо отметить что картина была сделана с огромным старанием для второй картины, нарисованной за всю жизнь человеком по имени Микаель. Лес был точно вычерчен до каждой мелкой веточки, до каждой травинки. Озеро было вырисовано очень аккуратно и красиво. А солнце… солнце блестело и грело прямо с картины. Думая об этом, Микаель все больше переполнялся гордостью за свою работу. Это было сделано им, им самим без всякой помощи. Теперь старик уже не будет ехидничать над ним. Это уже не полу кривое солнце, это настоящее искусство. Только вот того, что именно старик указал ему путь в живопись, Микаель не помнил. А Бернс, как будто ждал за дверью, явился тут же, как только Микаель оттер, наконец, руки. Странная улыбки появилась на лице Микаеля, улыбка превосходства, улыбка силы. Никогда еще такой улыбки не появлялось на этом детском лице. Но оказалась она не совсем оправданной. Слова Бернса оказались очень скупы.
-Неплохо, неплохо. Ты старательный мальчик, Микаель. Я в тебе не ошибся.
Ехидства в этих словах, как показалось Микаелю, было не меньше, чем и всегда. Противное чувство появилось у него внутри, чувство неудовлетворения, неудовольствия собой. Его искусство должно было блестеть, должно поражать, ошеломлять, а здесь: «Неплохо, неплохо». Обида переполнялась в злость. Многое хотел он сказать старику, но боялся опять сказать лишнего. Ужен был молчалив. Бернс старательно поглощал еду, которую ему подали. Впервые, кстати, Микаель и Монтгомери ели вместе. Микаель ел с неохотой, кусок не лез ему в горло, хотя особых мыслей и не возникало: он опять задумался о том, зачем он сидит в этом доме и для чего он нужен этому старику, у которого кажется все есть. После ужина Микаель опять отпросился в мастерскую, потому что пойти больше было некуда, про свою уже комнату он и вспоминать не хотел. Поднявшись в мастерскую, он долго смотрел на свое творение, ненавидя его, презирая его. Наконец, убедившись, что Бернс прав, и что он бездарность, Микаель бросил все это, и лег к самому углу комнаты, где было видно, как на ладони все небо. Он долго лежал на спине и смотрел на луну. Она была полная и яркая. Усталый и обезцеленый Микаель тяжело вздохнул, приподнялся, немного пошарив в темноте, нащупал блокнот с карандашом и лег обратно. Напряженно сжав губы и сделав сосредоточенное лицо, он стал старательно что-то черкать на листе. Уснул Микаель опять там же, возвращаться в комнату не хотелось: мастерская хоть и напоминала о прошедшем позоре, почему-то казалось неуязвимой крепостью.
Микаель проснулся на это раз сам, без чьей-либо помощи. Спустился вниз, умылся, позавтракал и, опять отпросившись, поднялся в мастерскую. Сегодня Микаель захотел открыть новую страница. Старик хочет, что бы мальчик рисовал, но мальчик очень юн и не может так просто. Всетки еще не известно, художник ли он вообще, до этого он вырезал много лет, и, возможно, это и есть его призвание. Осмотрев еще раз мастерскую, Микаель отыскал взглядом кусок дерева с ножом и схватился за них. Счастью Микаеля не было придела: наконец, в его руках вновь его родное, любимое оружие. За ним Микаель просидел неделю. Счастливый, он сиял, и к концу недели работа была готова. Это была кисть, хорошая сильная трудовая кисть, не то тянущаяся вверх, не то за каким-то предметом, не то просто готовящаяся сжаться в кулак. Кисть была хорошо выделана, наверно, никогда раньше Микаель не делал ничего подобного. Когда Микаель показал ее Бернсу, на лице того сверкнула отвлеченная, односторонняя улыбка, которая тут же пропала.
-Ну и куда она тянется?
-К свету! — торжественно произнес Микаель. Бернс помотал головой вверх-вниз, и, сунув в рот трубку, которую только вынул, побрел дальше по своим делам. Такая реакция Бернса совершенно никак не отразилась на Микаеле: он вспомнил, что его часто не понимали и не понимают теперь – свое дело нужно было продолжать.
Воодушевленный достигнутым Микаель стал подталкивать себя на новые работы, но вредная и изменчивая идея так и не шла на ум. Днями-ночами засиживал Микаель в мастерской перед куском полена. Монтгомери старался не вмешиваться в творческую деятельность Микаеля, но ему становилось труднее и труднее этого не делать. Диким взглядом смотрел он, как Микаель торчит в мастерской, а Микаеля радовало это каждый раз больше. Теперь то, что Бернс был недоволен, казалось ему излишней похвалой.
Прошла еще одна неделя, и Микаель, который уже прописался в мастерской, хотя все еще каждый раз отпрашивался, перед тем как пойти туда, но уже более уверено и как бы для формальности, предъявил Монтгомери свое новое творение. Гордо держа в руках длинноногую птицу, которая тоже стремилась куда-то «туда», Микаель гордо прошествовал по залу к камину, где в кресле все так же сидел Бернс. Счастью Микаеля не было придела, позже он пожалел о своей чрезмерной гордости. Перед Бернсом Микаель предстал во всей своей красе и, вытянув шею вверх и грудь вперед, протянул свою птицу Монтгомери. Монтгомери отмахнулся, кивнув головой, отчего Микаель стал еще более доволен проделанной работе. Но вдруг, вглядевшись в глаза Микаелю, Бернс замер, морщинки забегали на его лбу, и тут Монтгомери, будто нашел что-то, огненным взглядом уставился на Микаеля и улыбнулся самой широкой улыбкой, которая появлялась на лице у старика за все время жизни с Микаелем. Эта дьявольская улыбка растянулась на все лицо, от уха до уха, и в глазах горел огонь. Микаелю стало страшно от этой улыбки, и он не знал, что сделать. Монтгомери разрушал небольшую паузу и, легко помотав головой, от всего сердца протянул: «Иди-ио-от!» От этого откровения Микаелю стало еще страшнее, он не знал, куда себя деть и что делать.
Бернс вскочил и старой, но все еще сильной рукой крепко схватил Микаеля за шею, согнул его и потащил куда-то. Микаель тяжело переступал ногами. Бернс держал его очень крепко, хотя был уже стар и, казалось, беспомощен. Возможно, Микаель и мог бы высвободиться, но страх не позволял даже предпринять попытки освободиться. Тяжело переплетая ногами, Микаель проследовал туда, куда тащил его Бернс.
-Иди-ио-от! Какой же ты иди-ио-от! – Повторял Бернс. – Сколько можно?! Я понял, наконец, ты пытаешься мне что-то доказать! Зачем? Идиот, зачем? Перестань пытаться бороться со мной, борись, если хочешь, против меня, но не со мной! Идиот!
Бернс вытащил Микаеля на веранду, спустил во двор и со всей силой плюхнул его лицом в мокрый, местами ледяной весенний снег. Микаель лежал лицом в снегу, и его обуял дикий ужас и зверский гнев. Борясь между собой, эти два чувства колебали рассудок Микаеля, и он не знал как себя повести. Бернс достал трубку из кармана и спокойными движениями раскурил ее. Сделав пару затяжек, он закусил ее зубами и, вновь наклонившись, опять схватился за затылок измученного Микаеля. Периодически тыркая его носом в снег, Бернс громко стал кричать ему в ухо:
-Чувствуешь? Чувствуешь! Холодно? Холодно! Вот это можно почувствовать и только это! Холодно? Холодно! – Последний раз подняв голову Микаелю, Бернс произнес ему прямо в глаза. — Так дай и мне почувствовать этот холод, если хочешь!
Затем Монтгомери опять тюкнул Микаеля в снег и, бросив его так, ушел в дом.
В прихожей стояла бедная кухарка, вся измученная, изнервничавшаяся. Монтгомери тяжело взглянул на нее, и она не достоверно попыталась сделать вид, что ей все равно. Монтгомери направился было в зал, но тут раздался сильный грохот, с которым Микаель хлопнул за собой дверь, и не обращая ни на кого внимания, опустив голову вниз, он уверенно прошагал к лестнице и направился вверх. Монтгомери переглянулся с кухаркой, как мать с отцом, и уже спокойным тихим голосом пробормотал под нос:
-Подождем! Подождем!
От этого «Подождем!» стало легче и самой кухарке, и она, успокоившись, направился обратно в свою кухню, а Монтгомери в свой зал, а Микаель, впервые за это время не спрашивая разрешения, отправился в свою уже мастерскую.
Весь этот дом замер в ожидании. «Подождем!» был как приказ всему миру замереть, не шелохнуться, ждать. Хотя сложно сказать, что тишина была чужда этому дома. Замок Бернса всегда был охвачен какой-то аурой таинственности и забытья. Но сейчас тишина была какая-то особенная. Она успокаивала нервы, но не давала покоя силам, она заставляла двигаться вперед и вперед, действовать, решать. Мир замер в ожидании свершений Микаеля. Бернс почти не выходил из зала. всех приходивших к нему Федька отправлял обратно. Покой в доме нарушала только кухарка, которая как всегда пробегала по дому взад-вперед пытаясь хоть кого-нибудь накормить. Ничто не могло бы нарушить педантичность Бернса, и он все так же аккуратно появлялся рано утром на завтрак, днем – на обед и поздним вечером – на ужин. С Микаелем все было куда сложнее. Из мастерской он вообще не выходил, дверь никому не открывал, но еду брал, только когда этого никто не видел. Когда кухарка приходила и предлагала еды, Микаель театрально отказывался, кухарка оставляла все на столике возле двери, позже она приходила и забирала пустые тарелки, грязные ложки и стаканы. Дом замер.
Благо ждать пришлось не долго: через четыре дня миру явился новый Великий художник.
-Молодец! Не правда ли он молодец! – шептал Бернс какому-то человеку. Они вдвоем стояли над новой картиной Микаеля пока он спал мертвым сном на полу. Они уже успели рассмотреть ее досконально. Картина была достаточно абстрактной. В центре сверкали огненные глаза. Глаза полные силы, злобы, власти, гнева. Они выжигали человека насквозь. В центре зрачков отражался костер. Вокруг глаз разливались различные оттенки цветов — смеси красного, черного, серого, темно-синего.
-Да! Вы как всегда не ошиблись. Мальчик, безусловно, талантлив.
Именно эти две фразы успел услышать проснувшийся Микаель, он поднялся и сел, скрестив ноги. Низким, не выспавшимся голосом он пробормотал: «Доброе утро!» — и уставился на второго, незнакомого.
-Доброе утро! Я…
-Не важно, не сейчас. Микаель ты талант! Поздравляю, отныне эта вещь будет занимать свое достойное место в моей коллекции. Денег за нее я тебе, конечно, не дам, оплатой будет все время твоего здесь проживания, но поверь, скоро ты сможешь зарабатывать на этом много денег.
-Она еще не готова, — потирая небритое, мятое лицо, пробурчал безразлично Микаель.
-Не важно. Не стоит слишком долго засиживаться над одной вещью. Время слишком дорого. Эх, а может продать ее. На ежегодной ярмарке мне бы дали за эту картину достаточно. Процент – мне, процент – тебе. Как ты думаешь? – вопрос Бернс адресовал незнакомому.
-Какой Вы все-таки… Неужели ничего для Вас, кроме денег, важного нет? Эх… Делайте с ней все что угодно, мне все равно. Я и так ей не доволен, лучше что-нибудь новое сделаю.
Бернс пошлепал губами, как ребенок, которого лишили леденца, и уже менее воодушевленном голосом проконстатировал:
-Да! Неудовлетворение собой — хороший стимул. Молодец! – и вышел.
Микаель медленно поднялся, как будто ничего не произошло, и стал собирать кисти. Со вчерашнего дня они засохли. Он стал отмачивать их в стакане и старательно оттирать тряпкой. Незнакомец присел:
-Зря ты так с ним. Этот человек много знает и многое понимает. Гораздо больше чем ты. Поверь, он из тебя может сделать то, что не смог бы сделать никто. Он гений, гораздо больший гений чем ты, даже чем ты! Ты не прав, для него есть очень много чего важного и ценного, а деньги он вообще не ценит, просто он умеет с ними орудовать. Ты можешь творить – он будет за тобой делать всю грязную работу. Деньги – это зло, и он берет это зло на себя. А чем ты ему отплачиваешь? Он готов терпеть все твои выходки, потому что ты талантлив, а он ценит талантливых людей, очень ценит.
-Да, прекратите вы все твердить мне о моей талантливости. Я простой дровосек, ничего больше.
-Зачем же ты тогда здесь?.. Не беги от себя, не прыгай выше головы, не пытайся быть чем-то другим.
-Кто ты?
-Я… меня зовут Казимир. Все, чего я сейчас достиг, только благодаря ему, благодаря тому, что он когда-то подобрал меня с улицы так же, как и тебя.
Микаель был немного ошарашен. Казимир вышел, оставив Микаеля наедине с собой.
Микаель весь день провел в мастерской и вечером впервые за четыре дня спустился на ужин. Трапеза прошла достаточно тихо: над огромным столом навис груз молчания. Микаель судорожно стучал ложкой по тарелке и ел с огромным аппетитом, Казимир ел с неохотой, больше поглядывая на Микаеля и на Бернса. Бернс безразличным лицом следил за своим блюдом, ел осторожно, внимательно, уделяя еде большую значимость. Наконец, именно он прервал тяжелую завесу тишины.
-Надолго ты ко мне, Казимир?
-На пару дней, скоро у меня выставка, я не могу задержаться надолго.
-Хорошо! Микаель, тебе бы стоило пообщаться с этим человеком: он может многому тебя научить!
Микаель, не прожевывая, помотал головой, казалось, он даже не услышал, что ему сказали. Закончив с едой, он быстро оттер руки и, не поднимая головы, помчался наверх.
-Что-то его мучит!
-Мне кажется, он просто еще не может привыкнуть к этому образу жизни, не может свыкнуться с вниманием, которое Вы ему уделяете.
-Гм… почему же тогда он так свободен в словах. Поверь, ты многого не слышал. Он может такой сказануть подчас. Просто он мне не доверяет, но понимает, что без меня пропадет, и страдает из-за своей несостоятельности. Ему просто нужна свобода.
-Наверное, Вы правы.
-Конечно, прав! Казимир, ему действительно необходимо вольно подышать, сейчас он, как комок зла. Возьми его с собой. Повози по миру, пусть ощутит свободу.
-А как же его работы, он относиться к ним без должной ответственности, Монтгомери. Я боюсь он может свести на нет сотни своих гениальных картин.
-Эти работы принадлежат ему, если сейчас он сожжет одну хорошую – завтра он нарисует две лучше. К тому же ты всегда будешь рядом. Покажи его работы людям, покажи профессионалам, пускай его заметят. Он оценит сам себя, у него появиться самоуверенность.
-Хорошо. Как только я закончу свою выставку, через месяц я вернусь и заберу его.
Бернс сделал глоток кофе, встал и, достав из своего громадного кармана трубку, стал набивать ее и отправился на улицу.
Через несколько дней Казимир уехал. Пока он был в гостях у Бернса, Микаель все время проводил в мастерской, хотя ничего так и не сделал. То, что в доме был гость, только порадовало Микаеля. На какой-то время Бернс перестал оказывать всяческое внимание на него, все время он проводил с Казимиром. Казалось, Микаель вообще забыл о существовании вредного старика, и встречал его только за ужином и за обедом.
Казимир уехал, и счастливые дни Микаеля закончились. Утром следующего дня после отъезда гостя Бернс поднялся в мастерскую художника и с огромным любопытством стал следить с его работой. Такой пристальный взгляд стал раздражать Микаеля.
-Ну, как успехи?
-Никак! – Микаель схватил холст и швырнул его в угол. Бернс подошел к отброшенному холсту и взглянул на него, кроме грунта на нем ничего не было.
-Я тебе мешаю?
-Знаете, я живу у Вас достаточно. Мне кажется, я все о Вас понял. Я не могу понять одного: зачем я Вам нужен.
-Зачем? Я хочу сделать из тебя достойного человека.
-Но зачем?
-Зачем? Неужели, ты сам не хочешь быть достойным?
-Я хочу!
-Так какая тебе разница.
-Но почему художники? Зачем Вам все это?
-Пойдем, я тебе что-то покажу!
За Бернсом Микаель спустился по лестнице в прихожую. Тут Монтгомери обратил внимание художника на огромную пустую стену. Только сейчас Микаель заметил, что стена и вправду голая.
-Я пытаюсь помочь людям талантливым, а надеюсь, что хоть кто-нибудь из них поможет мне. Я давно мечтаю, что бы здесь красовался мой портрет. Огромный, во всю стену. Ты знаешь, я достаточно требователен ко всему, и я не смогу повесить здесь, какую-нибудь глупость. Это должен быть действительно профессионально сделанный, красивый, сильный портрет. Он должен выразить всего меня. Жаль, еще никто не только не приблизился к этому, никто еще и не пытался меня нарисовать.
-У Вас достаточно денег, почему бы просто не купить профессионала.
-Нет. За деньги художники рисуют чушь. Нельзя купить осязание, нельзя купить слух, нельзя купить глаза. Если человек не видит, не слышит, не понимает, никакие деньги тут не помогут.
-Так значит я не ошибся. Все же для Вас существуете только Вы сами. Никакой благотворительности, щедрости, одна корысть.
-Корысть? Пойдем, ты увидишь, чем я занимаюсь.
Они вернулись наверх, но вошли уже не в мастерскую, а в другую комнату, где Микаель еще не был ни разу. Комната была достаточно странной. На стенах висела пара картин. Все было достаточно пустынно: стол, кресло, пустой шкаф. Казалось, что это комната только построена и обставить ее еще не успели. Из комнаты вела дверь на балкон. Балкон смотрел на тыльную часть дома, где столпилось много людей. Все они с жадностью смотрели на дверь в дом, ожидая, когда их впустят.
-Смотри! Сколько людей! Все они хотят есть, пить, жить в тепле. Всем им нужны деньги. Деньги для них сейчас все. Они корыстные?.. Нет! Все, чего они хотят, это быть достойными людьми. Они хотят жить, хотят нести пользу своим детям, хотят, что бы их родители свои последние дни грелись на теплой печке. Все они хотят работать, все хотят есть свой хлеб. Но сложно нести пользу и думать о родных людях, когда в животе пусто. Ты сам это прекрасно знаешь. Я – единственная надежда для них. У меня есть деньги, которые им нужны.
Бернс с родительской заботой взглянул вниз на всех этих людей. Уже наступила весна, но погода совсем не располагала к теплу. Небо было затянуто тяжелыми тучами, день-ночь из них лился крупный дождь. Только проснувшаяся природа мерзла и дрожала. Но все же это была весна: деревья изо всех сил старались расцвести, повсюду появлялись первые зеленые ростки, воздух свежел и все равно теплел с каждым днем.
-Это все лож. Все, что Вы говорите, — только слова. На самом деле Вы отбираете у людей все. Вы даете одно, а забираете втрое, вчетверо больше. Вам их не жалко.
-Мне их не жалко! Ты абсолютно прав. Все эти люди — просто куски мяса, просто существа. Простые существа не достойны жалости. Они мечтают стать людьми, просят меня о помощи, а потом падают в ту же грязь, из которой пришли ко мне. Я беру не у всех одинаково. Действительно достойные люди, возвращают мне в десять раз больше, чем я им давал. У остальных, если повезет, можно будет забрать хотя бы то, что я на них потратил. Да к чему им деньги. Тем, кто живет только сегодня. Они все отдадут сегодня, а завтра придут ко мне. И им опять нужны деньги. Я их дам, а потом заберу у них все.
-Что бы самому поесть!
-Нет! Понимаешь, есть сотни таких людей, которые заботятся только о себе, а есть такие, как ты или Казимир. Кому нужны деньги больше?
-Не знаю. Но почему Вы можете отнимать все у одних и отдавать другим. Почему Вы это решаете?
-Потому что это моя работа. Потому что этим я зарабатываю себе на хлеб.
-Видите, вон там. Девочка. Она прижалась к матери, ей страшно, ей холодно. Неужели она не достойна жизни?
-У этой девочки отец пропил все, в конце концов он пропил и жену. А она сейчас прижимается к соседке, которая заботиться о ней. А ее мать… Отец этой девочки видимо был прав, ее мать всегда была проституткой, а потом увязалась за веселым парнем, парень стал много пить, а девочка теперь одна на руках у соседки. У свиней рождаются только свиньи, и вырастают они свиньями, Потому что рождаются и растут в грязи. Нет, мне ее не жалко. Если она захочет, то она сможет добиться всего, если – нет, то останется в той же грязи, где находиться сейчас. Все зависит только от нее.
-Но если все захотят и сами всего добьются, то Вы уже никому не будете нужны.
-Все не захотят, все не смогут. Поверь, еще много, много лет будет множество людей, которые будут приходить за деньгам к тем людям, у которых они есть. Вопрос только в том, смогут ли те люди, у которых есть деньги, отличать достойных от не достойных. К сожаленью, таких очень мало.
Бернс ушел обратно в дом. Микаель еще продолжал смотреть на этих людей. Через несколько минут дверь внизу открылась, и люди, топча и пиная друг друга, повалились внутрь. Казалось, что сил у этих людей уже нет, но оказалось, что сил было предостаточно. В этом месиве, никто уже никого не мог различить. Заботливая соседка бросила девочку и, расталкивая всех, побежала внутрь. Девочка осталась одна на улице, холодная, испуганная, беспомощная, забытая, брошенная. Микаель уставился в одинокого ребенка, девочка смотрела на него огромными черными глазами. На ее лице была вода: толи это были слезы, толи дождь. Микаель вошел обратно в дом, спустился вниз. Там в задней части прихожей уже стоял над всеми Бернс, вокруг собралась вся толпа, что ютилась на улице. Здесь было отчетливей видно то, что все они были оборваны и грязны, а их запах резал глаза. Все стояли с опущенными головами и судорожно вертели в руках либо старые шапки, либо края рубахи. Бернс внимательно слушал как раз ту соседку, что взяла на себя обязанность следить за ребенком.
-У меня живет девочка, родители бросили ее. Ей некуда больше пойти, а я сама одинока. Я не смогу прокормить ее одна. Пожалуйста, помогите мне.
-А где твоя девочка?
-Она?.. она… — женщина поворотилась по сторонам, — я же ее дома оставила, да. Не могу же я ребенка в такую погоду за порог выпускать.
Микаель вышел на улицу, девочка испуганно смотрела на него, но почему-то не бежала. Микаель подошел к ребенку, поднял на руки и унес в конюшню. Там он усадил ребенка на теплое сено и попытался успокоить. Ребенок встревожено смотрел по сторонам и все еще с большим недоверием следил за движениями Микаеля. Федька подошел, закурил и усмехнулся.
-Пожалел значит девочку. Молодец. А она красивая, симпатичная девчушка-то.
-Не болтай, лучше скажи кухарке, чтоб еды принесла, а сам одежды принеси какой-нибудь.
Федька ушел. Через несколько минут в конюшню уже вбежала все такая же суетливая и заботливая кухарка. Она стала кормить испуганного ребенка. Девочка с небольшой опаской набросилась на еду. Микаель и сама кухарка с огромной радостью наблюдали за ребенком.
-Только бы он не узнал, он не разрешит, — заботливо пролепетала кухарка.
-А как же он не узнает, узнает он, — сказал, подходя с одеждой в руках, Федька.
-Ой, ой, ой. Бедная девочка, бедная девочка… — повторяла кухарка. Девочка немного пришла в себя, стала говорить. Сказала, что ей очень холодно и что она хочет спать. Ребенка отвели в дом, помыли, одели. Кухарка забрала ее к себе и уложила спать.
Еще около недели Бернс ничего не знал о девочке. Довольная, теплая и откормленная она радостно бегала по всему дому круглые сутки, и просто чудо то, что до этого времени Монтгомери не замечал ее. Микаель смотрел на нее каким-то непонятным взглядом. Казалось, что он ее призирает, но ясно было, что хочет он ей только добра. Его взгляд был для девочки, как суровый взгляд отца: когда она видела его, тут же замирала и переставала бегать. Ее заботливая нянька, кухарка Бернса, влюбилась в ребенка с первого взгляда и теперь не могла уже без этой заботы и беготни. Надо сказать, что материнская душа кухарки зачахла и засохла в тихом и очень уж взрослом доме Бернса. Теперь эта засохшая, зачахшая душа вновь расцвела и засверкала. Кухарка была счастлива, как никогда. На ее толстом лице появился яркий румянец. Теперь ей было о ком заботиться, было куда приложить свои усилия. Ребенок. Теперь в мрачный замок Бернса вошла жизнь.
Очень интересная картина ожидала Бернса в прихожей, куда он направился, что бы выйти на улицу. Увидев, Монтгомери замер в одном положении и бесцельно забивал табак в трубку. В центре прихожей, выпучив глаза и хлопая губами, стояла и смотрела маленькая девочка. «Стой, маленькая! Стой!» — в прихожую вбежала кухарка и, увидев эту картину, тоже замерла. Бернс перевел взгляд на нее, она стыдливо опустила глаза и покраснела. Так, не шевелясь, они простояли около минуты. Наконец, Бернс набил свою трубку, засунул ее в рот и раскурил.
-Кто привел в дом ребенка?
Кухарка подбежала к девочке и прижала ее к своим ногам:
-Я привела. Пожалуйста не выгоняйте ее, бедный ребенок! Она ведь пропадет.
-Уведи ее в свою комнату. Смотри, если она зайдет в галерею… – Бернс пригрозил и пошел наверх, вошел в мастерскую и пустым взглядом уставился на Микаеля. Микаелю стало страшно от этого взора.
-Зачем ты привел эту девочку в дом?
-Так значит Вы узнали. Мне стало ее жалко, она стояла одна, такая голодная, замерзшая.
-Пожалел значит?
-Пожалел!
-Глупо, глупо… – Бернс бормотал себе под нос и, укоризненно мотая головой, вышел.
Сегодняшний ужин был особенным. Как только спустился Микаель и кухарка стала подавать еду, Бернс, который уже около дести минут сидел за столом и пил кофе, велел привести ребенка: «Раз уж она живет здесь, пускай ест по-человечески!». Ребенка привели. Девочка поначалу круглыми глазами смотрела на все происходящее, но, когда перед ней оказалась еда, успокоилась и, напротив, стала громко смеяться, есть, кричать и бросать еду в разные стороны. Кухарка с красным от испуга и стыда лицом бегала, подбирала за девчонкой, изредка вскрикивая на нее и разок стукнув ее полбу. Наконец, Бернс, толи не выдержав этого безобразия, толи просто устав от шума, велел увести ребенка. Кухарка быстро забрала девочку. Девчонка дергалась и вырывалась из рук. Наверняка, там, куда ее потащила кухарка, девочку ожидала хорошая взбучка. Никто и не знал, что за толстым силуэтом доброй и всехлюбящей кухарки скрывается очень грозная женщина. Бернс театрально поднес чашечку с кофеем ко рут, выпил и, опершись на локоть, как бы по секрету сказал:
-Хороший ребенок. Сильный, бойкий, смелый. Видел, какие у нее глаза? Такая может обвести кого угодно вокруг пальца. Еще немного подрастет, и выйдет из нее отличная бестия. Такая будет раритетная среди мужиков, завсегдатаев трактира и просто молодых романтиков. В ней есть какая-то тайна. Видел, какие у нее глаза? Ух, эти глаза! – Бернс заведено улыбнулся. – Хорошая девчонка. В ней есть сила, страсть, власть, коварство. Вам, молодым ведь нравятся такие, ну скажи, ведь нравятся!
Микаель застенчиво усмехнулся:
-Сер! Ей пять лет! Откуда у Вас такие мысли?
Бернс сделал глоток кофе, как будто и не заметил вопроса Микаеля. Лицо его стало немного серьезней:
-Я, кажется, уже не раз просил не называть меня сером!
-Простите, но Вы так и не сказали, как Вас называть.
-И то верно. Прощаю! Можешь называть меня просто Бернсом, те, кто не бояться, называют меня Монтгомери, те, кто уважают, вообще никак не называют. Наверно, это из-за того, что Бернсом они назвать меня не могут, а Монтгомери – бояться, а обращения «сер» я просто не люблю, так что…
-Тогда и я Вас не буду никак называть.
На минуту на лице Бернса мелькнула искра удивления. Его глаза на момент расширились, Но казалось, что это удивление было лишь игрой человека, который все знал заранее.
-Ты меня уважаешь?
-Я Вас не боюсь, но Вы намного меня старше, поэтому я не могу называть Вас по имени. Называть Вас Бернсом я просто не хочу.
-Почему ты меня не боишься?
-Вы ведь сами сказали: Вы даете что-то мне, значит и Вам что-то нужно от меня. Раз Вам что-то нужно от меня, значит Вы от меня зависите. А раз Вы от меня зависите, почему я должен Вас бояться?
-Но если мне что-то от тебя нужно, я могу это взять, не требуя твоего согласия.
-Вы сами говорили: ничто не заставит нарисовать художника то, что он нарисовать не хочет.
-Ты все еще думаешь, что ты сможешь нарисовать этот портрет. Детка моя, если Вам удастся нарисовать то, что хочу я, все, что у меня есть, станет Вашим. Но то, что я требую, не смог нарисовать еще никто. Ты так самоуверен?
-Вы сами сказали, что я гений.
-Что ж, ты опираешься на мои слова. Это хорошо. Надеюсь, у тебя есть и свои мысли, — Бернс выпил еще глоток кофе и обтер губы салфеткой. – Нужно далеко глядеть вперед, что бы делать то, что делаю я. Если ждать взросления человека, что бы узнать, каким он будет, то потеряешь очень много времени. Я не имею право терять время, потому что мое время – это деньги других. А девочка не только станет отличной бестией. Поверь мне, скоро она сюда кого-нибудь приволочет. Нет, не толпы мужчин, это будет позже. Скоро она сюда приволочет толпы родственников, которым тоже захочется той жалости, которую Вы подарили ей. Вопрос в том, кого она выберет: родных, знакомый ей людей, которым до нее нет дела, или незнакомого дяденьку, который ее пожалел. Я знаю ответ, но не скажу, потому что и в той и в другой ситуации она окажется бессердечной предательницей. Ни я в этом виноват, поэтому мне все равно. Виноват в этом ты, поэтому я тебе обещаю еще много проблем с этой девочкой.
Микаель немного не ожидал такого поворота беседы. Бернс встал и вышел из-за стола, и отправился на веранду курить. Там его уже поджидал Федька. Бернс отдал ему несколько указаний, и тот убежал в свою конюшню. Микаель еще немного посидел за столом перед недоеденным ужином. Все сказанное Бернсом не укладывалось у него в голове, он всему этому не верил, но сказать что-то против не мог. Микаель все еще боялся этого человека.
Он поднялся в мастерскую, точнее он в нее не поднялся, а взлетел. Там его уже ждала кухарка и девочка, которая испуганная стояла в новой, незнакомой комнате и прижималась к ногам кухарки, теперь уже почти что матери. Света в мастерской не было. Погода все еще держалась паршивая, небо все еще было мрачное и страшное. В мастерской все это небо было как будто над самой головой, когда лил дождь, казалось, что он льет прямо на тебя, когда била гроза, казалось, что она бьет прямо в тебя. Здесь было страшно и очень темно. Девочка все дрожала, но Микаель подошел ближе и попытался успокоить ребенка, что ему конечно же, не удалось. Когда кухарка сказала девочке, чтоб та не боялась, ребенок немного успокоился и уже освободился из объятий. Микаель резким движением оторвал один рукав на рубашке у нее и разодрал все пуговицы так, что рубашка уже не прикрывала маленькое тельце, а так просто висела. Девочка немного испугалась, испугалась и кухарка, но Микаель погладил ее по оголенной руке и успокоил. Руки Микаеля, к счастью, были очень теплые, даже горячие, от чего девочке стало как-то теплее и спокойнее. Микаель встал, отошел, подошел к холсту, который готовый, загрунтованный стоял на станке. Микаель стал быстро-быстро рисовать, как будто боялся потерять из виду момент. Момент потерять было на самом деле очень легко: дети не очень любят позировать. А девочка боялась пошевелиться, ее огромные глаза судорожно бегали по всей комнате и очень часто падали на Микаеля, которые постоянно переводил серьезный взгляд на нее. Девочка все больше тряслась и пугалась. Наконец, не выдержав, она закричала и бросилась в ноги к кухарке. «Черт!» — вскрикнул Микаель и сильно бросил кисть о пол.
-Она же еще маленькая. Поймите, она просто боится. Сейчас она успокоиться, и все будет хорошо, Вы дорисуете.
Девочка плакала и совсем не хотела успокаиваться.
-Я понимаю, что она еще ребенок, — Микаель закинул назад голову и закрыл ладонями глаза. Потом, промахнув руками лицо, он опустил голову и уже спокойно уставился на свой рисунок, пытаясь что-то найти. Несколько раз он перевел ищущий взгляд на кухарку с ребенком, потом опять на холст и опять на них.
-Встань сюда вместе с ней! – велел Микаель и, выбросив холст в сторону, достал новый и поставил на станок. Он подобрал кисть и, махнув ею, принял серьезный вид и уставился выжигающим взглядом на них. Микаель стал рисовать, уже как-то спокойней, не торопясь.
-Что вы делаете? – не понимая и немного пугаясь, произнесла кухарка. Никогда еще в жизни никто ее не рисовал. Никогда в жизни никто не обращал на нее внимания. Она была маленькой женщиной больших размеров с огромным сердцем, которое жаждало заботиться о ком-то. Мимо нее за всю ее жизнь пролетело сотни людей. Сейчас она уже не помнит как оказалась в слугах у Бернса, но с этих пор ничего кроме его замка она не видела. Но в этом замке она видела много людей, очень разных. Мимо нее пролетали сотни талантливых художников, которых взрастил Бернс. Она видел, как они менялись и что с ними вытворял Монтгомери. Она видела много людей, которые приходили к Бернсу, что бы просить. Часто, заметив ее они могли с ней разговориться, чувствуя, что она такая же простая, как и они. Все они выговаривали всю ненависть к старому скряге, кухарка молчала. Ей не за что было ненавидеть старого скрягу: он давал ей все, требовал мало. Вся жизнь кухарки заключалась в приготовлении еды и в ежедневной уборке дома. Все свои обязанности она выучила досконально и делала все четко. Наверно, из всех людей, кого когда-либо она встречала, лишь Бернс оказывал ей какое-то внимание. Он отдавал ей приказы с огромным уважением и доверием. То, что доверял он ей, он не доверил бы никому. Он был без нее, как без рук, и она это знала. Она знала, что нужна ему, а значит не боялась. А раз не боялась, значит ей не за что было его ненавидеть. Зачем ненавидеть того, кого не боишься, того, кто зависит от тебя?!
А Микаель был единственным, кто что-то в ней увидел, первым, кто заметил в ней человека, женщину, мать! Микаель без огромного трепета относился к этому ответственному и очень гордому званию, но свою мать он все же любил, а поэтому он любил и эту кухарку. Раньше мало что он замечал в этом человеке, большинство таких домохозяек он считал глупыми людьми, которые сами себя загнали в угол. Теперь он стоял перед этой женщиной и рисовал ее портрет. Он хотел нарисовать одинокую, голодную девочку, которая вызывает много жалости. Но сейчас он рисовал женщину, такую же голодную и всеми брошенную, но гордую, смелую мать! Делал он это не только потому, что девочка с неохотой позировала…
-Стой и не шевелись! – сквозь зубы проговорил Микаель. Кухарка замерла с непонятным чувством гордости и страха.
Через несколько дней картина была готова. Бернс с интересом осматривал ее, одобрительно кивая головой.
-А почему именно она?
-Я хотел нарисовать девочку, но она не получилась?
-А почему не получилась? Мне казалось, что ты испытываешь к этому ребенку гораздо больше чувств, чем к моей кухарке.
-Ну, да! Но нельзя же все чувства передать на холсте.
-Нельзя?..
-Не знаю. Но почему же я не смог?
-Почему? – Бернс наконец опустил картину, и продолжал уже глядя Микаелю в глаза. – Потому что люди, которые для тебя что-то значат, очень часто находятся рядом, а новые знакомые всегда кажутся очень близкими, хотя ничего для тебя и не значат. Это очень просто.
Бернс вышел из комнаты, заложив руки за спину, и бросил, уходя:
-Завтра приедет Казимир. Ты сможешь уехать вместе с ним. Собери все, что тебе нужно.
Микаель остался в небольшом шоке от предстоящего отъезда. Хотя ему было все равно. Бернс весь день чем-то занимался. Погода была ужасная, весь день лили дождь, и Микаель и носа не показал из своей мастерской. Он нервно точил зубами конец кисти, и не сводил взгляда с картины, которую нарисовал. На новом холсте он пытался что-то намазать, но судорожно все затирал. День был просто ужасен и потерян еще не успев начаться. В конце концов Микаель жутко устал и почему-то замерз. Он бросил это все, тяжело вздохнул и спустился вниз. Микаель уселся на пол возле камина и стал молча смотреть на огонь. Искры бегали по кускам дерева, выскакивая порой наружу, бегая по лицу Микаеля. Микаель тихо дул на огонь, огонь принимал это как вызов и, отшатнувшись ненадолго, разгорался с новой силой. Огонь хвастался своей силой и могуществом: он выделывал трюки, перепрыгивал с полена на полено, вертелся в разные стороны, пытаясь, кажется, что-то доказать Микаелю. А Микаелю было все равно до огня, его заботило что-то иное. В последние дни все больше и больше им одолевала тоска, которая появилась еще тогда, когда Бернс окунул его в правду. Микаель до сих пор был опустошен, первоначальная злость уже прошла, теперь он верил, что он гений, что Бернс был прав, когда подобрал его с улицы и вручил ему кисть в руки, он понял, что этот старый скряга и вправду может разглядеть талантливого человека, может видеть все наперед, что мир гораздо проще, чем он думал. Все во что когда-то верил Микаель, чему его научил отец, дед, мать и он сам, все оказалось не правдой. Человек, который теперь кормил его, отвергал все реальное, во что верил Микаель. Микаелю было как-то не по себе, раньше он был в чем-то уверен, а теперь не был уверен ни в чем.
-Бернс уехал. Вы не хотите ужинать?
-Пожалуй. Когда Бернс вернется?
-Он уже минут двадцать как уехал. Наверно, скоро появиться!
-Отлично. А где ребенок?
-Она куда-то убежала. Она уже поела.
Микаель вышел за кухаркой в прихожую и собирался было проследовать в столовую, но внезапно и Микаеля, и кухарку остановил тяжелый скрип двери. Мокрая, но бодрая девчонка маленькими ручонками толкала тяжелую входную дверь. Девочка ее разинула и замерла в дверях. За ней такая же мокрая и грязная стояла та самая соседка, которая некогда взяла на себя ответственность заботиться о ребенке, а вместе с ней такие же мокрые и грязные еще какие-то люди. Девочка круглыми глазами смотрела на Микаеля. Микаель не знал, что ответить ей взглядом. Он просто прищурил глаза и подвел правую руку ко рту. Девочка резко развернулась, побежала назад и бросилась в руки соседке. Микаель вышел на порог и уставился на людей:
-Что вам нужно?
-Вы украли у нас ребенка!
-Как Вы смеете обвинять меня в краже.
-Девочка у Вас!
-Вы слишком смелы. Ребенок останется у меня. Убирайтесь.
-Это наша девочка. Ее мать велела нам заботиться о ней.
-Ее мать сама не заботилась об этой девочке. А я могу дать ей то, что ей нужно.
-Вам ли знать, что ей нужно. Она у меня на руках.
-Чего Вы хотите?
-Забрать ее.
-Что же Вы медлите, она у Вас в руках.
Кухарка, которая стояла за Микаелем бросилась на колени и зарыдала.
-Не отпускай милый, не отпускай. Она там пропадет. Не отпускай!
Из толпы людей послышались дерзкие крики в адрес кухарки. «Не реви из-за чужого дитя. Если бы жила среди людей, и сама бы имела ребенка. Служит своему хозяину, и хочет, что бы и наши дети потом служили!» — кричали люди. От всего этого кухарка, не выдержав, бросилась лбом о землю и зарыдала еще громче в ногах Микаеля. Микаель тяжелым взглядом все так же смотрел на людей. Люди отвечали ему тем же взглядом.
-Успокойся! Девочка останется у нас…
-Мы ее не отдадим Вам.
-Девочка останется у нас, ведь им нужна не она…
-Все что нас заботит – это наш ребенок. Мы хотим ей добра. Мы хоти, что бы она выросла среди хороших людей.
-Вам она не нужна.
-А что же?
Крики становились громче и громче. Микаель уже сам кричал громче этих людей, а от крика и рыдания кухарки все это сливалось в один сплошной едкий гул. А никто уже не замечал того, что девочки уже давно не было на руках ни у одних. Она испуганно сползла с рук соседки, когда еще кухарка только заревела. Она отползла дальше от них и села на земле, схватив руками ноги и зажмурив глаза. По ее большим, откормленным щекам стекали огромные слезы. Она затыкала ладошками уши, пытаясь не слышать этого крика. В это же время к воротам подъехала коляска. Никто не слышал этого, и мужчина вышел из коляски и прошел во двор. Размашистыми, смелыми шагами Бернс шел по двору, заложив руки за спину. На нем был длиннополый плащ, который вместе с дождем и черным небом сливался в одно целое. Бернс смотрел на всех этих людей своими маленькими старческими глазами, а они и не замечая его кричали все громче и громче, громче и громче ревела кухарка. Бернс подошел и остановился рядом с испуганной девочкой. Он заставил ее подняться, и она сразу зашла за него и прижалась к его ногам. Бернс сзади держал лицо ребенка руками, как будто хотел прикрыть от какого-то страшного зрелища.
-Хватит! – вдруг крикнул он, — ребенок останется здесь. Я пока что имею в этом городе хоть какую-то власть. Вы взяли у меня денег, что бы растить эту девочку, а девочка все это время была здесь. Я Вам прощаю эти деньги, можете считать, что я у Вас выкупил ее. Все!
Люди еще немного поколебались. Как только Бернс заговорил они все опустили головы, но на опущенных лицах горели глаза полные досады и обиды. Они что-то бормотали и ворчали, но развернувшись ушли. Им больше ничего не оставалось делать.
-Заберите ребенка! – сказал Бернс кухарке, а потом Микаелю, — войдите в дом, Вы легко одеты, можете простудиться.
Кухарка забрала девочку, Микаель вошел в дом, забрался наверх и из окна одной из комнат выглянул, как ребенок, наружу и уставился на Бернса. Посреди черной, грязной травы, омываемый бесконечным ливнем, маленький, гордый и сильный стоял одинокий старик. Старик молчал и смотрел вперед, никто бы не могу узнать, от чего бегали по его лице морщинки. Бернс о чем-то думал, постоянно о чем-то думал. Бернс все знал. К этой фигуре подбежала другая. Федька остановился, мокрый, и явно хотел поскорее получить все приказания и уйти. Бернс не задержал его, он быстро что-то сказал, и Федька убежал. Бернс еще около минуты стоял так под дождем, а потом вошел в дом. Микаель отлип от окна, разлегся в кровати и уставился в потолок. Никто теперь не смог бы догадаться, о чем думает он. Так в раздумьях Микаель пролежал еще долго, но потом монотонный звук дождя усыпил его.
На следующий день Микаель проснулся от ржанья лошадей и скрипа колес кареты. На улице творилось что-то, и, поднявшись и посмотрев в окно, Микаель понял, что приехал Казимир. Микаель тяжело вздохнул, сел на кровати и стал хлопать глазами, пытаясь очнуться. День сегодня был прекрасный: у Микаеля была мысль, которой он был очень рад, сегодня что-то должно было произойти, и это тоже его радовало, на улице ярко светило солнце, ветра не было, а небо горело безмятежно белым цветом. Микаель довольно потянулся и встал, на нем сверкала улыбка счастья, а силы в нем так и кипели, готовясь на что-то использоваться. Он быстро сбежал вниз, там уже его ждали Бернс и Казимир.
-Ты готов? Где твои вещи? – немного взволновано спросил Казимир. Видно было, что он спешит.
-Я готов. У меня не было ничего, когда я сюда пришел.
Казимир раздраженно покачал головой, показывая тем самым, что слова Микаеля – глупость. Бернс улыбнулся и похлопал Казимира по плечу. Как раз в этот момент в прихожую спустился Федька. В руках у него было два огромных чемодана, он поднес их и поставил рядом с Микаелем.
-Ты пришел сюда ни с чем, но есть то, за что я могу тебе отплатить ничтожной ценой этих двух чемоданов вещей.
-Спасибо.
Казимир быстро взял вещи и вышел.
-Ну как? – улыбаясь, спросил Бернс.
-Немного страшновато?
-Чего ты боишься? Терять тебе уже нечего, а обрести ты сможешь многое, в этом не сомневайся. Если ты не доверяешь Казимиру, то зря, я сам бы ему жизнь доверил, он очень аккуратный. У него есть еще два дня, а он спешит, хотя может добраться за день.
-Все равно… Всегда страшно что-то менять так быстро.
Бернс усмехнулся:
-Теперь ты понимаешь, почему я всю свою жизнь живу здесь.
-Да.
Казимир вернулся обратно.
-Поехали!
-Все готово? – спросил у него Бернс.
-Да.
-Отлично, — и обращаясь к Микаелю, — ты поедешь с ним. Ничего не бойся, он тебе многое покажет, многое расскажет и объяснит того, что не могу объяснить и рассказать тебе я. Сейчас вы направитесь на его выставку в К…
Бернс назвал большой и известный город, в который они должны были отправиться. Микаель кивнул, и Бернс обратился к Казимиру:
-Постарайся показать ему больше, но не переезжайте слишком часто, подольше задерживайтесь в разных местах, вы можете путешествовать бесконечно.
-Хорошо, — сказал Казимир и, открыв дверь, пропустил вперед Микаеля. Микаель бросил последний взгляд на Бернса, Бернс улыбался и как отец отправлял сына в долгий путь, во взрослую жизнь. Микаелю стало как-то легче и спокойней. Он смело вышел за порог. Ему ударил в лицо свежий после вчерашнего дождя и теплый от жаркого солнца воздух. Микаель ощутил силу в теле и какое-то стремление и азарт в сердце. Он прошагал к карете и сел внутрь.
-С ним все будет хорошо! – пообещал Казимир.
-Я знаю. Как твои дела?
-Все просто замечательно. Выставка прошла на ура. Я отправил вам только десятую часть прибыли, просто у меня сейчас есть один проект, задумка…
Бернс отмахнулся:
-Не важно. Мне сейчас это не интересно. Помнишь Иллариона? Сейчас он очень много получает, так что обо мне не переживай. Только постарайся не ошибиться в планах.
-Нет, нет! Видите ли, там очень интересная задумка…
-Поспеши!
-Да… До свиданья.
-Прощай.
Казимир бегом пробежался и сел в карету. Лошади заржали и тронулись. Федька закрыл за ними ворота и они уехали. Началась взрослая, свободная, творческая жизнь Микаеля. Жизнь, начало которой дал старый скряга, любящий коллекционировать картины.

В хорошо сделанном, немного мрачном, но все равно цветном, очень ярком и красивом зале было очень душно от запаха женских духов, табачного дыма и пота толстых, зажиточных богачей. Один из них суетно потирал мокрый лоб толстым, грязным платком и продвигался к сцене. В каком-то холле проходил какой-то ежегодный аукцион всяческих ценностей. Это мероприятие было чем-то вроде знатной номинации. Богачи приходили сюда, чтобы купить что-то для них совершенно не нужное и не интересное и тем самым показать свою зажиточность; их жены приходили сюда, чтобы пощеголять на людях в своих нарядах, которые они подбирают и готовят весь год; всяческого рода скульпторы, художники, издатели, просто умельцы, ювелиры ежегодно молились своим богам, чтобы попасть сюда, появление твоей работы на этом аукционе считалось огромным шагом и большой честью. В этом году, как и всегда, аукцион вел толстый нервный человек, который каждый раз жутко волновался непонятно за что. Весь потный он еще раз проверил, все ли в порядке, и направлялся к сцене, что бы наконец начать.
-Добрый вечер, дамы и господа! И так, наконец-то, вновь самые знатные и именитые люди собрались здесь, и вновь вы с нетерпением ждете начала … аукциона. Не буду вас томить! Мы готовы начать!
В зале заиграла громкая музыка. Все уже сели, но редкие запоздалые гости, обычно это были нищие творцы, еще забегали и небрежно усаживались где-нибудь сзади. Это были в основном те, кого когда-то сюда приглашали, чьи работы здесь ценились. Здесь было правило, что человек раз пришедший сюда имел право вернуться сюда каждый год. А попадали сюда только редкие. Чтобы здесь оказаться, нужно было совершить что-то невероятное, чтобы о тебе говорили везде. Иным же просто достаточно было, чтобы устроители решили взять Вашу работу на аукцион, и Вы тут же оказывались в числе приглашенных. В зал внесли первый лот. Это была невероятно красивая работа какого-то мастера, который представлялся здесь уже далеко не первый раз, и каждый раз его работы открывали аукцион. Работа представляла собой изделие из хрусталя, достаточно абстрактное слияние линий и мира. Торг не был долгим, и работу быстро купили. Аукцион продолжался, но, наверное, стоит опустить прочую часть, нас интересует другой момент.
Приблизительно после двух третьих действа в зал вошел человек. Человек выглядел очень вольно и властно. Он развалистым шагом прошагал в один из углов и оперся плечом на угол. На нем был белоснежный костюм, который сидел прямо по его узкой талии. Юноша был очень строен и прям, хотя его привольный вид заставлял его слегка сутулиться. У него были роскошные темно-черные, длинные волосы, на которых отливался свет от ярких ламп. Человек достаточно презрительным взглядом оглядел весь зал, достал из кармана такую же белую и длинную сигарету, из другого он достал узкий коробок спичек, чиркнул и закурил. Тут же перед ним из неоткуда явился человек с подносом, на который и отправилась использованная спичка. Юноша глубоко затянулся и выпустил огромные клубы такого же безупречно белого дыма. За этим дымом не было видно его лица, хотя оно и так было скрыто под тенью угла. Человек курил не спеша, делая вид, что ему нет дела до всего происходящего, и кто-то его сюда заставил придти. Первую минуту большинство собравшихся обращало внимание только на него, а после всем более интересно стало происходящее на сцене, и лишь некоторые шептались и обсуждали приход гостя. Через еще несколько минут к юноше подбежал другой. Другой выглядел все так же как и раньше.
-Все хорошо. Ты еще не был, похоже тебя они оставили в конец. Жди.
-Спасибо, хорошо.
Юноша улыбнулся и кивнул. Человек ушел обратно на свое место. Это был Казимир, а юноша был, конечно же, молодой, талантливый, теперь уже очень знаменитый радикальный художник Микаель Аззалл. Теперь он был другой. Он редко в чем-то ошибался, он много знал, ничему не удивлялся, чаще улыбался, но все так же много молчал. В этом году он впервые оказался в этом аукционе, за что мог получить огромные деньги в случае удачной продажи. Но явление его на светских мероприятиях было не первым. Выросший в маленьком городке, он сильно уставал от таких мест. Вот и сейчас он специально опоздал, чтобы увидеть только все самое интересное.
-Ну а сейчас, наконец, вы увидите заключительный лот. Этот талантливый и очень интересный человек давно бы должен был оказаться здесь, но почему-то оказался только в этом году. Но его дебют превосходен, ибо первый же раз его работа оказывается самой интересной и ожидаемой. Все вы его хорошо знаете. Это Микаель Аззалл.
Заиграла музыка, на сцене оказалась последняя работа. Эта бал тот самый лучший рисунок Микаеля. Луна. Ночь. Деревья. Тьма. Когда-то он ее нарисовал валяясь в мастерской Бернса. Однажды, копаясь в старых вещах, он нашел этот рисунок и решил восстановить его. Картина и вправду был прекрасна. Толстый человек всячески расписывал эту работу около пяти минут. Затем он назначил стартовую цену, достаточно высокую. Тут же появилось множество желающих заплатить больше. Цена с каждой секундой росла в геометрическом порядке. Наконец, отделилось двое, которые стали принципиально спорить между собой, постоянно поднимая ставку. Каждый из них театрально тянул время, дожидаясь пока молоток не стукнет третий раз и назначая цену выше в самый последний момент. Наконец, цена возросла до огромных размеров, и довольный Казимир обернулся к Микаелю, он улыбался и, предвкушая большой куш, потирал лицо. Микаель тоже улыбнулся, на самом деле он был немного в шоке. Наконец, один из очень знатных людей в этом городе поднял руку и, сказав последнюю цену, прекратил спор. Торг был окончен, толстый человек опять стал расписывать работу с разных сторон. Некоторые стали сразу расходиться, Казимир подошел к Микаелю.
-Ну как? Не плохо, по-моему.
-Просто отлично! Знаешь, а кто он?
-Кто?
-Который купил картину.
-А он. Ну, он… ай, ладно, долго объяснять тебе сейчас, потом объясню. А вообще, если ты его все еще не знаешь, то тебе и не надо. Лучше его вообще никогда не знать.
-Слушай, справишься тут без меня, я почему-то устал?
-Конечно, отправляйся домой.
Микаель ушел. Казимиру еще предстоял долгий и скучный вечер. Скучный, впрочем, для всех нас, но не для него. Ему предстояли бесконечные разговоры с интеллигенцией, беготня, оформление бумаг, скучная писанина – все то, что каждый бы назвал скукой, но что Казимир принимает как должное и никогда не лениться выполнять. За учтивость, педантичность и старательность его и любят все. К тому же, сегодня ему все это было очень приятно, потому что такой успех Микаеля он считал и своим. Микаель же не особо радовался своему успеху, ему даже было все равно. Первоначальный шок прошел, а шум опять стал давить ему на мозги. Микаель думал ежедневно и ежечасно о другом. Та идея, мысль, план, что появился у него тогда, перед уездом из дома Бернса, она все не давала ему покоя. Сначала было от нее очень приятно, но теперь, через долгое время, она уже разъедала мозг, не давала уснуть, насиловала, ломала.
Микаель вошел в комнату. Это была хорошая, но очень маленькая комната. Было в ней все, что нужно, и все это было чистое, красивое и аккуратное. Микаель тут же рухнул в кожаное кресло и закрыл глаза. Тут к нему подошел неизвестно откуда взявшийся человек.
-Вам что-нибудь угодно?
-Кофе.
-Сию минуту.
Человек опять исчез в никуда, а вернулся через пять секунд от туда же, в руках у него был поднос с письмом и чашкой кофе.
-Вам пришло письмо сегодня днем.
-Поставьте все на стол.
Человек поставил и ушел. Микаель приподнялся и, вскрыв письмо, взял его в одну руку, в другую он взял кофе.
«Уважаемый Микаель Аззалл.
Извините, что отвлекаю Вас тревожными новостями. Не знаю, волнует ли Вас это. Но мой долг – сообщить Вам. Вам наверно известно о страшной эпидемии чумы в нашем районе. Эпидемия дошла и до нас. Совершенно недавно. Но по улицам города и на окраинах ходят больные изможденные люди, больные чумой. Это все так ужасно и страшно. Такое чувство, что никто в живых не останется. Конюх уже умер. Из-за этого два дня назад влез на участок дома хозяина какой-то крестьянин и, шатаясь, пошел прямо к дому. До сих пор не пойму, как он умудрился влезть. Хозяин как раз стоял на веранде, он увидел бедного. Крестьянин шатался и рухнул на снег, хозяин подбежал к нему и стал приводить в чувство. «Что с вами? Очнитесь, вы зачем сюда влезли? Вы здесь не должны находиться, очнитесь!» — говорил он. А крестьянин был уже перед смертью, у него уже вывешивался язык. Но он приподнял голову и сказал: «Сволочь, умру, но и тебя с собой заберу!» — и плюнул хозяину прямо в лицо и тут же умер. Хозяин бросил его, встал и старался оттереться, но это не помогло. Теперь он тяжело болен.
Еще раз извините, возможно, вам даже не интересно, но я останусь одна, если он умрет. А он умрет, потому что теперь уже ничего не поделать. Девочка подрастает, а помочь мне некому. Не сердитесь на меня, я делаю это от страха».
Во время прочтения письма Микаеля терзали тяжелые мысли, он очень желал, что бы они оказались ошибочными, но этого не могло быть, а подпись уверила в том, что это не сомнения, а правда. Монтгомери Бернс был тяжело болен и должен был умереть.
Микаель бросил все и, пытаясь в уме подсчитать, сколько шло до него письмо, побежал вон. Не собирая никаких вещей, он нашел карету, коней и кучера. Во время поездки в его голове крутилась только одна мысль: «Только бы успеть!»
Микаель и Казимир путешествовали по многим городам мира. Микаелю повезло, сейчас они остановились как раз не далеко от маленького городка NN. Через сутки непрерывной езды он был уже на месте.

Перед глазами Микаеля стоял его родной городок. Этот городок он когда-то любил, когда-то тосковал по нему. Сейчас он не испытывал никаких чувств, кроме отвращения. Некогда милый, чистый и скромный городок, теперь был как старая развалина. Всюду бродили полумертвые, полуживые люди, всюду была грязь, костры, трупы. Карета ехала медленно. Микаель с тоской смотрел вокруг и дышал через тряпку, то же он приказал сделать и кучеру. Выйдя за придел города, карета пошла немного быстрее. Над замком Бернса летал ворон, один.
Микаель выбежал и стал изо всех сил трясти ворота. Наконец, на пороге дома появилась кухарка, она заерзала и побежала к воротам, открыла. Микаель, забыв даже поздороваться, спросил:
-Жив?
-Еще да, — быстро ответила кухарка. Микаель бросился в дом. В спешке он не заметил, что все здесь на удивление сохранилось по-старому, только вот ворон и темнота. Микаель вбежал по все той же старой высокой лестнице вверх. Его проводила взглядом молодая девушка, бодрая и очень красивая. Наверняка, это была та самая девочка, которую некогда Бернс оставил жить у себя. Микаель не заметил и ее, быстрыми шагами он проскакал по коридору в комнату Бернса. Возле двери стоял человек в белом халате, Микаель бросил на него взволнованный взгляд. Но Бернс был еще жив, хотя это сложно было сказать по его виду. Старое иссохшее тело Бернса от болезни совсем исхудало, и он превратился в скомканный фантик от конфеты. Микаель бросился к нему и сел рядом с ним на колени, взяв его за руку. Старик, кажется, повеселел от этой встречи.
-Здравствуйте, детка моя. Вы могли бы сами закрыть ворота, кухарка – старая женщина, теперь ей сложно справляться со всем хозяйством одной, — Бернс улыбнулся. Микаелю стало от этого как-то легче.
-Вы приехали проститься со мной? Зачем? Не стоило так спешить, я бы умер и без Вас. Я же знаю, что Вы меня не забудете, детка моя.
Микаель не выдержал и расплакался, утирая свое сопливое лицо рукой старика. Старик крепче сжал руку Микаеля.
-Не плачьте, не плачьте, детка моя. Слезы – это слабость, Вы гораздо сильнее этого. Люди плачут от того, что бояться. А чего бояться Вам? Перемен? – Вы всегда жили в переменах. Вы боитесь потерять меня? – не бойтесь. Я – все то, что я в Вас вложил, а значит я еще не скоро умру. Не бойтесь, идите вперед. Вас ждет победа, там впереди. А бояться не стоит. Не бойтесь того, что будет завтра, просто знайте это и не сомневайтесь. Сомнения порождают страх. А люди слишком просты и однообразны, что бы что-то случилось не так, как думаете вы. И поменьше думайте, просто верьте. Верьте, не сомневайтесь, знайте, не бойтесь и не плачьте, не плачьте, не плачьте…
Бернс издал последний выдох и умер. Микаель утер рукой свое лицо и вышел из комнаты. Опершись на перила он смотрел вниз. Ему казалось, что многое он ему не сказал, о многом сейчас жалел. Никогда еще Микаель не испытывал такой привязанности ни к одному из людей. Из комнаты вышел врач.
-Он умер, так и должно было случиться, чума не щадит никого. Но я пытался помочь, а вон как вышло. Но ведь я работал, мне бы теперь…
Микаель фыркнул на него:
-Сколько?
Микаель расплатился с врачом и выгнал его вон.

Эпилог.
Старый дом Монтгомери Бернса стоял все там же. Эпидемия прошла. Город почти весь вымер, а те, кто остались в живых, потому что убежали, теперь потихоньку возвращались обратно на родные места. Медленно городок NN возвращался в свое обычное состояние. В доме все было по-прежнему. Веранда так же была почти всегда обкуренной. Вокруг дома была та же тишина. В зале стоял тот же камин, возле камина стояло то же кресло. В кресле сидел Микаель Аззалл. Теперь это был седой видавший виды человек. На нем был старый, теплый, длиннополый халат. В халате были огромные карманы, в карманах были ключи, записочки, мелочи, табакерка и трубка. Микаель смотрел на огонь и молчал. Перед ним на полу гордо лежала борзая. Микаель Аззалл теперь был в городе самой важно и властной персоной. Теперь к нему приходили люди, когда им что-то было нужно, теперь он отбирал у людей последнее.
На кухне суетливо бегала все та же кухарка. Которая и в своем возрасте, все еще как-то могла ходить. Теперь ей было легче, ей помогала девушка лет двадцати, бойкая, энергичная, ужасно красивая и страшно страстная. К счастью, девушка не уходила далеко от дома, а поэтому никто еще не попадался в ее чары, а может ничего хорошего в этом и нет…
Конюх был новый, тот самый кучер, что когда-то привез сюда Микаеля последний раз проститься с стариком Бернсом. Он лежал теперь в земле, недалеко от дома. Единственное, чего не мог делать Микаель, как и старый Бернс, это помощь молодым талантам. Душа Микаеля почему-то так к этому делу и не легла. Микаель рисовал сам, работал старательно и очень плодотворно. Теперь он был известен на весь мир. В доме все так же рано подавали завтрак и поздно – ужин. Микаель каждый вечер, в восемь часов выходил на прогулку, каждый раз радуясь тому, что все же город потихоньку восстанавливается.
А еще Микаель Аззалл был счастлив, навязчивая мысль перестала терзать его. Она теперь весела в прихожей на огромной пустой стене. Там красовался огромный портрет, где на земле, возле дома под дождем в черном длинном плаще стоял старый, мокрый, но очень гордый Монтгомери Бернс.