ИРИНА ЛОБАНОВСКАЯ
ЗВОНОК
Телефон замурлыкал, едва все расселись за своими рабочими столами. Трубку снял Одинцов. Звонил его закадычный друг Анатолий.
— Привет, Федор! — сказал Анатолий. — Давно не трепались! Ты как, в норме?
— Да где там! Опять дома зажимают! — привычно, с разбега, пожаловался Одинцов. — То жена, то теща… Маньки ради маней мужиков дурманят! Поэтическая экономика! Экономика в стихах! Я, по их мнению, маловато в дом приношу! Проели плешь! Сколько ни заработай, все считается мелочью! Слыхал? А ты как?
И Одинцов осекся. Зажатая в ладони трубка мгновенно стала удивительно тяжелой, превратившись в пудовую гантельку.
— Ты… откуда? — прошептал он в смятении, с трудом ориентируясь в родном русском языке. — Толя, ведь ты же… две недели назад… Я сам…
Одинцов проглотил слова «умер» и «гроб нес», не в силах их выговорить. Действительность становилась слишком действительной.
— Ну и что же? — неожиданно обиделся Анатолий. — Значит, теперь и позвонить тебе нельзя? Я и так сколько времени был занят!
— Занят?! — растерянно повторил Одинцов. — Чем это?.. Ты вообще… где сейчас находишься, Толя?
— Где хочу, там и нахожусь! — нагрубил в ответ Анатолий.
Он всегда был невыдержанным человеком.
— Счастье, Федор, что не в нашей богадельне, где никто ни черта не делает, зато все изображают из себя важных и избранных: каждый похож на надутый воздушный шар. Достаточно ткнуть иголкой, чтобы понять — а внутри-то пусто! Значит, с Марусей у тебя плохо…
— Плохо, — вновь повторил Одинцов.
Трубка в руке стала чуточку полегче.
— Я же говорю, ест меня поедом… С утра до ночи…
— Дороги, которые мы выбираем… — философски отозвался Анатолий. — Мы выбираем или выбирают за нас?.. Без нашего участия и при нашем полном безучастном согласии… Не любит она тебя, Федор.
— Не любит, — без обиды согласился Одинцов. — И замуж вышла не за меня, а за Москву. Сам знаешь.
— Ты не требуй с нее любви, Федор, — продолжал развивать свою мысль Анатолий. — Она не умеет никого любить, а требовать, чего не умеет — грех. И готовки с нее вкусной не спрашивай — тоже не умеет.
— А вообще чего-нибудь спрашивать можно? — поинтересовался уже потерявший первую робость Одинцов. — Советовать мы все мастера!
— А я не советую, я хочу, чтобы ты жил иначе! — сказал Анатолий. — Но не знаю, как это сделать!.. Требовать ничего нельзя! Ни от кого! Хотя получается с трудом… Попробуй ни к кому не предъявлять никаких претензий. Единственно правильный вариант. Если сейчас не понял, позже дойдет! А может, и не дойдет вовсе… Но в это стоит верить… Верить всегда хорошо, Федор, но не в лучшее…
— В худшее? — спросил Одинцов. — Подумать только, до чего необычная мысль!
— Не остри! У тебя с остроумием с детства были серьезные нелады! — снова вспылил Анатолий. — Верь во что-то свое, близкое тебе, родное…
— Ты здорово изменился, — заметил Одинцов. — За то время, пока я тебя не слышал… Или нашелся прекрасный учитель.
— Не в этом дело! — отрезал Анатолий. — Ты просто раньше никогда меня не слушал, потому и не слышал. Я позвонил, чтобы ты меня хоть один раз услышал… Ты часто киснешь, Федор, и я тоже всегда скисал от всякой ерунды, думал, что жизнь — трагедия или драма… Пустые слова! Понял это только теперь.
— Не трагедия и не драма? — поинтересовался Одинцов. — А что же тогда?
Он начинал раздражаться от менторского тона.
— Схема, — сказал Анатолий. — Непритязательная и глупая. Как в метро. Нужно только вовремя сделать пересадку на другую линию. На нужную именно тебе. По «кольцу» не наездишься.
— Примитивист, ты додумался до великих открытий! — сообщил Одинцов. — Завидую!
— А ты вообще ни до чего не додумался! — отпарировал Анатолий. — Ты думай, Федор, мысли! И почаще! Не так уж сложно. «Я мыслю, следовательно, я существую!» Что в богадельне?
— Все то же, будто не знаешь! — скривился Одинцов. — Глаза б мои не глядели! Живу, как жилетка, все вокруг с утра до ночи плачутся! Тебе хорошо!
— Да, мне хорошо, — легко согласился Анатолий. — Спокойно и тихо… Самое главное все-таки — когда спокойно и тихо… Только тебя немного не хватает и рыбок. Ты не спрашивал, как там они без меня в родном доме поживают? Им хоть воду поменяли разок за это время?
— Не спрашивал, — снова растерялся Одинцов. — Я давно не звонил Ляле…
— Не сострадаешь, значит, ее неутешному горю! — фыркнул Анатолий. — Я думаю, ей тоже сейчас без меня неплохо, слезы давно высохли. Но ты справься на досуге про рыбок… Мне домой звонить неохота — начнутся сопли и вопли: что, да почему, да где, да с кем! С кем — это главное! А я ни с кем, Федор, и это так здорово, так прекрасно, ты даже представить себе не можешь!
— Почему же не могу, очень даже себе могу! — сказал Одинцов. — Как все странно и неожиданно получилось… Мы ведь с тобой хотели в октябре в Крым смотаться… Без баб… Помнишь Крым осенью, Толя? Как там иногда тепло и тоже очень тихо…
Анатолий помолчал.
— Да, жаль, Федор, я ведь не хотел… Но с кем не бывает… Самосвал этот чертов прямо из-под земли появился… Повидаться бы неплохо! Может, зайдешь? Мне это сделать сложнее…
Одинцов увидел, что предметы в комнате стали резко уменьшаться в размерах и закачались, словно при очередном московском землетрясении.
— Как-нибудь, при случае… — просипел он из последних сил. — А ты звони, звони почаще… Или это… там у вас… сложно?
— Да нет, ничего! — засмеялся Анатолий. — Проще, чем ты думаешь. Так что я буду звонить, Федор! Вот и радио мне тут постоянно напоминает «позвони мне, позвони!»
— Радио? — прошептал Одинцов. — А… какая программа?
— Программа? Да черт ее знает! Кажется, «Ностальжи». А может, «Серебряный дождь». Зачем тебе это? — удивился Анатолий. — Главное, ты там тоже позвони и насчет рыбок не забудь, очень тебя прошу! И Ляльке про меня много не рассказывай! Обойдется! Просто скажи, что все в порядке! Привет!
Одинцов осторожно положил трубку на рычаг. К нему, неслышно ступая, подошел шеф и, наклонившись, тихо сказал:
— Федор Алексеевич, что-то случилось? Мы боялись вас беспокоить… Вы говорили по телефону весь рабочий день, посмотрите… И потом…
Одинцов вздрогнул и глянул на часы: стрелки показывали без пяти шесть.
В комнате стояла неестественная тишина. Женщины торопливо, не глядя на Одинцова, собирали помаду и румяна и на цыпочках, одна за другой, выбегали за дверь. Шеф стоял, опустив голову.
Одинцов встал, сунул руки в рукава плаща и взял «дипломат». Все ощущения исчезли. Он вышел на улицу. Куда-то пропали автобусы, троллейбусы и такси, сгинула даже бесконечная толпа прохожих по черным мокрым тротуарам. Только холодные редкие капли дождя… «А что если Анатолий больше никогда не позвонит?» — в ужасе подумал вдруг Одинцов и с отчаянной надеждой вскинул лицо к темнеющему низкому небу.