Нас четверо друзей. Компания, как говорится.
Люська – рыжая, хитрая и добрая.
Марго – красивая как конфета. На улице ей вслед оборачиваются и мужчины, и женщины.
Илья – талантлив во всем. Он даже таланты свои разбазаривает талантливо.
И я – ничего особенно, привлекательная внешность и хорошие манеры, как я думаю — лучший капитал для зрелости, но пока все это мне не пригодилось. Наша молодость не достигла еще и спелости, а о зрелости можно только мечтать.
Люська влюблена в Илью. Марго – в меня. Я люблю Люську. Илья живет своей, отдельной от всех жизнью, и никто не догадывается, способен ли он вообще любить.
Я люблю Люську самой безнадежной из всех разновидностей любовей. Любовью мужа. Да, я единственный из нашей компании женат на любимой. И это лишает меня всех иллюзий о возможностях технических и формальных приемов. Все технические и формальные приемы проделаны, фразы сказаны, цветы подарены, деньги потрачены; свадебный кортеж летел, как мне казалось, по воздуху; рыжая лиса Люська хитро улыбалась из цветов и воланов, счастливо, как мне казалось, улыбалась. Ничего не помогло: мне остается только уповать. Переходить от надежды к отчаянию, падать в пропасти и взлетать, вылетать оттуда – на время.
Все-таки у меня есть еще одно качество, помимо внешности и манер – хладнокровие. Я тщательно скрываю свои чувства, скрываю тайну – любовь к жене. Об этом знает только Люська, потому что раньше, конечно, я не скрывал это от нее. Теперь и она, как я думаю, не всегда уверена в моей любви. Может быть, я и похож на Хосе, мне самому иногда кажется, что я похож на Хосе, но я не хочу этого афишировать. Да и она не Кармен, — она совестлива, романтична и начитана. К тому же рыжая. Золотисто-рыжая, у нее легкие волосы, путающиеся от любого движения. Тем не менее она носит их распущенными. Так что каждая волосинка может свободно гореть и летать.
«За что любят женщин?» – спрашивает Люська.
«За зеленый цвет глаз? – угадываю я. – За рыжей гривы блеск?»
Она качает головой.
«За женственность?»
«Нет!»
«За то, что они другие, чем мы… За цветных мотыльков, которые вьются над женскими волосами и вокруг запястий. За невидимые фиалки за ушами и на груди. За песни эльфов и флейт, которые сопровождают их всюду».
Я говорю почти то, что думаю. Люська похожа на юную фею, вокруг нее все блестит и переливается, не как драгоценные камни, а как легкие, почти невидимые крылышки насекомых, и все поет, чуть слышно, как пробуждающийся лес.
Она смеется, но в глазах ее появляется заинтересованность, чем-то даже похожая на любовь. И все-таки она снова качает головой.
«За..?»
Нет, я опять не угадал.
Марго замужем за Ильей. Мотивы поступков Марго не менее загадочны, чем Люськины, но их мне разгадывать неинтересно. Марго – моя любовница. Мы встречаемся нерегулярно, но периодически. «Нерегулярно, но периодически», это я вычитал в одном из отчетов на работе. Марго жалуется на Илью. Она хочет быть со мной, но я все цепляюсь за воздух. За Люську. Иногда мне мерещится, что она исчезает в моих объятьях, испаряется, как нагретая вода, и я обнимаю пустоту.
Илья – нервный, несдержанный, эгоистичный, пьющий. Он может распсиховаться на ровном месте. Разораться, уйти, хлопнув дверью. Потом появиться, как ни в чем не бывало, с милой улыбкой. На Марго он почти не обращает внимания; они живут в разных комнатах и часто даже не общаются. Его не волнует быт, но он может неделю пилить ее за невымытую посуду, только об этом и говорить. Иногда на него нападает красноречие, и он вещает о судьбах мира: если нет другой компании, он вещает для Марго. Или, скорее, для себя. Особенно когда пьян. Марго мне об этом рассказывала. Она говорила, что пыталась сначала жить с ним по-человечески, но он этого не захотел. Он не умеет по-человечески. Может быть, если бы Люська стала жить с ним, она бы тоже это поняла. Я даже, наверное, согласился бы подождать. Если бы он согласился. Но такие вещи нельзя устроить, как свадьбу. Это могло бы произойти само собой, но Илья препятствует и этому. Я не знаю, какие у него с Люськой отношения, не знаю, спала ли она с ним. Наверное, нет. Может быть, лучше было бы, если б я узнал, что — да. Тогда можно было бы предпринять что-нибудь. Какие-нибудь реальные шаги. Заставить ее не делать этого. Набить морду Илье. Хлопнуть дверью. Но мне формально не в чем ее упрекнуть. В сущности, это я изменяю ей, а не она мне. Если мы забудем наши чувства, с самого начала, окажемся друг перед другом как Адам и Ева, она сразу сможет обидеться на меня за то, что я делал. Мои измены можно задокументировать. А ее – нет. Может быть, поэтому я считаю ее хитрой. Я стал изменять ей с тех пор, как понял, что дела мои безнадежны. А она ничего не знает просто потому, что ей не приходит в голову задуматься. Что думает, что знает Илья, мне неведомо, как и всем остальным. Он считает ниже своего достоинства говорить о материях. Он – доморощенный философ.
У Ильи редкие волосы и резко очерченный большой рот. Почти незаметные брови и ресницы, темные глаза и обаятельная улыбка. Раньше я тоже любил его, с ним было интересно. С ним и сейчас интересно, но теперь я упорно думаю только об одном, слушая его: за что она любит его? Что будет дальше? Иногда мне кажется, что он слышит мои мысли, настолько они тяжелы, почти весомы, слышит и циничная обаятельная усмешка проскальзывает по его губам. Тогда я бываю готов ударить его, но вместо этого ввязываюсь с ним в спор, обязательно встаю на противоположные с ним позиции, и сражаюсь словами, как оружием. Иногда даже побеждаю. Я ведь совсем не дурак, просто обычно мои взгляды менее оригинальны, чем его, и я не умею мыслить парадоксами, которые у Ильи похожи скорее на пародии. Если я побеждаю, он обычно говорит: «Сдаюсь», и смотрит на меня со слабой извиняющейся усмешкой, но наглыми глазами, отчего я не чувствую торжества.
«За что любят мужчин?»
«За ум», мрачно отвечаю я. Этот вопрос мне совсем не нравится, но я не отказываюсь отвечать в надежде что-нибудь выяснить. Только, как всегда, эмоции предательски лезут наружу, мне кажется, что это заметно. И я еще больше мрачнею.
Люська качает головой. Я угадываю, а она качает головой, я понимаю, что надо не выдать себя, и тогда она сама разболтает ответ.
«За талант? Деньги? Реализованность? Мужество?»
«За силу?»
За что меня любит Марго? В порядке компенсации неудачливой жизни с Ильей, наверное. Но, наверное, так было только в начале. Теперь она любит меня просто так, и не верит, что я люблю Люську. Я говорю ей об этом, но она не верит, может быть, потому что я не стараюсь быть убедительным. Щажу ее чувства. В конце концов, в нашем четырехугольнике только ее никто не любит. Зато остальным троим на улицах никто не оборачивается вслед. Марго не привыкла проигрывать. По натуре она – победительница. Она сумела победить даже Илью. Только эта победа обернулась поражением.
«Просто так, — говорю я. – Или вопреки».
Люська смотрит с интересом. Теперь больше напоминающим сочувствие. Или даже жалость.
«Ну ладно, хватит. Я не знаю».
Я встаю и собираюсь выйти, иначе не выдержу и скажу что-нибудь такое, что не следует говорить.
«За удачливость!» — с торжеством выпаливает Люська. Видно, она долго обдумывала ответ, и ей хотелось поделиться с кем-нибудь во что бы то ни стало.
Я хмыкаю и все равно выхожу. В другую комнату, а потом и на улицу. Я не могу оставаться с ней дома. Говорю ей, что пойду в магазин.
Какая удачливость? Он все бросает на полдороге, не завершает ни одного дела. Он бездельник, в общем-то. Он может только болтать. Может быть, он и подавал какие-то надежды, но теперь ничего от этого не осталось. В чем его удачливость? Может, она имела в виду себя? Что нельзя назвать неудачливым того, кого полюбила рыжеволосая добрая фея? Недавно этот неврастеник сказал мне, что его все время мучают мысли. Что он из-за этого все время на взводе. Может быть, его удачливость в том, как он побеждает свою неврастению? Не бегает и орет, а ходит и говорит, как все нормальные люди, но это, скажем, для него настоящий подвиг… И из-за этого, скажем, у него такое напряженное лицо, что он все время сражается с собой, и, как правило, побеждает…
Я действительно иду в магазин и покупаю пиво. Сажусь в скверике на спинку заснеженной лавочки, поставив ноги на сиденье. Обычно я так не делаю, но в этот раз решаю забыть про свои безупречные манеры. Тепло, и идет снег. По улице торопятся люди, над ними уже зажглись фонари, и я сижу в темном, в светлом только от снега скверике, как в зрительном зале. Я вспоминаю, как недавно мы вчетвером возвращались из гостей, и застряли здесь, в этом скверике. Играли в снежки. Катались с горки. Мы с Ильей отошли покурить, а девчонки наши так увлеклись этим катанием, что не могли остановиться. И глядя на свою несчастную жену, и на несчастную фею Люську, которые, хохоча, скатились с горки и барахтались в туче снега, Илья сказал: «Самое лучшее время в нашей жизни». «Почему?» — спросил я подозрительно. Я все время теперь подозрителен и все время ищу подтексты. «Потому что мы не сидим в зрительном зале», ответил он, и покривился или улыбнулся, я, как обычно, не понял. А теперь, усевшись словно в зрительном зале, и отрешившись вдруг, хоть и ненадолго, от своих несчастий, вспоминая друзей, которых все равно люблю больше всего на свете, я подумал, что, может быть, он не так уж и неправ. И что когда-нибудь все это закончится, так ли, иначе ли, но, наверное, хорошо, что я не знаю теперь, как это будет. И еще я подумал, что если случится так, что мне будет совсем невыносимо, я всегда смогу снова придти в скверик, или куда-нибудь еще, и устроиться на время в зрительном зале. И мне стало совсем легко. Я швырнул бутылку мимо урны, почему-то опять забыв про хорошие манеры, отряхнул снег, и пошел домой к своей рыжей, глупой, влюбленной в другого жене.