Устала я грустить. Слишком долго грустила. Хочу РАДОСТНУЮ песню о дожде, чтобы напевать её, и прогонять с сердца грусть и тяжесть.
Я помню: хлещет дождь. А Он – на пороге. Вымокшая до нитки рубашка красиво облепила Его широкую грудь… А я только что стирала бельё – тоже мокрая, но от пота. И я жадно набрасываюсь на улыбающегося родного человека. И мы жадно целуемся, как будто расстались не полчаса назад, а не виделись целую вечность. Каждый из нас по-своему вымокший приятен другому своей влажной одеждой. А дождь всё хлещет и хлещет. А через час мы, свежевымытые, пьём вкусный чай с мелиссой, а в дверь вваливаются наши школьники. Они в дождевиках, которые сверкают капельками дождя. Мы отставляем не допитый чай. Идём помогать детворе освободиться от этих огромных шуршащих сыростей…
Как далеко всё это! И он далёк, мой милый.
Дальше не бывает — в сырой земле лежит. А хочется забыть, что годы унесли. А только помнить это — его счастливое лицо, дождём омытое. И думать, что вот сейчас он в дом влетит, а горьких лет не было, как нет.
А ещё помнить, что всегда в дни наших первых свиданий лил дождь. Теперь-то я скажу, что он заранее оплакивал его и нашу большую любовь. А тогда я и дождю радовалась, напевая песенку:
«Дождик, поумерь свои старанья!
В тучке задержись чуть-чуть!
Я спешу сегодня на свиданье,
Ну а ты закрыл мне путь….»
А заканчивалась песенка:
«…Сердце всё равно ты не промочишь!
Не остудишь сердце, нет!»
А теперь, когда льёт дождь, я всегда вспоминаю Его, и мне становится невыносимо грустно. Я хочу забыть, что Его нет, Он уже никогда не сможет переступить порог ни этого дома, никакого другого. Я — Сольвейг. Я могла бы ждать его годы, лишь бы знать, что он живёт на земле и когда-нибудь сможет прийти.