Юлия Дан
ПАМЯТЬ

Инна как обычно проснулась за пару минут до того, как зазвенел будильник. С трудом заставила себя подняться и пойти на кухню. Ее слегка пошатывало, тело еще помнило негу постели, которая манила вернуться, зарыться в одеяло, прильнуть щекой к подушке и заснуть, досмотреть сон. Сценарий утра всегда один и тот же: сначала – чайник на плиту, потом — ванные процедуры.
После душа Инна минут пять стояла у окна и бесцельно смотрела во двор многоквартирного дома, совершенно ни о чем не думая. Медитация была непроизвольным утренним ритуалом, она не помнила, где находилась в это время. Очнулась. Нужно залить кипятком овсянку и идти будить ребенка.
В детской безгранично правило сонное царство. Вовка сладко посапывал в своей кроватке, обняв руками подушку. Ему было хорошо и уютно, не хотелось нарушать безмятежную идиллию. Она опять не устояла перед искушением и позволила сыну еще немного понежиться в постели. Лишние пять минут сна – удовольствие, которое по-настоящему ощущаешь только рано утром. Потом из-за этих украденных у дня минут Вовка опаздывает в школу. Но от своей маленькой слабости Инна не могла отказаться, наверное, потому что в детстве была лишена права на слабости.
Разложив кашу по тарелкам, она позвала сына. В ответ ни звука. Пришлось за увальнем идти. Так и есть – еще не оделся. Пыхтя от напряжения, полненький Вовка пытался справиться со второй штаниной, не догадываясь, что она вывернута наизнанку.
— Давай быстрее, в школу опоздаешь, — эту фразу Инна произносит каждое утро по пять раз, но от этого она не перестает быть актуальной. Наконец Вовкины усилия увенчались успехом – брюки были надеты, осталось найти ремень, который, естественно, оказался в самом невероятном месте: пристегнутым к батарее. Ну, да! Вчера же Вовка привязывал им кошку, в его игре она должна была изображать сторожевую собаку. Закончив сражение с ремнем, застежка которого никак не хотела попадать в нужную ячейку, мальчик задумался: что делать дальше?
Сынок у Инны невероятно медлительный, весь в своего отца. Тщательно жует кашу, потом долго маленькими глоточками пьет чай, уроки тоже делает медленно и аккуратно — этакий основательный мужичок.
В очередной раз, заглянув в детскую и увидев сына в позе роденовского мыслителя, Инна не выдержала и начала энергично одевать его сама. С окриками и экспрессивными междометиями, наспех запихнув в него кашу, она вытащила Вовку в коридор – там его обула, нахлобучила на голову шапку, повесила на плечи ранец и вытолкала за дверь.
Начало уроков через пятнадцать минут. До школы идти – пять, если в быстром темпе. Увы, быстрым темпом Вовка не ходит.
Инна вышла на балкон, чтобы сверху проследить за сыном. Прошло шесть минут, а он еще не появился из подъезда – спускаться три этажа! Еще две. Она начала терять терпение. Наконец показался: идет вразвалочку, никуда не спешит, листочки на деревьях рассматривает. Нужно придать ему ускорение, иначе он только ко второму уроку в школу «доползет».
— Вовка, быстрее! Опоздаешь!
Флегматик, как и его папаша. Но если в бывшем муже Инна эту размеренность движений ненавидела, то та же черта характера в сыне ее умиляла.
Теперь можно и на работу спокойно собираться. Попить кофе, выкурить сигарету, накраситься, одеться. Кстати, что сегодня надеть? Из-за этого последнего пункта утреннего сценария Инна всегда опаздывала на службу. «Ну почему я не подумала об этом вчера?» Одна юбка оказалась не поглаженной, на другой нужно зашить порванный разрез, а брюки брошены в стирку. Когда же, наконец, Инна захлопнула за собой дверь дома, до начала рабочего дня оставалось десять минут.
И откуда в ней такая неорганизованность? Она не могла быть недостатком воспитания. Скорее всего, врожденная черта характера, доставшаяся ей от кого-то из родителей. После гибели матери десятилетнюю Инну забрала к себе тетка, сестра отца. Воспитание племянницы она считала своим долгом и несла свой крест без любви, без сантиментов, как службу. Инна росла послушной девочкой в атмосфере строгой дисциплины. Отец, бросивший ее мать, когда Инна была еще младенцем, так и не объявился.
***
Инна быстро спускалась по ступенькам своего подъезда, на ходу застегивая пальто. Главное, не прийти на службу позже начальницы, которая любила задерживаться.
На первом этаже щелкнул дверной замок, и высунулся длинный крючковатый нос соседки Марии Мироновны.
— Иннуся, зайди ко мне на минутку. Нужно поговорить. Здравствуй.
— Я опаздываю на работу. Доброе утро.
— Ничего страшного твоя начальница все равно сегодня в командировке. К тому же, никто и не заметит, во сколько ты придешь. Им будет не до этого.
— Откуда вы знаете? – удивилась Инна.
Впрочем, ничего удивительного, Марья Мироновна всегда все про всех знает. Причем, на каком-то астральном уровне. Однажды она позвонила Инне на работу и без предисловий сказала:
— Беги немедленно в школу и забери сына.
— А что случилось?
— Пока ничего. Но если не успеешь, случится. Давай поторапливайся, скоро перемена.
«Чертовщина какая-то! – подумала Инна. — Аннушка уже пролила свое масло?» Насмерть перепуганная женщина помчалась в школу за сыном. Звонок на перемену она услышала, подбегая к зданию. Не помня себя, мчалась по коридорам. Когда ворвалась в класс, сразу увидела Вовку, свесившегося из окна: он запускал бумажный самолетик. Мгновение, и его ноги мелькнули в воздухе. Инна едва успела их подхватить.
— Мама? – удивился Вовка. – Что ты здесь делаешь?
Он так и не понял, что чуть не разбился.
Соседи Марию Мироновну за такое всеведение уважали и побаивались. Вдруг она ведьма, еще порчу наведет. После случая с сыном Инна избегала встреч с соседкой, чувствовала себя ее должницей.
— Заходи, — приказала Мария Мироновна, и Инна покорно переступила порог ее квартиры.
Однокомнатная хрущевка – домик для гномов. Здесь не ходят, а осторожно передвигаются, чтобы не набить синяки об острые углы малогабаритной мебели. Шаг влево – стена, шаг вправо – другая. Иннина трехкомнатная квартирка (наследство родителей), названная в народе «распашонкой», по сравнению с этой кажется хоромами. Плюс все прелести первого этажа – в коридоре от постоянной сырости стойкий запах затхлой половой тряпки, из ванной разит вечно забитой канализацией. В общем, мрак. Хотя по всему видно, что с многочисленными недостатками быта хозяйка ведет нещадную, но безрезультатную борьбу. Проветривание, особенно, как сейчас, в марте, приносит только простуду, но воздух здешний не озонирует. Инна поежилась и поискала глазами открытую форточку. Откуда-то сильно дуло.
Прошли на малюсенькую кухню. Стол уже был сервирован для чаепития на двух персон. В хрустальной вазочке — клубничное варенье, на крючке — веревка с бубликами. Не хватало только самовара для законченного натюрморта в лубочном стиле. Инна чуть не села на кошку, улегшуюся калачиком на табуретке.
— Пей чаек. Душистый, с липой, – промурлыкала Мироновна. Налила себе чаю из чашки в блюдце, взяла его по-купечески тремя пальцами, шумно отпила, посмаковала бледными, но все еще красиво очерченными губами: — Хорош! — Крохотной серебряной ложечкой выбрала в вареньице ягодку покрупней и аккуратно опустила в рот. — Мещанские радости.
Она явно никуда не спешила.
— Не могу я здесь сидеть, чаи распивать. Мне идти надо, — сказала Инна, едва сдерживая нетерпение.
Мария Мироновна не похожа на обычных старушек – не ходит в халате по дому, презирает платочки и прочие атрибуты возраста, — а скорее напоминает старорежимную барыню, которая за всю жизнь тяжелее чашки в руках не держала. Седые длинные волосы аккуратно уложены в кок; руки, белые и холеные, с красивыми миндалевидными ногтями унизаны золотыми перстнями; чуть полноватая фигура всеми своими округлостями указывает на некогда роскошные формы.
— Лучше будет, если ты сегодня опоздаешь часика на два, — снисходительно сказала Мироновна.
— Кому лучше?
— Тебе, конечно. Не суетись. Чем больше мельтешишь, тем быстрее жизнь проходит.
— А я и не хочу, чтобы она тянулась как жвачка.
— Куда спешить-то? Впереди старость.
— Никуда. Просто живу, как живется.
— А я вот уже никуда не тороплюсь… Живу прошлым.
— И ничего в прошедшем вам не жаль? – пошутила Инна. Ее начинал раздражать этот разговор ни о чем.
— Жаль, — Мироновна будто не заметила иронии. — А ты бы не хотела что-нибудь изменить в своем прошлом?
— Не знаю. Наверное, да. Не думала об этом. Зачем желать того, что необратимо?
-Ты глубоко заблуждаешься, деточка. Нет ни прошлого, ни будущего, потому что нет времени. Того, как воспринимают его люди. Мы имеем слабое представление о том, как устроена реальность. По отношению к вечности время линейно — все события происходят одновременно. Можно сказать: все, что будет, уже было. Метафизика.
— Простите за любопытство, Вы кем были до пенсии?
— Почему была?! Бывших философов, как и чекистов, не бывает, — усмехнулась Мироновна. — А до пенсии я преподавала материализм на кафедре марксизма-ленинизма. Однако по духу всегда была дуалистом.
— Мне это ни о чем не говорит. В зачетке по философии стоит выстраданная троечка. Поэтому я для вас, уважаемая Мария Мироновна, неинтересный собеседник. Вот Иван Григорьевич со второго этажа…
— Отдай мне один день своей жизни, а взамен я удалю любое неприятное событие в твоем прошлом.
«Бабуля, похоже, выжила из ума», — подумала Инна, а вслух сказала:
— Вы шутите?
— Разве я шутила, когда отправила тебя за сыном в школу?
Удар ниже пояса.
— Нет.
— Успокойся и сосредоточься. Вспомни день, когда с тобой произошла самая большая неприятность. И я заберу его себе. Ты даже не заметишь исчезновения этого дня. Зато откорректируешь свою жизнь. О таком мечтают многие, даже счастливчики и праведники.
-Я поняла, это такая тонкая психологическая игра – «я в предлагаемых обстоятельствах», кажется. Вы так развлекаетесь на пенсии. Говорю же, Иван Григорьевич вам подойдет. Он столько газет выписывает, что у почтальона сумка рвется.
— Этот дурак даже в молодости ни на что не годился.
— Почему вы обратились именно ко мне?
— Ты еще молода и прожитые тобой дни такие же свеженькие и зелененькие, как весенние листочки.
-Перешли от философии к лирике. Довольно туманно.
— И ты не грешница…, — Мироновна надолго задумалась.
Инна в нетерпении заерзала на табуретке. Надо было как-то деликатно свернуть разговор и уйти, иначе она заработает очередной выговор на службе. Проклятое воспитание. Она не умела обрывать людей на полуслове, говорить колкости, всегда доброжелательно кивала, даже когда была совершенно не согласна с собеседником. А уж под напором пожилых людей и вовсе робела. Старики в переполненных маршрутных такси всегда безошибочно выбирали ее, чтобы уступила место: становились рядом с немым укором.
Инна решилась, наконец, вывести старушку из забытья:
— Послушайте, Мироновна, вы ж не Господь Бог, чтобы творить подобные метаморфозы.
— Глупости ты говоришь, Иннусик. Все возможно, нужно только знать, как… Идея, главное идея.… Ну, что отдаешь день-то?
— Зачем он вам?
— Хочу побыть молодой хотя бы денек перед смертью.
— Плохо себя чувствуете?
-Смерть — это цена, которую я за все плачу.
«Кому?» — подумала Инна.
— Да берите его даром, — пошутила она. «Бабуля, похоже, впадает в маразм. Не буду ей перечить».
— Даром никогда ничего не бывает, деточка. Ладно, — поднялась из-за стола Мироновна, — продолжим разговор завтра утром.
Инна с облегчением вышла на площадку подъезда.
— Думай, о том, что хотела бы изменить в прошлом, — сказала вместо прощания сумасшедшая старуха. – Советую еще полчасика погулять. Пока на работу не ходи.
***
Инна не послушалась старую ведьму и помчалась на службу. Еще на выходе из маршрутного такси она услышала рев пожарной сирены. Воинственно красные машины мчались в сторону полыхающего здания. Из-за дымовой завесы впереди Инна не могла понять, что горит. Наконец, подойдя поближе к милицейскому оцеплению, она увидела: пожаром охвачена пятиэтажка, где располагается ее офис.
«Скорая» одна за другой увозила пострадавших людей. Мимо на носилках пронесли Иннину сослуживицу, которая была без сознания.
— Как это произошло! – бросилась Инна к одному из милиционеров оцепления.
Тот недовольно отвернулся от нее. Мало ли, праздно любопытствующих!
— Скажите мне, ради Бога. Я здесь работаю.
— Не знаю точно, — ответил он. – Говорят, загорелась проводка на третьем этаже.
— Это же мой офис!
— Повезло, гражданочка.
— А как же люди?
— Пятеро погибших. Человек десять увезли в больницу. Сколько еще в здании находится, не знаем. – И неожиданно пошутил: — На сегодня ваша работа отменяется. Идите домой.
Инна брела по городу, потрясенная увиденным. И самое главное, что событие это фактически было ей предсказано. «Значит, старуха обладает экстрасенсорным даром и видит будущее. Интересно, как она это делает?» В этот момент у нее в голове возникла Мироновна с линейкой времени в руках. Она указала на испещренную событиями шкалу и назидательно сказала: «Все, что с тобой случится, уже было». Видение исчезло.
Домой идти не хотелось. Инна села на скамеечку в парке и задумалась. «Очевидно, Мироновна находится в связи с потусторонними силами. Бред, конечно, а вдруг? Предположим, что она действительно может уничтожить любой факт моей биографии. Какое событие в прошлом я хотела бы изменить, если допустить, что это возможно? Вот бы вычеркнуть из жизни какую-нибудь гадость. Мало ли у каждого человека неприятных воспоминаний».
Первое, что пришло в голову — последний конфликт с коллегой по работе, и захотелось по-другому переиграть ситуацию. Нет, глупый и бессмысленный выбор. Память быстро отреагировала и подсказала очень болезненное для нее событие недавнего прошлого – предательство мужчины. Потом подбросила еще одно — нехорошее и даже отвратительное, от которого она всегда хотела избавиться, как от наваждения.… Затем подобных мучительных и тягостных эпизодов ее жизни припомнилось еще больше, и нужно было выбрать из них один, самый значимый. Память, как мячик, скакала по болевым точкам ломаной линии ее биографии, выволакивала на свет Божий из запретных тайников души все обиды и всех обидчиков. Оказывается, в ее жизни было так много жалкого, подлого, страшного и безысходного — того, что необходимо было исправить, а лучше вымарать из памяти. Все это тяжелым грузом сидело у нее в голове и отравляло существование. Как вообще она жила со всем этим?! И даже чувствовала себя счастливой. Стало совсем гадко и тошно, захотелось вырвать, выплеснуть из себя всю мерзость. Если бы так просто – два пальца в рот и нет проблемы…
«Подожди, — сказала она себе. – Я иду по неправильному пути. Нужно подумать о событии, которое негативно повлияло на всю мою судьбу. И если его изменить, то моя жизнь сложится иначе. Что же это? Что?»

***
Инна проснулась от необычного шума. Полежала немного с закрытыми глазами, прислушалась. То ли дождь идет, то ли ветер шелестит в приоткрытой форточке. До нее долетел запах чего-то вкусного, ароматного, давно-давно знакомого. «Соседи готовят завтрак», — поняла Инна. Неохотно встала и пошла на кухню.
Там, напевая с детства знакомую песенку, жарила сырники… мама. Постаревшая, седая, но до боли узнаваемая.
— Наконец-то ты проснулась, — сказала она. – Опять на работу хочешь опоздать. Повезло тебе с начальником, а то давно бы уволили.
— Мама, — сказала Инна. – Неужели это ты?
— А кого ты хотела здесь увидеть? Тетю Шуру?
— Как ты изменилась…
— Иди, умойся и садись завтракать.
— Мама, как ты жила все это время?
— Какое время?
— Эти двадцать лет, которые тебя не было.
— Я смотрю, ты еще не проснулась. Вот, что значит смотреть допоздна телевизор.
— Мне было так плохо без тебя.
— Девочка моя, ты не заболела?
Она подошла к Инне и нежно пощупала губами ее лоб. Инна прижалась к матери.
— Как же я счастлива, что ты есть, мама.
— И я счастлива, дорогая, что ты, наконец, начинаешь понимать свою мать. Последнее время я слышала от тебя одни упреки. Нам ведь хорошо вместе и никого не нужно. Тем более грубых неотесанных мужиков.
— Что ты такое говоришь, я не понимаю. Нет такого мужчины, которого бы я променяла на тебя.
— Я знаю, голубка, знаю. Но ты на меня злилась. Я это видела, но ничего не говорила, не хотела лишний раз тебя раздражать.
— Злилась? За что?
— Я не виновата, что ты не замужем.
— Конечно, не ты, мама. Я сама виновата. Кому может быть интересна такая серая мышь, как я.
— Просто нет достойных тебя, деточка. Одни подлецы. Вроде того, что тебя совратил лет двенадцать назад.
— Никто меня не совращал. Я влюбилась. Пускай наша совместная жизнь не сложилась, зато у меня есть сын.
-Сын?
-Кстати, его пора будить. Он тоже любит опаздывать в школу.
Инна сорвалась с места и помчалась в детскую. Комната заметно преобразилась: в ней уже не было Вовкиного веселого беспорядка, а наоборот царил аккуратный старомодный уклад. Кровать сынишки пустовала…
— Вовка, ты уже встал? – позвала Инна.
— Это моя кровать, доченька, — раздался голос матери.
— А где Вовкина? – отчужденно спросила Инна. По спине пробежал холодок.
— Ну, вот, опять началось, — обречено сказала мать.
— Где мой сын, мама?
— У тебя нет сына, доченька.
— А что с ним случилось?
— Его и не было.
— Это тебя не было! – закричала Инна. – А Вовка у меня был! И есть…
— Давай успокоимся и поговорим, — мать присела на свою (Вовкину?) кровать. — Если у тебя есть сын, то откуда он взялся? Сколько, к примеру, ему лет?
— Почему, к примеру? Ему двенадцать. Я родила его в восемнадцать.
— От кого?
— От Игоря. Я познакомилась с ним на первом курсе института.
— Кажется, припоминаю этого парня. Грубый невоспитанный мальчишка. Я тебя тогда переубедила выходить за него замуж и отвела на аборт.
— Как! Так Вовка не родился?!
— Не могла же я позволить рождением ребенка искалечить тебе юность, испортить учебу в институте. К тому же, от такого типа, как этот Игорь, ничего путного не могло родиться.
— Мама, Вовка – прекрасный мальчик! Он – моя единственная радость. Я живу ради него.
— Но его нет, Инна! Ты его себе выдумала.
— Так, значит, в мире, где есть ты, нет моего сына? Почему все так несправедливо. Нет, я не хочу такой мир!
— Успокойся, Инночка. Ты еще родишь себе ребеночка. Мы найдем достойного отца для него.
— Какая глупость! Это бред, бред воспаленного сознания. Я брежу.
— У тебя опять нервный срыв. Нужно выпить успокоительное, которое прописал врач.

***
Инна выбежала из квартиры прямо в пижаме и домашних тапочках, оставив открытую дверь.
-Ты куда, доченька? – крикнула ей вдогонку мать.
Но Инна ее не слышала: она мчалась, перепрыгивая через ступеньки, на первый этаж, туда, где живет эта ведьма Мироновна. Наконец, достигнув искомой цели, не отдышавшись, Инна начала колотить в предательскую дверь (хотя могла и позвонить, но это в ее возбужденном состоянии не пришло ей в голову).
Из квартиры напротив вышла удивленная соседка.
-Инна, что ты делаешь? Что за безумство?
-Мне нужна Мироновна!
-Разве ты не знаешь, что она умерла?
-Как умерла? Когда?
-Вчера утром преставилась.
-Не может быть. Я ведь с ней вчера общалась и как раз утром.
-Да, тут много народу к ней ходило – все ворожила, старая ведьма. Господи, прости, — соседка перекрестилась. – Как померла, так весь дом по швам затрещал. Кошмар был настоящий — стекла в окнах дребезжали, гул стоял, как из преисподней. Я уж думала, землетрясение. Гляжу в окно, некоторые жильцы со страху на улицу повыскакивали.
Соседка охотно делилась впечатлениями. Было понятно, что Инна не первая, которой она рассказывала «страшную историю».
— Я тоже решила выйти во двор, от греха подальше. Только порог переступила, слышу, щелкнул замок в двери Мироновны. Ну, я подождала, думала она это. Выходит молодая женщина, твоего возраста. Мне показалось, что я где-то ее видела. Она мне кивнула, как знакомой, и быстро вышла из подъезда. Даже дверь за собой не закрыла, так спешила. Меня разобрало любопытство. Кто такая? Дай, думаю, посмотрю, – Соседка поняла, что увлеклась откровениями, и спешно поправилась: — Мало ли, вдруг воровка или еще кто похуже. Заглянула в прихожую к соседке. Тихо. «Можно войти?»- спрашиваю. Молчание. Тут я что-то неладное почувствовала. Вхожу. В комнате на диване лежит Мироновна и, не мигая, смотрит в потолок. На лице – блаженная улыбка. Вот такие дела, Инночка, — последняя фраза означала, что «страшилка» наконец закончена.
-Что же мне делать?! – воскликнула Инна в отчаянье.
-В каком смысле? – удивилась соседка.
-Мне она нужна живой.
-Неужто порчу навела? – понимающе кивнула соседка.
Тут Инну осенило:
-Вы меня давно знаете?
-То есть? – опешила соседка.
-Понимаете, у меня что-то странное происходит с памятью: Мироновна какой-то дрянью опоила, — Инна сочиняла на ходу. – Многие события, которые произошли со мной, я не могу вспомнить.
-Бедная! Зачем ты ходила к этой ведьме, не знала что ли, кто она. Прости Господи, о покойных плохо не говорят. Как мама-то твоя допустила это?
-У меня есть мама? – разочарованно спросила Инна.
Соседка посмотрела на Инну жалостливо, как на безнадежно больную.
-Шла бы ты домой, Инночка. К маме. Она у тебя женщина строгая, но понятливая. Что-нибудь придумает.
«Надо что-то делать, — подумала Инна. – Должен же быть какой-нибудь выход».
— Вы не знаете, у кого ключ от квартиры Мироновны?
— А зачем тебе? – подозрительно спросила соседка.
— Я забыла там одну свою вещь.
— Правильно, нужно ее обязательно забрать из чертового логова. А ключ у меня. Родственников-то у покойницы не было. Я дверь закрыла, а дальше пусть государство разбирается.
Соседка достала из кармана необъятного халата связку ключей, отстегнула один из них и протянула Инне.
— Иди. Но бери только свое. Я тебя здесь подожду.
Инна осторожно приоткрыла дверь в квартиру Мироновны. По ногам пробежал холодок. Входить не хотелось. В прихожей было темно. Почти на ощупь Инна добралась до комнаты. Она здесь никогда не была, дальше кухни ее не приглашали. Прямо напротив двери стоял огромный книжный шкаф, сверху донизу в два ряда заставленный книгами, в основном подписными изданиями. На переднем плане красовались разноцветные собрания сочинений советской серии «Философское наследие». По затертым корешкам томов Платона можно было предположить, что к нему хозяйка довольно часто обращалась. Инна осмотрелась. Старая мебель с полузгавшейся полировкой, выцветшие обои, занавески с кисточками, висевшие на алюминиевых прищепках с облупившейся позолотой, напольные часы-ходики, вдавленный диван с валиками по краям, на стене – плюшевое панно с изображением «похищения из сераля», розы в деревянной рамке, вышитые крестиком. Скрипнули половицы. Инна вздрогнула. Никого. И ничего.
«А что я хотела здесь найти? Потерянную биографию?»
Прошла на крохотную кухню. У окна на старой тумбочке, поверх обшитой кружевными рюшами подушки, сидела полосатая кошка и умывалась. Вид у нее был сытый и довольный. Появление Инны она проигнорировала, продолжая вылизывать свою пушистую манишку до блеска. На столе – две чашки и блюдце с налитым чаем. «Это же мы пили вчера утром», — вспомнила Инна. Снова скрипнула половица. Кошка навострила уши.
— Продолжим чаепитие? – услышала Инна за спиной. У нее от страха задрожали коленки, но она заставила себя оглянуться.
В дверном проеме стояла ослепительно красивая женщина. Огненные волосы, завернуты в замысловатый узел. Нежные гусиные лапки в уголках синих, как сапфиры, глаз. Взгляд очень знакомый. Она отдаленно кого-то напоминала.
— Не узнаешь? – вульгарно алая, но еще более подчеркивающая красоту помада заиграла на губах удивительно тонкого рисунка.
— Мироновна…
— Лучше, Мария.
Женщина засмеялась, обнажив крупные зубы волчицы, шагнула вперед и по-хозяйски уселась за кухонный стол. Кошка переместилась с тумбочки к ней на колени. Высокий бюст и узкая талия затянуты в строгий темный костюм в мелкую полоску, черный старомодный галстук-ленточка поверх белой рубашки. Впечатление, будто бы дама пыталась скрыть фигуру, но наоборот еще больше ее подчеркнула. О, женская уловка! Эффект контраста действовал безошибочно.
— Ну, как, хороша я была в молодости? – спросила рыжеволосая красавица и отхлебнула из чашки. – Мерзкий чай, вчерашний. Жаль, нет кофе, мне его на старости лет было нельзя. А для гостей держать не хотела, я ведь эгоистка. Всегда жила в свое удовольствие.
— Где мой сын? – прервала ее излияния Инна.
-А знаешь, сколько у меня было поклонников! Кстати, твой отец в их числе. Это он из-за меня бросил твою мать. Я ему, разумеется, отказала. Нет, не из соображений морали, просто у меня таких воздыхателей было несть числа. А этот дурачок с горя руки на себя наложил. Тело его не нашли, но я знаю, что с ним произошло. Твоя несчастная мать о его смерти даже не догадывалась, думала, муж живет с другой женщиной, забыл о своей дочери. Знаешь, я чувствую свою вину перед ней. Хотя, клянусь, отца твоего я не привораживала. Он сам влюбился без памяти. Я могла сделать так, чтобы он ко мне охладел и вернулся в семью. Но не сделала. Не из подлости, а из равнодушия…
— Где мой сын? – повторила Инна. Открывшаяся ей тайна судьбы родителей вчера еще поразила бы ее, но сейчас уходила на второй план, меркла в сравнении со случившимся.
— Всегда приходится чем-то жертвовать. Ты хотела вернуть мать, и потеряла сына.
— Но почему?!
— Почему нельзя иметь и то и другое? Ты уже большая девочка и должна знать, что в жизни всего должно быть поровну – счастья и горя. Тебе пришлось выбирать, что из двух бед предпочесть, чтобы сохранить равновесие сил в природе.
— Но это жестоко!
— Все справедливо, голубушка. Ты не задумывалась, что зло приходит к нам для того, чтобы мы по достоинству оценили добро. Вспомни: только, когда у тебя что-то болит, ты осознаешь, как хорошо быть здоровым.
— Сейчас у меня болит душа. Что мне делать?
— Одно исправленное событие потянуло за собой другое. Зато у тебя одним темным пятном в биографии стало меньше. Смотри на мир философски. Твой сын не умер – его не было.
— А память о нем! Что мне с ней делать?
— Хочешь, чтобы я тебя лишила некоторых воспоминаний?
— Нет! – испугалась Инна.
— Не я, а ты была недовольна своей жизнью. Именно ты ее изменила.
— Вы гадкая женщина, воспользовались моей доверчивостью! Немедленно верните мне сына!
— А как же мать? Ты потеряешь ее во второй раз?
— Я не хочу ничего менять и принимаю жизнь такой, какая она есть!

***
Инна проснулась в холодном поту от собственного крика. Из окна прямо в лицо бил желтый свет. Полнолуние. Она вскочила и побежала в комнату сына. Вовка мирно посапывал в своей кроватке, прижав к груди плюшевого зайца.
— Сынок мой, — тихо сказала Инна и заплакала.