— 1 —
Тополиный пух плавал в густом воздухе парка и падал на глиняные дорожки, собираясь там пушистыми кучками. Тёплые снежинки крутились над зелёными скамейками и ложились полупрозрачным слоем на аккуратно подстриженный газон. Когда июньскому ветерку надоело гонять эти снежинки, он улетел прочь из парка; и теперь тополиный пух сиротливо висел в воздухе, лишь иногда вальсируя под ногами редких прохожих.
Маленький кусочек хлеба упал в воду, и скучающий в центре пруда черный лебедь чуть повернул красный клюв в сторону горбатого мостика.
«Заметил, — усмехнулся Никита и отломил ещё один кусочек. — Ну, давай же, красавец… Идём завтракать».
Лебедь величаво развернулся и поплыл, оставляя на усыпанной тополиным пухом воде чистую, чуть бурлящую дорожку. Он важно перебирал лапами, всем своим видом стараясь показать, что его абсолютно не интересует размокающее в воде лакомство.
«Пижон… Кусок мяса в перьях, а ведёт себя так, словно он король», — подумал Никита. Покончив с хлебом, он достал печенье и запихнул обратно в карман высунувшийся было оттуда кончик красной ленты. Большими золотыми буквами на ней было написано: «Выпускник».
«Ну, подними голову, птица… — Никита разломил печенье на четыре части, бросил всё в воду и старательно отряхнул руки от крошек. — Посмотри хоть раз на того, кто тебя подкармливает».
Но лебедь, покончив с угощением, по-прежнему смотрел вниз и тыкал клювом воду, словно пробуя на вкус плавающие пушинки тополя. А через несколько секунд — убедившись, что ждать здесь больше нечего — спокойно поплыл обратно.
«И вправду — король… — думал Никита, рассматривая вздрагивающий хвост лебедя. — Сколько я его кормлю, а ведь за всё это время он ни разу на меня не посмотрел. Наверное, думает, что печенье само по себе падает с неба. Будто мне одолжение делает, когда его клюёт. Если уж царь зверей — лев, то черный лебедь — король птиц… А короля, как известно, свита делает. Возьмёшь меня к себе в свиту, носатый?»
Лебедь доплыл до середины пруда, покружился там секунд пять, а потом приподнялся на воде, вытянул шею и захлопал крыльями.
«Ну что ж, Ваше Величество, будем считать, что я принят», — усмехнулся Никита и пошёл к скамейке, которая стояла прямо возле мостика. Лебедь выгнул шею восьмёркой и застыл, чуть касаясь клювом воды.
«Вчера я положил в карман печенье для того, чтобы сегодня накормить лебедя, — думал Никита, наблюдая, как тополиные снежинки падают на красный клюв лебедя. — Если бы лебедя не было — не было бы и печенья. Значит — лебедь это причина, а печенье — следствие. Но, если бы я не взял печенье, то я в парк вовсе бы не пошёл. Не для чего было бы сюда идти… Значит причина — печенье, а лебедь — следствие… Понял, Ваше Величество? Ты, просто-напросто, следствие печенья».
Лебедь нисколько не обиделся на такое определение и полез клювом под крыло, прочищая перья.
«У Лобачевского из одного постулата была выведена целая наука, — подумал Никита, продолжая любоваться лебедем. — Может быть, и у меня так получится?»
Он достал из кармана блокнот (при этом ему снова пришлось поправить выскользнувший из кармана кончик ленты) и написал на чистой странице: «Постулат N 1. На ограниченном временном отрезке причина не всегда предшествует следствию».
Никита дунул, прогоняя успевшие упасть на листок пушинки, и закрыл блокнот.
«А вот если у меня всё получится… всё то, что я задумал, — думал он, рассматривая затейливое тиснение на кожаной обложке блокнота. — Значит, когда-нибудь, я смогу вернуться сюда, в этот самый день. И оставить здесь сообщение для самого себя… Ну, пусть не сообщение, а всего лишь знак — всё получилось. Вот прямо сейчас и надо придумать этот знак, чтобы потом, через много лет, вернуться сюда и его оставить. Где оставить? Да, в любом месте. Где угодно».
Никита завертел головою, оглядывая давно известный кусочек парка. Ровная, хорошо утоптанная дорожка, каменный мостик через ручеёк, пруд и чёрный лебедь.
«Знак должен быть там, куда я сейчас укажу. И тот самый, который я сейчас придумаю. Сначала следствие — потом причина. Если, конечно, у меня всё получится. Там — в будущем. А если сейчас не будет никакого знака, то значит — ничего не получилось».
Оглядевшись ещё раз, Никита остановил свой выбор на мусорной урне, стоящей возле скамейки.
«Ну, а почему бы и нет? Что может быть проще? Вернуться из будущего и выбросить в неё… ну, допустим, пачку сигарет. Как знак того, что всё получилось. Только… пусть она будет нераспечатанная. Так сказать, для чистоты эксперимента. Ведь никто же не выбросит целую пачку».
Он смотрел на урну и представил себе, что там — поверх всякого мусора, в крапинках тополиного пуха — лежит целая пачка сигарет. Знак, который он отправит для самого себя из будущего. И сейчас надо просто встать и проверить.
«Ерунда. Ничего не получится… Ну, а если?»
Никита вытянул шею и попытался рассмотреть, что же лежит в урне. А потом поднялся со скамейки, засунул руки в карманы, сделал шаг по дорожке…
И в этот момент громко запищал телефон, сигнализируя о полученном сообщении.
«Так… ну, и кто же тут у нас? Вика», — Никита сразу же позабыл и про урну, и про пачку сигарет, и про только что возведённого на престол черного лебедя.
«Привет.хорошо.выглядишь», — прочитал он, удивлённо хмыкнул и закрутил головою. За оградой парка он увидел девушка, которая, улыбнувшись, замахала рукою.
Никита спрятал телефон в карман и протянул руку, указывая в сторону ворот парка. Вика послушно закивала головой и развернулась на каблучках.
Про урну Никита вспомнил, когда уже отошёл от пруда шагов на двадцать.
«Чёрт…», — он остановился и развернулся всем корпусом, чтобы взглянуть на каменный кубик возле скамейки. — «Так лежит там пачка или нет?.. Бог с нею. Еще один знак себе придумаю. Время есть. Успеется».
Они подошли к входу в парк одновременно. Вика со стороны улицы, где блестящим потоком неслись машины, а Никита — от пруда и тополиных пушинок на клюве черного лебедя.
— Привет. А я тебя помню, — сказал Никита, когда они с Викой остановились в полушаге друг от друга.
— Во как! — картинно возмутилась Вика, приподняв узкие бровки. — А я-то уже думала, что забыл.
— Это у Гарри Гаррисона было. Когда он про темпоральную войну писал… Ну, это — когда в прошлое отправляешься, чтобы предков своих врагов убить, — взялся объяснять Никита, заметив недоумённый взгляд подруги. — Так вот там какой-то техник, когда закрывал дверь машины времени, кричал главному герою: «Помни меня. Пока ты меня помнишь — я живу».
— И что? — улыбнулась Вика.
— Так вот… Я тебя помню. Пока я тебя помню — ты живёшь.
— Помни, — разрешила Вика и ухватила Никиту за локоть. — Хорошо помни. А теперь пошли. А то ведь — опоздаем.
Они быстрым шагом шли по тротуару, а за забором парка в пруду спокойно плавал черный лебедь. Никита, не снимая со своего локтя ладошку Вики, вдруг сделал полшага к ограде парка и заглянул в урну, точную копию той, которая стояла возле скамейки в парке.
— Ты чего это? — удивилась Вика, на полуслове прервав свой рассказ о том, как все одноклассницы посходили с ума, подготавливаясь к сегодняшнему выпускному балу.
— Да так… Надо было одну теорию проверить.
— В урне? — Вика изумлённо посмотрела сначала на Никиту, а потом оглянулась на каменный кубик.
— В урне, — и Никита усмехнулся, глядя на растерянность подруги.
— Ну, и как? Проверил?
— Пошли. А то ведь — точно опоздаем.
Его Величество Чёрный Лебедь равнодушно смотрел, как за чугунной оградой парка торопливо шагает большой человек из его маленькой свиты.
* * *
Впервые после стольких пасмурных дней солнце наконец-то появилось на высоком весеннем небе. Тонкие кружева облаков перекрасились в розовый цвет, сидящие на ветках рябины воробьи начали утреннюю перекличку, а дремавший на широком подоконнике кот Лизун блаженно замурлыкал. Иногда он открывал прищуренные глаза чтобы, не поворачивая головы посмотреть на Никиту. А тот сидел на диване, положив ноги на круглый подлокотник кресла и, запрокинув голову, глядел в потолок, прижимая к уху черную трубку телефона.
— Алло, Вика?.. Привет… Вик, я всё понял. Там три гайки должно быть. Понимаешь — три!
— Какие гайки, Никит?
— Помнишь, я тебе про свою теорию рассказывал? Так вот, там одновременно три гайки должно будет получиться. Одна — та, которую я в магазине купил, вторая — я из будущего уже получил, а третья в этот момент в машине обратно путешествует.
— У тебя машина времени будет гайки делать?
— Нет, Вик, просто там…
— Никит, отстань со своими гайками, а? Спать охота. Я же в четыре утра домой пришла. Мы же ещё гулять пошли, когда ты ушёл.
— Ну, а сейчас-то уже девять. Хватит спать — всю жизнь проспишь.
— Тебе хорошо говорить! Ты в своём институте на парте выспишься, а мне ведь на работу идти, — зазвучали в голосе Вики стальные нотки.
— Какая парта? Я же на свободном посещении… Стой, на какую работу?
— Никит, ты чем слушаешь, когда я с тобой разговариваю? — обиженно продолжила Вика. — Отец меня к себе на работу берёт. Клиентам по телефону улыбаться и кофе заваривать.
— Вика, заваривают чай, а кофе делают. Я вот всё удивляюсь, как это тебе удалось целых три года на филологическом продержаться, а? С твоим кофе?
— А чего там было уметь-то? Папа деньги платил, а я на экзамены ходила.
— Стало быть, какое у тебя сейчас образование? Недоплаченное высшее?
— Неоконченное! — раздался в трубке возмущённый голос, и Никита живо представил, как Вика обиженно надула губки, а потом… улыбнулась. У неё это очень мило получалось, и Никита однажды подумал, что он иногда нарочно говорит невинные колкости подруге, только для того, чтобы вызвать эту улыбку.
— А ты что сегодня делаешь, труженица? Опять пойдёте до четырёх утра по улицам бродить?
— Не-е-е, — перебила Вика, — я теперь у родителей на коротком поводке. Мама сегодня ночью валидол пила, когда мой сотовый разрядился. Мне теперь недельку дома перетерпеть надо, пока тут всё не уляжется.
— Ну, а вечерком?… В кино? А потом по парку прогуляться?.. Ненадолго, часиков до десяти? Без всякого валидола… Я тебя прямо с работы и встречу. У твоего отца офис там же?
Вика молчала. Никита был абсолютно уверен в её согласии и усмехнулся, снова представив её улыбку.
— А что там показывают? — наконец-то заговорила Вика.
— А какая нам разница? — ни секунды не задумываясь, ответил Никита.
— И то верно… Ладно, Никит, давай в полседьмого возле моей работы. А сейчас — спать. Спать, спать, спать.
— Ладно. Ну… — и Никита уже собрался сказать «до вечера», но Вика перебила его:
— Никит, скажи… — Вика снова замолчала, и на этот раз Никита не смог представить себе выражение её лица.
— Чего сказать?
— Что ты меня помнишь. Ты мне так давно не говорил… Ну?
— Я тебя помню, — послушно произнес Никита и через секунду услышал в трубке короткие гудки.
«Значит так… — думал Никита, нажимая кнопки сотового телефона, устанавливая будильник на пять вечера. — Сейчас выспаться, а в шесть — к офису… За полчаса успею добежать, тут недалеко… И, кажется, уже пора завязывать с этими посиделками в Интернете. День с ночью перепутались. Хорошо, что в институте свободное посещение, а то ведь, наверное, выгнали бы… Но, ведь ночью-то в Инете дешевле лазить…»
Ухватив сразу четыре угла покрывала, Никита собрал в большой узел книги, лежащие на диване, и аккуратно перенес этот комок знаний на кресло. Положил телефон на пол возле ножки дивана, пододвинул две круглые диванные подушки, улёгся и накрылся простынею. Лизун неодобрительно покосился на хозяина и перестал мурлыкать.
«В кинотеатр позвонить забыл, — думал Никита, чувствуя, как тело, измученное почти двухсуточным бодрствованием, стало приятно проваливаться в блаженное забытьё полудрёмы. — Надо было узнать какой фильм сейчас идёт… Ладно, как встану — позвоню… А забуду — так ничего страшного… Тогда…»
И Никита вздрогнул, когда что-то мягкое и тёплое коснулось его щеки. Лизун сидел на кровати возле его головы, и укоризненно смотрел на хозяина.
— Лизун, — раздражённо проговорил Никита и перевернулся на другой бок. — Спать… Всем спать…
Кот спрыгнул с дивана и уселся на зелёном паласе, внимательно наблюдая, как Никита пытается заснуть. Когда Лизун убедился, что хозяин вставать не собирается, он напомнил о себе ещё раз, протянув лапу и зацепив когтём край простыни.
— Ну, чего тебе? — не открывая глаз, недовольно пробурчал Никита, и Лизун мяукнул, задёргав лапой с зацепившейся за коготь простыней.
— Понял… жрать хочешь… сейчас…
Лизун мяукнул ещё раз, прыгнул на диван и уткнулся своим носом в щеку хозяина.
— Всё… встаю, уже встаю. — Никита поднялся, завернулся в простыню и побрёл на кухню, чуть не наступив при этом на Лизуна.
Кот тянул своё «Мя-я-я-я» с упорством оперного тенора, и водил головою из стороны в сторону, пытаясь разглядеть, что разыскивает в навесном шкафчике Никита. И всё это Лизуну удавалось делать с таким видом, как будто он здесь абсолютно ни при чём, просто Никите самому захотелось накормить своё сокровище.
— Держи, животное… — Никита насыпал разноцветные кусочки в миску и уселся на табуретку, наблюдая как кот — то ли урча, то ли чавкая, — пожирает свой завтрак.
«Вот ведь… скотинка божья, а как живёт?.. Лучше меня, — разбуженному столь бесцеремонным способом Никите уже расхотелось спать. — Ни забот, ни хлопот… Накормили — доволен, а не накормили — так он про себя сам напомнит».
И Никита усмехнулся, глядя как отражаются в стеклянной дверце стоящего на полу сломанного духового шкафа спина и хвост Лизуна. Как будто сейчас на кухне два кота хрустят своим кормом. Один — возле холодильника, а другой — за толстым стеклом духовки.
«Лизун, да у тебя конкурент появился… Или ты просто един в двух лицах?..» — Никита поднялся с табуретки и, чуть отодвинув ногою кота, поднял с пола и поставил на кухонный стол духовку. Лизун как ни в чём не бывало продолжал есть и, судя по всему, совсем не обиделся на подобное обращение.
Пододвинув табуретку, Никита уселся за стол и положил голову на ладони.
«А вот если бы там… за этим стеклом… время бы пошло в обратную сторону. Не ускоряясь и не замедляясь, а просто — в другую сторону. Словно кто-то клеммы времени местами поменял. И я бы отправил в прошлое… гайку?.. Как бы это всё выглядело? Сначала я получаю гайку — назовём её номер первый, — а потом?.. Потом, номер первый у меня в руках, а ещё одна гайка — там, внутри машины. Та, что сейчас назад путешествует. Гайка номер два. И я могу её видеть сквозь стеклянную дверцу… А потом я иду в магазин и покупаю там эту самую гайку. Третью и единственную… Нет, это не она станет единственной. Номер один — единственный, а номера два и три в прошлое отправятся. Получается… получается, словно петля Нестерова на временной оси… Надо обдумать… обдумать всё и записать. Что-то здесь не так…»
Никита мирно спал, сидя на табуретке и прислонившись головою к скользкому боку холодильника. Десяток скомканных листков бумаги лежали внутри духового шкафа. Никита, развивая свою догадку про временную петлю, использовал его вместо урны.
В пять часов вечера в зале зазвонил будильник, трудолюбиво наигрывая полонез Огинского. Сидящий на подоконнике Лизун лениво приоткрыл глаза, а через секунду продолжал смотреть свои кошачьи сны. А Никите снилось, что они с Викой сидят в кинозале и держат друг друга за руки. А на экране шёл фильм о том, как они танцуют полонез. Вика была восхитительна. И в зале, и на экране.
* * *
Ёлка стояла в углу комнаты и её пожелтевшие иголки падали на зелёный палас, вычерчивая там причудливый рисунок. Лежащий под ёлкою ватный Дед Мороз нарисованными голубыми глазами скорбно смотрел, как пушистая красавица медленно превращается в жалкую развалину. Елка постарела и, наверное, уже смирилась с тем, что ей предстоит умереть сегодня вечером. Или это уже случилось вчера утром?
Рядом с Дедом Морозом лежали четыре обувных коробки с ёлочными игрушками. Никита так и не раскрыл их в этот Новый Год. Две недели назад — на католическое рождество — он позвонил Вике…
— Привет! Слушай, а ты случайно не католичка?
— Случайно нет… но поздравить можешь.
— С Рождеством!
— Спасибо, Никит.
— Вика, а я ёлку купил. Она настоящая, большая, красивая и зелёная. И от неё ёлкою пахнет. Представляешь?
— Представляю, — усмехнулась Вика. — Было бы очень странно, если бы она пахла чем-то другим.
— Ты придёшь сегодня? Украсим ёлку, прорепетируем Рождество… Вика?.. Алло, ты где?
— Никит, я улетаю… У отца в Таиланде дела с партнёром. Он нас пригласил… Я тебе говорить боялась, думала, что всё ещё может перемениться… Самолёт завтра утром… Никит, не обижайся, это всего на три недели. Для отца так важен этот контракт. В конце концов, ведь я же у него работаю… Ты понимаешь?
— Понимаю, — Никита старательно заставил свой голос звучать спокойно, почти равнодушно.
— А ты пока свою машинку домучаешь, да? Ты же говорил, она почти готова…
— Почти… Вот только не работает, почему-то.
— Заработает. Обязательно заработает. Я знаю… Ладно, Никит, пока, я тебе позвоню оттуда… Тридцать первого, в полночь. Хорошо?
Лизун в очередной раз критически осмотрел ёлку и прыгнул на подоконник, заняв там свою обычную позицию стороннего наблюдателя.
Закрутив последний шуруп, Никита отложил в сторону отвёртку. Он в очередной раз проверил все схемы. Если сейчас нажать на большую синюю кнопку, то, судя по расчетам, время внутри прибора побежит в обратную сторону. Ни быстрее, ни медленнее, а просто — в обратную сторону. И тогда можно будет достать оттуда тот предмет, который Никита положит сюда потом, допустим, завтра. Было уже решено, что же он пошлёт назад в первую очередь. Теннисный шарик, заботливо накрытый стеклянным стаканом, лежал на столе, ожидая своего часа. Простой шарик — доказательство того, что всё работает.
«Почему все писатели начинают свои романы о машине времени с момента её создания? Сначала надо описать, как приходит посылка из будущего, а потом уже момент её отправки. Так было бы правильнее. Ну, начнём… в очередной раз».
Никита нажал кнопку, и лампочка под потолком чуть моргнула, отмечая резкий перепад напряжения. Лизун повернул голову от окна и взглянул на хозяина. Если у кота и были какие-то соображения по поводу происходящего, то он их никак не выразил.
«Ну? И где?» — думал Никита, слушая ровное гудение вентиляторов. Они, конечно, не могли оказать на время никакого воздействия, но зато хорошо охлаждали набитый электроникой ящик.
Выждав секунд тридцать, Никита вздохнул и выключил машину.
«Что-то здесь не работает… Хорошо, если только в схеме, а не в гипотезе… Неверную схему можно исправить, а вот с ошибочной гипотезой можно только расстаться».
В тысячный раз прокрутив в голове схему и не найдя в ней ошибки, Никита пожал плечами и снова надавил на кнопку. И вздрогнул, услышав, как пискнул стоящий в другом углу комнаты компьютер, принимая сообщение.
«Вот ведь… как совпало-то, а? — подумал он, поднимаясь со стула. — Ну, и кто же это меня нашёл?»
«PRIVET!!!!!!!» — прочитал он на экране и улыбнулся. В Таиланде, конечно, и компьютеры были, и Интернет, но там очень трудно найти клавиатуру с русскими буквами. Сбросив с кресла стопку журналов, Никита ногою пододвинул его к столу и уселся за компьютер.
Они проболтали минут сорок. Разговор такой продолжительности по телефону влетел бы в копеечку, и они с Викой пользовались услугами Интернета. Вика писала про море, холодное после шторма, про яркие краски чужой страны и про отца, который умудрился подхватить насморк. Никита медленно разбирал слова, написанные латинскими буквами, и ещё медленнее писал ответы. Собственно, рассказывать-то ему было особо нечего. Новый год в одиночестве, неубранная квартира, неукрашенная ёлка и коробка с электроникой, которая должна было работать, но… не работала. Ну, не напишешь же обо всём этом…
Первое, что увидел Никита, когда вернулся от компьютера, был теннисный шарик в приёмнике машины. Чёрным маркером на белой круглой поверхности было написано:
«Не выключай машину!»
Мелкие буковки обвивали шарик по кругу, и Никита долго крутил его в руках, читая надпись. А когда он посмотрел на машину, то увидел внутри неё ещё один шарик с надписью.
«Всё правильно… Минуту назад я взял в руки этот шарик… тот самый, который сейчас внутри машины путешествует обратно… путешествует с того самого момента, как я положу его в машину… и он же лежит сейчас под стаканом. Только пока на нём нет надписи».
Вентиляторы чуть слышно гудели, жёлтые иголки падали на палас, Лизун смотрел на синиц, прыгающих по голым веткам рябины. А Никита крутил в руках теннисный шарик.
«Странно. Ничего… Ни радости, ни… других чувств… И даже шампанского в доме нет. Собирался тридцать первого купить и… заработался. Хотя, с кем пить-то за успех? С Лизуном что ли?.. А почему не выключать машину?»
Никита ещё раз прочитал надпись на шарике.
«Ну, конечно… В будущее на ней не отправишься. Время нельзя ускорить, его можно только запустить обратно, причём с той же скоростью. Так что в прошлое можно отправить что-то, но только до того момента, как машина запущена. Это всё равно как если бы мужик пришёл на вокзал и попросил билет да села Кукуева. Ему говорят: туда поезд не ходит, а он уверяет, что если железная дорога предназначена для перевозки пассажиров… Ну, не проложили рельсов в прошлое дальше, чем до этого дня. Ведь всё только что заработало… А я то думал тогда в парке… про урну. Надеялся… Надо бы дату запомнить, потому что дальше неё ничего отправить нельзя. Что у нас сегодня? Тринадцатое января… Блин, сегодня же старый новый год!»
Никита вытащил теннисный шарик из-под стакана и, чуть прикусив губу, старательно вывел на нём: «Не выключай машину!»
«Так, — думал он, отправляя шарик в машину. — Надо бежать. Креветки, пиво, сыр и какой-нибудь свежей рыбы… Рыбу — Лизуну, а всё остальное — мне. Отпразднуем… Если Лизун не станет рыбу есть, то пусть своим кормом давится… И конфет к чаю не забыть… Всё, побежал».
— Лизун, пока я не вернусь, ты за старшего остаёшься! К машине не суйся, понял?!
* * *
«Интересно, когда у кошек охотничьи инстинкты просыпаются? — думал Никита, наблюдая, как котёнок сжался в комочек и круглыми глазками уставился на клетку с хомяком, стоящую на подоконнике. — Если сейчас хомяка на пол выпустить, то что будет? Кто кого съест? Они же примерно в одной весовой категории… Надо бы котёнку имя придумать… Опять Лизуном назвать? Не-е-е-е, Лизун был единственный и неповторимый. Каким-нибудь Мурзиком или Пушком?.. банально. Ладно, малыш, поживи пока без имени. Я потом что-нибудь для тебя придумаю… Малыш? А может так и назвать?.. Ага, а он потом вырастет как Лизун, на двенадцать килограммов и по-прежнему будет Малышом?»
Котёнок неуверенно мяукнул и приподнялся, уперев передние лапки в стенку и жадно ловя новые запахи своим маленьким носиком. А потом снова уселся на паласе, разглядывая, как ворочается за проволочной решёткой хомяк.
«Вот только, почему я ничего не получаю», — Никита взглянул на дверь в соседнюю комнату. Там, на специально построенных стеллажах негромко гудела работающая машина времени. Никита ждал очень важную посылку из будущего. Он собирался проверить, что может сделать обратный поток времени с живым организмом. С хомяком…
Поднявшись из кресла, Никита подошёл к окну, поднял на руки мяукнувшего котёнка и посмотрел на клетку с хомяком.
Капли дождя барабанили по жестяному карнизу, рисовали мокрые дорожки на оконном стекле и падали на жёлто-красные листья рябины. Небеса учтиво напоминали людям о том, что лето уже закончилось и теперь пришло время доставать из шкафов осенние плащи и снимать с антресолей набитые весенними газетами сапоги.
«Интересно, а когда я в последний раз окна мыл? — думал Никита, глядя на дождевые разводы на стекле. Котёнок на его руках замурлыкал и, кажется, забыл про хомяка. — Пока мама жива была, она раз в месяц мыла… А теперь я ведь про них раз в год вспоминаю. Нет, два раза. Весной и осенью… Интересно, а есть в Интернете сайт, чтобы тебе окна вымыли? Оказали помощь, так сказать, одинокому миллионеру».
Одинокому… Вика позвонила неделю назад…
— Алло, Никит? Ты чего в эти выходные делаешь?.. А я замуж выхожу, придёшь?.. Нет, ты его не знаешь… Полгода уже встречаемся… Да нормально всё, Никит, ты прямо как мой папа… Я тебе говорю, всё хорошо!.. Приходи обязательно, я тебе приглашение пришлю… Классные такие открыточки нашли, не поверишь… Ладно, Никит, пока, приходи обязательно. Там только свои будут…
Никита подтолкнул поближе к окну кресло на колёсиках и уселся в нём, далеко вытянув ноги. Он положил котёнка себе на колени, и тот осторожно пошёл по его ногам вниз.
«В Интернете сейчас всё можно найти… — думал Никита, глядя, как дрожат маленькие лапки котёнка. — Даже за Лизуном приехали… И этого малыша я тоже через Сеть заказал… Малыш. Наверное, придётся тебя именно так и назвать… Будешь Малышом, а?»
Никита чуть качнулся в кресле, котёнок жалобно запищал и выпустил свои крохотные коготки, пытаясь сохранить равновесие.
«Ах, ты так?.. А ну, брысь!» — и котёнок был аккуратно отправлен обратно на палас. Никита поднялся из кресла и, прихватив с собою клетку с хомяком, отправился в соседнюю комнату.
«Почему… Ну, почему я ничего не получаю? — думал Никита, в очередной раз проверяя приёмные коробки машины. — Хомяк живёт тут вторую неделю. Я уже давным-давно должен был получить из будущего либо его самого, либо… либо его труп. Третьего не дано… Если только я совсем не отправлял хомяка в прошлое… Но ведь я же его именно для этого и купил… Тогда почему же не отправил?»
Хомяк спокойно жевал, нюхал воздух и цеплялся розовыми лапками за проволочные прутья клетки. Какие-то крошки посыпались из клетки на поцарапанную полировку стола и Никита, брезгливо поморщившись, подложил под клетку чистый лист бумаги. Именно на этой бумаге он неделю назад уже почти собрался написать письмо самому себе. Он собирался написать про свадьбу Вики и отправить письмо в прошлое, но… так ничего и не написал.
«Как всё просто в рассказах… Метнулся назад, врага убил, бабочку раздавил, Вселенную спас и порядок. Все довольны, все счастливы… А тут и убивать-то никого не надо. Надо себе, любимому, подсказать… Чтобы внимания на неё побольше обращал, чтобы не только о своей работе думал, чтобы… чтобы… чтобы… Много чего написать можно было».
Зазвонил телефон и Никита, оставив в покое клетку поднял трубку.
— Алло?.. Да, я… Нет-нет, ещё не продавайте, — сказал он, посмотрев на листки бумаги, которые были наколоты на вбитый возле окна гвоздик. — Их цена ещё немного поднимется… А я вам говорю — поднимется… Мне всё равно, что там остальные делают… Придержите до завтра… Всё, пока.
«Крутой стал, да? — саркастично подумал Никита, бросив трубку на рычаг. — Всё сделать можешь, всё предсказать… Нетрудно на бирже по мелочам играть, особенно, когда будущее знаешь… А вот Вику удержать не смог… Не смог, батенька, не смог… Ну что, Никита Викторович, и почему же ты это письмо в прошлое-то не отправил, а?!»
Никита снова раздражённо взглянул на чистый лист бумаги, лежащий под клеткой, и… всё понял.
«Я никогда не отправлю это письмо. И не из-за всяческих там парадоксов, а просто… просто голос у Вики был счастливым… Не надо ничего менять. Каким бы я сильным не стал, а вот Бога мне всё равно никогда не переплюнуть. Ладно, — Никита взглянул на маленький квадратный будильник на подоконнике, — пора собираться».
Он побрился, затянул на белоснежном воротнике рубашки галстук-бабочку, и, отогнав ногою котёнка, упаковал в целлофановый пакет чёрные лакированные туфли. А потом Никита ещё раз вернулся в ту комнату, чтобы взглянуть на белый лист бумаги и стоящую на нём клетку.
«Значит, я и тебя не отправлю, — подумал Никита, глядя, как хомяк меланхолично жуёт у себя в клетке. — Если ничего не получил — значит не отправлю. А почему?.. Неужто пожалел?.. Наверное, текущее в обратную сторону время всё-таки убивает живые организмы… Что поделать, ну не будет у нас временных туристов… Ладно, приду со свадьбы — всё обдумаю… А ты, хомяк, пока меня не будет, за Малышом присмотри, понял? И радуйся, что жив остался… Надо бы и тебе имя придумать».
* * *
«Интересно, а сколько лет живут лебеди? Не знаю… Где тот король птиц, который тогда на этом пруду царствовал? Сдох, наверное, давным-давно…»
Высокие тополя, выстроившиеся вокруг пруда, были обмазаны инеем, словно бабушкины блины сметаной. Белые ветки склонялись под колючей тяжестью и изредка сбрасывали с себя маленькие кусочки налипшего снега. Первая оттепель ещё незаконченной зимы заворожила парк белым безмолвием.
«Ведь надо, наверное, что-то делать, — думал Никита, сидя на той самой скамейке, возле горбатого мостика. — Или уже не надо?»
Он заметил Вику, когда она, толкая перед собою коляску, почти поравнялась с этой скамейкой. Он смотрел на неё и думал, что обознался. Слишком уж не похожа была эта спокойная, уверенная в себе женщина на ту девчонку, с которой они когда-то кормили на этом пруду черного лебедя. Вика прошла мимо, не взглянув на Никиту, и он замер, размышляя окликнуть её или нет…
— Вика!.. Коршунова!!
Они стояли возле входа в парк, а между ними стояла, чуть покачивалась под рукой Вики, зелёная коляска.
— Здравствуй, Никита… Как дела?
— Спасибо, хорошо, — улыбнулся Никита и подумал: «Плохо у меня дела, Вика. Ой, как плохо! Только я не признаюсь в этом никому. Даже тебе…» — А ты как? Жива, здорова? Растёт наследник?
— И жива, и здорова, и растёт, — Вика ещё раз качнула коляску, и мокрый снег чуть слышно скрипнул под колёсами. — Только я, Никита, теперь уже не Коршунова, а снова — Колмыкова…
— Во как? — удивился Никита. — И давно?
— Давно. Месяц назад суд был. Там мы вот его, — кивнула она на коляску, — делили.
— Поделили?
— Как видишь…
Они медленно шли вдоль чугунного забора парка. Никита толкал по мокрому снегу коляску, а Вика шагала, равнодушно наступая на маленькие хлопья инея, упавшие с веток на дорогу.
— Ну-у, что сказать? — тянула Вика, — он же личность творческая… ему по горшкам, да кастрюлям не с руки… и вот… Ой, Никит, я ж забыла совсем, извини… — и Вика ухватила Никиту под локоть. — С наступающим тебя!
— И тебя тоже, — усмехнулся Никита.
— А меня-то почему? — искренне удивилась Вика. — Двадцать третье февраля же…
— Ну, а ты разве Отечество не защищаешь?
— Защищаю, — и улыбка Вики стала похожа на ту улыбку из прошлого, которая так нравилась Никите. — Мишку защищаю. Теперь он для меня Отечество. — И она взялась рукою за коляску, останавливая её. — Ладно, Никит, я побегу… застудить его боюсь. Ты мне позвони, а?
— Конечно позвоню, — Никита убрал руки с коляски и подумал: «Не позвоню… Извини, Вика, но не позвоню… Мне жить всего девять дней осталось…»
Вика с коляской уходила всё дальше, а Никита стоял посередине улицы и смотрел им вслед.
«А может быть, это всё-таки не со мною случится, а с машиной?.. Может быть, одновременно сгорят все четыре бесперебойника… может быть, террористы дом взорвут… или метеорит в него попадёт?»
Он давно вычислил эту дату. Самое последнее сообщение он отправит в прошлое через девять дней. И не будет ни одной посылки после этой даты. Здесь есть над чем задуматься.
«Двадцать восемь лет… так мало. Возраст Остапа Бендера. А мы, кстати, чем-то похожи. Вот уж действительно — два великих комбинатора. А вот до возраста Христа мне, увы, не дожить… Выключать машину я не собираюсь, а из будущего — дальше чем от третьего марта — ни одного сообщения… Значит, это всё-таки не с машиной случится, а со мной».
Снег хрустел под ногами, когда Никита шёл обратно к скамейке в парке. На том месте, где недавно сидел Никита, уже белели маленькие кусочки инея.
«Но, от чего? Я не болею, в петлю лезть не собираюсь… А посылки передавать перестану… Может всё-таки с машиной, а не со мною?.. Вот уж, действительно, нельзя людям срок свой знать… они ни за что не поверят».
Никита постоял возле скамейки, но так и не сел на неё. Он ещё раз посмотрел на тополя и на укрытый льдом пруд, поплотнее затянул на шее длинный шарф и пошёл к выходу из парка.
«Надо бы куда-нибудь Малыша с хомяком пристроить… Третье марта… Хороший день, не хуже любого другого. В такой день можно и умереть».
— 2 —
Два человека в штатском сидели за столом. Именно так — в штатском. Одного взгляда было достаточно, чтобы угадать в этих фигурах офицерскую выправку, а в манере держаться — спокойную уверенность. Одному, было лет под сорок, а другой был лет на пятнадцать постарше. У молодого внешний вид тянул на капитана, а вот у тот, который сидел в большом потертом кресле, больше походил на полковника.
Они сидели молча. Капитан, положив локти на стол, крутил в руках сотовый телефон, а полковник, вытянув под столом ноги, чуть покачивался в крутящемся кресле из стороны в сторону. Оба молча ждали чего-то и изредка посматривали на круглые часы с большими зелёными цифрами. На часах было «17:59».
Когда часы пискнули, отмечая шесть часов вечера, оба офицера улыбнулись.
— Ну-у-у, — протянул капитан.
— Начинаем, — тут же отозвался полковник. — Может, всё-таки туда пойдем? — кивнул он головою куда-то в сторону. — Там хоть диван есть, да и столик поудобнее…
— Давай здесь, — отказался капитан. — Только это… может быть, нам уже рокироваться? — и он нерешительно закрутил пальцем в воздухе.
— Рано, — возразил полковник, раскладывая на столе листы бумаги напечатанным текстом вниз. — Приказ только в девять утра зачитают. Так что, батенька мой, это место ещё на пятнадцать часов моею задницей занято, — на импровизированной скатерти появилась пузатенькая бутылка коньяка. — Ладно… вижу, как тебе не терпится. Поднимайся, — кивнул полковник.
Они встали и, обойдя стол каждый со своей стороны, поменялись местами. Капитан уселся в кресло, довольно улыбнулся и погладил подлокотники кресла, а потом чуть поправил листки бумаги на столе.
— Ну и как? — усмехнулся полковник. — Не боишься?
Капитан чуть скривил губы и отрицательно покачал головой.
— Зря, — продолжил полковник. — Теперь начальник охраны ты. И бояться должен всегда… Только никому в этом не признавайся.
— Так я же так и делаю… — пожал плечами капитан.
На столе появился стандартный набор для корпоративной вечеринки на два лица: хлеб, колбаса, сыр, фрукты, лимон. Исключением из общего правила были две маленьких баночки: морская капуста для капитана, и оливки для полковника. Оба офицера давным-давно изучили вкусы друг друга.
— Ну, давай… пенсионер, — усмехнулся капитан, ногтями разрывая целлофановый мешочек с крупными яблоками. — Самый первый пенсионер в этом городе.
Тополиный пух кружился в воздухе и залетал внутрь сторожевой будки. Там он падал на протёртые пятна когда-то давным-давно не крашенного пола.
«Ратников?.. Не похоже. Очень близко, но не похоже… Я вспомню. Мне обязательно надо вспомнить».
— Завтра, — полковник махнул перочинным ножиком в воздухе, и продолжил резать колбасу. Тонкие жирные ломтики падали друг на друга. — Завтра зачитают приказ — и гори оно всё огнём. И город, и объект, и три линии охраны. Уеду отсюда… пятнадцать лет тут сижу. Теперь ты тут мучайся. Чемодан, кстати, собрал?
— Какой чемодан? — удивлённо посмотрел на полковника капитан. — Я же тут остаюсь…
— Тебе же ещё вчера сказано было, — аккуратно раскладывая колбасу на свернутом вчетверо листке бумаги, напомнил полковник. — Как приказ зачитают, так тебя сразу же к куратору и вызовут. На инструктаж.
— А по телефону или там по факсу у нас никак не получится проинструктироваться? Не охота для этого в область мотаться.
— Надо. В это кресло так просто не садятся. То, о чём ты там услышишь, — полковник аккуратно смахнул в бумажный кулёк хлебные крошки и шкурки от колбасы, — по телефону не говорят.
«Ратин?»
— Да просто всё!! Проще простого! Это я тебе говорю, — махнул рукою полковник, и резинки расстёгнутого галстука, прицепленного к рубашке черной заколкой, качнулись у него на животе. — Берём кусок земли гектаров в двадцать. Выбираем так, чтобы от города совсем недалеко было, но всё же — чуть в сторонке. Сколько отсюда до станции, знаешь? Восемь километров! Ежели что случится, так туда и пешком можно дошлёпать… А вокруг — только лес и болота. Лишних глаз нет… Давай! — поднимая очередную рюмку, кивнул полковник.
Капитан сделал маленький глоток и снова зажал рюмку обеими руками, согревая коньяк.
— А вот когда мы это место выбрали, — продолжил полковник, делая себе трёхэтажный бутерброд из колбасы, сыра и паштета, — так сразу сюда строителей военных привезли… и чтобы у них главный был не старше лейтенанта. Им же всё равно, зачем они котлован копают: бункер сверхсекретный строят или пруд для пескарей сооружают. А вот уж потом — когда восемь этажей в земле выкопали, да сверху всё заровняли — вот тогда-то наверху город и построили.
«Ратушев?.. А, может быть, вообще не на «Рат»? Может быть, — на «Пат» начинается? Или на «Кат»? Я вспомню…»
— Ну, а учёные чего? — чуть покачивался в кресле капитан, глядя, как полковник пытается разрезать пузатый помидор и при этом не разорвать лежащую на столе бумагу. — Они что, полные идиоты? Ни один не заметил, что вы под видом науки полную туфту даёте?
Полковник усмехнулся, аккуратно разложил дольки помидора и затряс над ними солонкой.
— Мы учёных-то сюда каких подобрали, знаешь? Их личные дела смотрел? — и полковник хрустнул пробкой, открывая вторую бутылку. — Звезд первой величины сразу в сторону. Они так кичатся своим авторитетом, что ни на одной бумажке свою подпись не подставят, пока сами во всё не залезут. Сюда ведь только тех и пустили, кто лет десять назад блеснул, а потом про них никто толком и не слышал. Всех сюда по-разному заманивали. Кого — окладом, кого — званием, а кого — квартирой. Ведь под каждого человека можно ключик подобрать, если, конечно, эти вопросы на президентском уровне решать.
— Да какая разница, первые они звёзды или не первые? Они что, за пятнадцать лет ни о чём не догадались?
Полковник глубоко вздохнул, словно ему сейчас приходилось объяснять капитану простые вещи.
— Там внутри температура какая? И радиации столько, что волосы из головы не выпадают, они оттуда выстреливаются. Вот и сидят эти учёные перед компьютерами, наблюдая, что у них в отсеке творится. А компьютер-то — штука хитрая. Ты программку маленькую туда заложил, и тебе на экране показывают уже не то, на что камеры в отсеках смотрят, а то — что куратор захотел показать. Кабельное телевидение из самой области, представляешь?
«Ратанов?»
— Ну, а как это всё открылось? — капитан скомкал бумагу «скатерти», стараясь, чтобы хлебные крошки не просыпались на стол.
— Чай будешь? — полковник дождался кивка капитана и продолжил. — Так ведь, оно же всё для того и затевалось, чтобы открылось. У нас же народ как устроен? Ты бумажку секретную в парке на скамейке положи, так ведь её же никто и не возьмёт. Потому как все знают, что не может такая бумажка просто так валяться. А вот если от простой конфеты фантик в сейф спрятать и охрану рядом поставить усиленную… так ведь люди лбы себе порасшибают, только бы до этого фантика добраться.
— Чёрт его знает, куда тот сейф пропал… — продолжил говорить полковник, макая пакетик чая в большую фиолетовую кружку. — Я сам ничего не понял… Вагон опечатанный пришёл, пломба цела… Из области сюда восемь ящиков выехало, а приехало только семь… В том вагоне даже окон не было… Вот тут-то всё и завертелось. Ну, ты помнить должен, ты тогда уже здесь был. Крупными буквами, во всех газетах: машина времени в лапах русского медведя… Они совет безопасности собирают, а мы молчим; они эмбарго вводят — мы молчим. А вот уже тогда, когда авианосцы к нашим берегам стали подтягиваться, мы их бумажки-то и подписали. Представляешь, — усмехнулся полковник, выжимая ложкой разбухший пакетик, — пакт о неприменении машины времени. Мы вроде как признали, что она у нас всё-таки есть. Под давлением, заметь, признали… Вот весь мир в это и поверил.
«Ратиев?»
— А зачем? — капитан установил чайные чашки одну на другую, бросил в них грязные ложки и отставил в сторону эту пирамиду. — Зачем всё это? Целый город построили…
— Зачем, — усмехнулся полковник. — Машина времени это же тебе не просто так. Ею ведь можно и не пользоваться, ею просто владеть надо. Это же как ядерные ракеты в прошлом веке. У кого они есть — тот всем свою политику и диктует… Когда Луну на участки нарезали — кому самые жирные куски достались? Думаешь, это так получилось, потому что у нас дипломаты такие хорошие? Да ни фига подобного — просто весь мир понял, что у нас машинка времени есть. И что с нами лучше не ссориться…
— А если узнают, — робко предположил капитан.
— Как узнают-то? — захихикал полковник. — Объект законсервирован. Условия пакта соблюдаем. На каждой двери по двенадцать печатей, а надписи там на всех языках нарисованы. Наблюдатели, блин… А повторять… ты попробуй повторить того, чего в природе быть не может. Один вон попробовал… Никитка.
Полковник поднялся из-за стола и подошёл к окну, по дороге доставая из кармана дорогой портсигар. Затянувшись пару раз, он ткнул сигаретой, на что-то указывая капитану. Капитан встал рядом и, чуть поморщившись от сигаретного дыма, выглянул в окно.
— Представляешь, в тот самый день, когда весь мир к войне готовился, он в бюро патентов позвонил. Я, говорит, вроде как машину времени изобрёл… Там над ним, конечно, посмеялись, а вот станция телефонная на эти слова среагировала. Этот вопрос же тогда на уровень госбезопасности подняли. Ну и взяли его ребятки под белы рученьки… Да вот не рассчитали там с ним немного. И вкололи что-то такое… Так что он теперь не то что принцип действия рассказать, он ведь теперь фамилию свою запомнить не может. Ты ему что-то говоришь — он кивает. А через минуту уже ничего не помнит.
«Я вспомню… И запомню обязательно. Мне нельзя не запомнить…»
— Слушай, а что он там, вообще делает-то? Я ему однажды вместо пропуска календарик показал — так он пропустил меня без вопросов.
— А куда его девать? В каждом городе свой сумасшедший должен быть.
— А вылечить его можно?
— Можно. Сейчас всё можно. Вот только на это наших с тобой окладов не хватит.
— А наши оклады тут при чём?
— В том-то и дело, что ни при чём. У Никитки в банках куча счетов, а он с них ни копейки снять не может. И нет у него ни родственников, ни друзей. Все его связи тогда очень хорошо проверили… Всё шпионов искали… Я вот недавно в Инете о нём объявление вывесил. Может быть, кто-то знает или помнит. А вдруг, да найдётся у него…
— Ты глянь!.. Ты когда последний раз такси видел, а?
Полковник и капитан смотрели, как большая машина остановилась неподалёку от сторожевой будки. Как отворилась дверь и как вышла наружу молодая женщина…
— Здравствуй, Вика… А я тебя помню.
— Эй, они же сейчас уедут! Их же надо…
Тяжёлая ладонь полковника ухватила капитана за локоть.
— Стой!.. Пока ещё я начальник охраны… Пусть едут.
