Уст о блаженно-странном лепет…

— Приду, как только освобожусь, — пообещала ты. — Примерно в пять.
И вот я, подобно льву в клетке, мечусь по квартире, натыкаясь на табуреты, косяки и стены, ежеминутно сверяю наручные часы с настенными, а настенный с будильником, потому что после четырёх все часы вдруг замедлили ход, а в половине пятого и вовсе остановились, выведенные из строя бьющими из меня нервными импульсами, подобными разрушительному электромагнитному воз-мущению, возникающему в момент взрыва атомной бомбы… Но нет, стрелки всё же ползут, ползут мучительно медленно, истязающе незаметно. Наверное, меха-низмы часов стали ржаветь от повышенной влажности воздуха в моей кварти-ре… Что? Зимой в квартирах влажность понижена? Так от пониженной, чёрт возьми!
Надежда, что ты придёшь раньше пяти — а вдруг всё же сможешь! — умирает с каждой секундой истекающего четвёртого часа.
На последнем издыхании, со скрипом, стрелки доползают до пяти, допол-зают со скрежетом моих зубов — ведь ты обещала быть в пять!
Зажатый между колёс и перемолотый неумолимым движением механизмов всех часов мира, четвёртый час в агонии скончался.
Проходит пять минут мучений после пяти… Нет, проходит вечность, ог-ромная, как лишённые надежды последние пять минут жизни! Проходит ещё три вечности по пять минут — и каждый раз, когда большая стрелка часов касается очередной цифры, лавина холода обрушивается на мою грудь и леденеющее сердце замирает от страха — неужели ты не придёшь?! Сердце страдает, словно от нехватки воздуха. Оно трепещет от волнения, фибриллирует, как в болезнен-ном приступе, муки ожидания колючей проволокой опутывают сердечную мышцу и ржавые колючки рвут в клочья её нежную, набухшую от напряжения кровяную плоть…
Полчаса ожидания… Ты теряешься в них, как в непробиваемо-чёрном мра-ке, как в бездонной пустоте, скрывающей от людей заблудившуюся на другом конце Вселенной маленькую планету. Безграничные полчаса — величина со стёр-шимся началом и не имеющая конца — незримой космической далью гасят в мо-ей памяти свет твоих глаз…
Безнадёжность неподъёмным жёрновом накатывает на моё сердце, тягост-но, мучительно, непереносимо больно сдавливает его — и сердце лопается у меня в груди, словно маленький хрупкий шарик… Кровь, нет — горечь! — ядом облива-ет мою душу.
Тридцать пять минут… Тридцать пять вечностей яд сомнений травит и ис-сушает мою душу. Смирившись с бессмысленностью дальнейшего существова-ния, обессилевшая и, словно от тысячелетней жажды, сморщившаяся душа ро-няет себя на рельсы бытия — пусть локомотив времени расчленит, раздавит, рас-топчет её, превратит в ничто! Устав ждать, разум гаснет…
Сирена огромного страшного паровоза, с содроганием земли мчащегося мимо меня, будит мой разум, подбрасывая мою душу вверх. Ударившись о твердь небес — нет, всего лишь о потолок! — она, а вместе с ней и я, осознаём, что ревела вовсе не сирена паровоза — звенел дверной звонок!
Прыгаю в коридор, сшибаю табурет, чуть не падаю. Лишь бы не друзья! Открываю дверь…
— Ты!
— привет! — радостно и чуть-чуть виновато улыбаешься ты. — Встретила под-ругу. Не удержалась, рассказала ей о тебе. Заждался?
Мучительница! Восхитительная мучительница!
— Приве-ет…
Я ласкаю взглядом твои глаза, губы, щёки. Как хорошо, что взгляд немате-риален, а то бы ты давно была низвергнута в мои объятия страстью моего взгляда — и с такой же силой, с какой мощный магнит притягивает к себе желан-ный ему металл.
Ты переступаешь порог, закрываешь дверь.
Теперь ты моя!
Сдерживая желания, мы льнём друг к другу, уголки наших губ соприкаса-ются, моя горячая щека ловит нежное прикосновение твоей морозной щеки…
Мне хочется стиснуть тебя со страшной силой, впиться в твои губы… Пло-тояднее желание бывает разве что у вампира, беспрерывно постившегося по-следние пятьдесят лет и встретившего, наконец, свою жертву…
Но нет! Ты принесла себя, словно драгоценный напиток, и я знаю, что ты принесла этот напиток мне, весь до донышка — мне! Я буду пить тебя по капель-кам, медленно и долго смакуя, и наслаждаясь…
Я склоняюсь перед тобой, а затем и вовсе опускаюсь на колени — помогаю снять сапоги, целую твои колени. Скольжу рукой по плотненьким, обтянутым тончайшей паутинкой, соблазнительным икрам, по изящным лодыжкам, по ак-куратным, холодным стопам. Пока только вниз…
Ты спокойно и снисходительно наблюдаешь за мной сверху. Так заботли-вая мать наблюдает за разгорячённым ребёнком, жадно пьющим прохладную влагу из её рук. Откуда у такой юной столько заботливой доброты?
Поднимаюсь, распахиваю твою шубку. Вынимаю тебя из пушистых мехов, словно вкуснейшую конфетку из красивой обёртки! Какое чудо! Из огромного песцового кокона я извлёк обворожительного эльфа!
— Замёрзла, — жалуешься ты и, порхнув ко мне, словно птаха, прячешь свои ладошки-лапки у меня на груди, холодным носом-клювиком тычешься мне в пылающую шею. — Погрей!
Как тростинку прижимаю твоё тело к себе. Моя!
— Так стучит! — удивляешься ты и прикладываешь руку к моей груди, где ли-кует и бешено колотится от счастья моё сердце.
От нежности твоей ладошки сердце замирает и у меня начинает кружиться голова.
Ты ласковой кошкой прижимаешься ко мне, с заговорщеским видом вытас-киваешь край моей рубашки из-под пояса, шаловливо засмеявшись, ледяными ладонями ошпариваешь мою спину. Я стискиваю тебя и, ощутив телом твои ла-дони, чуть не падаю от блаженства.
— Ну не поломай меня! — укоризненно воркуешь ты, ластишься ко мне, а за-тем мягко останавливаешь мои пальцы, подбирающиеся к твоим соблазнам. — Не спеши…
Наши губы вновь встречаются. Соприкоснувшись, мягко, несмело теребят друг друга, словно робея в предчувствии сладчайшего мига страстного поцелуя. Будто змеи в брачном танце, ласкаются кончики наших языков…
— Чш-ш-ш… — отнимаешь ты свои губы у меня и прогоняешь мои руки, ус-певшие забраться к тебе под пушистый свитер. — Кто-то обещал вкусного вина и чудесной музыки?
Упиваясь ощущением упругости девичьей груди, прижимаю тебя левой ру-кой к себе, правой рукой обнимаю под бёдра, и, как ребёнка, несу в зал. С вели-кой неохотой кладу бесценную ношу на диван, отхожу, не сводя с тебя глаз. Предложи мне сейчас волшебник вечное блаженство в обмен на этот миг — отка-жусь. Потому что вечное блаженство — нереальная фантастика, а ты, фантастиче-ская, реально полулежишь у меня на диване и с улыбкой наблюдаешь, как я пя-чусь и смотрю на тебя, словно боюсь, что ты — мираж, и если отвести от тебя взгляд, можешь тут же исчезнуть.
Саксофон задышал, застрадал медленной томной музыкой. Бутылка сухого вина с экзотическим названием «Шато А.Бержерак» в чёрно-коричневом стекле, переполняясь нетерпением напоить нас радостью, истомившись в ожидании, от волнения покрылась капельками холодного пота.
— Вкусное! — одобряешь ты, испив вина. — Я уже согрелась.
И снимаешь свитер…
Раскинувшись в неге, испытующе, с улыбкой и ожиданием, задумчиво, во-просительно и немного провоцирующе глядишь на меня.
Сквозь прозрачную, желающую расстегнуться, тончайшую кофточку, вид-ны, словно покоящиеся в перламутрово-белоснежных фарфоровых блюдцах нежные полушария вкуснейших плодов соблазна…
Кажется, чуть коснись трепетной плоти, тут же разверзнутся небеса и страшный джин покарает тебя за то, что ты, недостойный, осмелился тронуть чудо!
Мои пальцы скользят мимо пуговиц, и они, умницы, кажется, даже раньше прикосновения пальцев выполняют моё желание.
Мои затуманившиеся глаза наблюдают, как из-под кружевной пелены, слов-но из глубины вод, рождаются две чаши с покоящимися в них нежными цветка-ми лотоса…
По мере того, как пуговицы одна за другой выскальзывают из плена страж-ниц-петель, дыхание в груди всё более стесняется…
Полупрозрачная вуаль пала! Я прикасаюсь к твоим тайнам губами… Ты, как кошка, мурлычешь от блаженства.
Джин молчит! Ведь ты даришь себя мне…