Вдохновение

Эжен Ионеско с увлечением пишет:

«Сцена первая. (Да-да!) Голос изнутри, который говорит, что он, мол, стал таким, каким был всегда — прежде…»

Эжен Ионеско перечитывает написанное им самим — только что; наполняется разочарованием, отвращением и дописывает дрожащей от сильных испытываемых им чувств рукой кривыми печатными буквами:

«ИДИОТСТВО КАКОЕ!!!»

Разумеется, по-французски. Эжен Ионеско вздыхает, думает: «Вдохновение! Где оно, когда оно придет наконец-то?» Рядом — на кровати со смятым бельем и выпотрошенными подушками — валяется в потном курином пуху голый Мирча Элиаде: он, почитав джатак, полностью погрузился в себя, он вот-вот станет буддой. Но нам — людям современности — уже известно, что это у него все же не удалось, он умер раньше того времени, как смог стать буддой. Хотя он был на правильном пути. Но нам-то известно, что Мирче Элиаде это не удалось — не удалось ему-таки стать буддой! Так что он зря щас погружается, это, в конце-то концов, и бесполезно совершенно: он хочет стать буддой, а ему это не удастся. Какое горькое разочарование! Как же оно горько, разочарование это!

Эжен Ионеско глядит на Мирчу Элиаде; на лице у Мирчи Элиаде выражено, как это принято говорить, умиротворение — скорее всего, в качестве бессознательного и превентивного противопоставления грядущему разочарованию. Эжен Ионеско читает строчки текста, написанные несколько часов назад Мирчей Элиаде, когда тот был в элегическом настроении, позавтракав мучнистой стружкой кокосового ореха:

«В конце августа всегда немного приторно. Деревья ахают, роняют первые бледно-желтые листья. Стоишь у окна и смотришь на закат».

— Надо как следует пропитаться настроением, слиться как бы с самим собой, — затейливо думает Эжен Ионеско. — Подобно вдохновенному Мацуо Басё и прочим поэтам-странникам и отшельникам. Пропитаться сейчас — в два часа дня; здесь — посреди Латинского квартала, в закопченном доходном доме. Да! Чертово вдохновение — я не знаю, от каких условий зависит график его посещений моей сочинительской души.

Эжен Ионеско нерешительно начинает на новом, пустом листе бумаги:

«Двадцать лет назад я был совсем маленьким. Двадцать лет назад все было по-другому, за двадцать лет все изменилось. Почему так грустно вспоминать то солнце, под которым ты жил, будучи ребенком? И песок пляжа, на котором твое тельце валялось и не гнило лишь благодаря тому, что было еще живо? Солнце, песок — они же не изменились!»

Эжен Ионеско перестает писать.

— Опять не то, — думает он. — Не то я вовсе — хочу писать!..

Эжен Ионеско с завистью вспоминает, какое великолепное письмо Мирча Элиаде для него сочинил полгода назад:

«Дорогой Эжен! К вопросу о Вирджинии Вульф и ее женской красоте. Вот — ее наружные половые органы, например, ее клитор — очень похож на ягодку малины — такой же крупнозернистый, даже узловатый, и темно-красного цвета с фиолетовым отливом. Ее большие половые губы такие смешные — так смешно одна губа имеет привычку напластываться всегда сверху на другую; привычку — подобно той манере, которая есть у какой-нибудь корявой, сексуально закрепощенной, бабы: в сидячем состоянии класть одну ногу (обычно правую) на другую (левую, соответственно); и они, губы эти, действительно дряблы — только что же это за дряблость, как бы ее описать точнее?.. Ну, сдавишь половую плоть Вирджинии Вульф двумя пальцами разных рук тем характерным движением, каким выдавливают обычно белоголовые акне — и плоть эта сомнется, но расправится только по прошествию времени — пусть и небольшого… Знаешь, Эжен, здесь на днях на левом плече у меня возникло средоточие воспаления — до того обширно он было, болезненно ужасно, почти аж застойно-синюшно. Я принялся пытаться извлечь его содержимое, чтобы покончить с ним и облегчить свою долю. Но прошли часы, я все пытался, я пыжился и тужился, я задыхался (если б ты меня тогда увидел, то не узнал бы меня и ужаснулся: я был весь красен, подобно разваренному раку, моя шевелюра растрепалась и повисла на черепе, смоченная потом, выделившимся от натуги и боли), на кончиках моих пальцев появились самые настоящие кровоподтеки, а к исходу дня пальцы уже покрылись шрамами. Но вот — наконец-то — из трещины во плоти моего плеча, в сопровождении струй подозрительной бледной жидкости, показался — можешь ли ты поверить? — показался — самый — настоящий — зуб! Зуб о трех корнях, моляр! Зуб, место которому — в ротовой полости! Можешь ли ты поверить?.. Что он делал в моем плече? Ведь его место должно быть во рту — ведь я ж не жую еду левым плечом своим!.. Что же случилось? Я недоумевал. Недоумевал я несколько дней, пока не прочел в медицинском справочнике о тератомах — и успокоился. Вот что со мной произошло, дорогой Эжен, и вот она какая — Вирджиния Вульф!»

…Эжен Ионеско, воспрянув духом, пишет, в конце концов, письмо в издательство:

«Дорогие господа! Пишет вам литератор Эжен Ионеско. Высылаю вам рукопись своей новеллы и прошу рассмотреть возможность напечатания ее отдельной книгой…»