Мы познакомились во время отдыха в горах так же случайно, как позже разошлись. Нас невыносимо влекло друг к другу. Объяснить причину было невозможно, а стремление соприкасаться—не двусмысленно. Можно было подумать, что мы объединены общей миссий. С ней также была связана его муза. Да, людей было много. Но ни с кем из них ни он ни я не были так сильно связаны, как друг с другом. Ниточка, соединявшая нас была не той тоненькой и поэтической. Это, скорее всего, был канат. И связывал он нас весьма не символично. В этих путах невозможно было не только шевелиться, но даже дышать. Да, дыхание страдало больше всего. Каждый вдох причинял боль, а дышать хотелось все сильнее. Наши грудные клетки раздавались со все большей настойчивостью, и все вероятнее была опасность, что кто-то просто окажется сильнее… Сильнее, как выяснилось позже, оказалась я. Я просто задержала дыхание… Нет не просто я выдохнула из легких весь воздух и выскользнула из пут, он же чуть не лопнул когда по привычке вдохнул, пошатнулся—видимо закружилась голова—и упал. Я еще долго наблюдала за ним. Припоминала каждое слово произнесенное, в горячке отношений. Объяснить их смысл и цель было также невозможно, как и причину по которой мы сошлись. Миссия, похоже, действительно была. Но кем в таком случае она была перед нами поставлена. Уж не были (небыли) ли мы полем эксперимента для какой-нибудь зажравшейся свиньи, которой необходимо было во что бы то ни стало нас оженить. Мысли о женитьбе, кстати, посещали нас обоих, но вероятнее по недочету свиньи, в разное время. Да и какая там женитьба. Он был безнадежно стар для меня, к тому же не брезговал алкоголем. Я же была безнадежно глупа и неопытна, чтобы по любви выходить замуж. Так мы и расстались. Получилось со второго раза. В первый раз—в моей безуспешной попытке покончить с собой, задержав на два месяца дыхание—он нашел меня по телефону, покрыв нежнейшими поцелуями, вернув к жизни, к дыханию. Было 29 мая: всемирный «День без курения»— «Я бросаю тебя, как бросают курить и последней затяжки всегда не хватает…» (проклятая муза, умеющая подбирать слова …) В тот день я пошла в фотосалон и сделала две фотографии: во весь рот и для документов. В них я вложила всю силу ненависти и отчаяния. Я запечатлела на них лицо наглое и упрямое, спокойное и уверенное. Глаза на них сейчас смотрят на любую мою неуверенность—испепеляюще. Ведь это глаза человека, способного задержать дыхание на два месяца! О втором разе говорить не справедливо, так как ухода собственно и не было. Мы разошлись не потому, что кто-то ушел, а потому, что нас ничего больше не связывало. Канат, которым служило наше воображение и память, был тут же на месте нашей новой встречи ( единственном месте наших встреч). Он протянул мне его, и я стала нас связывать. Но выглядело это как-то пошло ( я же не свинья!) . Спустя какое-то время после нашей размолвки ( если размолвка—антоним помолвки) я написала ему в письме какое-то автоматическое: «Я люблю вас обоих…». Но это не было правдой, так как я не любила еще достаточно того, о ком писала и уж тем более не любила того, которому писала. Это было подобием реверанса, как называют англичан curtsey , но не о движении, а о людях. Ведь если говорят люблю, то чаще всего подразумевают –нужен, нужна. В постели, в беседе, в одиночестве…. А разве он был нужен мне? Он никогда не был мне нужен. Он и сейчас мне не нужен, и соответственно не был мне нужен тогда, когда я писала ему: « Я люблю вас двоих». На самом деле мне просто было важно приложить руку к его пульсу, потому что единственное, что осталось во мне для него—это желание знать, что он просто есть. Да, с этих слов все и началось. Прежде, чем мы стали общаться, я долго следила за ним и за его музой. А потом написала ему письмо, в котором и говорилось, где так и написала: «Мне важно знать, что такой человек как вы просто есть на свете». Теперь, когда моя любовь безраздельно посвящена одному человеку, на которого я не трачу стихи и письма, так как, повторюсь, моя любовь посвящена ему безраздельно; я решилась написать письмо тому, которого не люблю и тому, который мне никогда не был нужен и не нужен сейчас—просто чтобы приложить руку к его безголосому и опустевшему пульсу, чтобы просто узнать, что он существует.
