ВСЕ-РАВНО-НЕ-БЕРЖЕРАК Вадим Чирков
Несколько лет назад я жил в городе, где все пишут стихи.
Стихи в нем пишут:
Повар, врач, художник, пекарь,
Слесарь, токарь и столяр,
И учитель, и аптекарь,
Гробовщик, портной, маляр,
Банщик, мэр, швея, сапожник,
Часовщик и музыкант,
Парикмахер и пирожник,
И в надежде на талант,
Пишет их официант
На салфетке, на бегу,
К трем столам неся рагу…
Я потому перечислил стихотворцев в рифму, что и сам, конечно, как все, стал писать в том городе стихи. Это — писание стихов — было обязательно. Если бы я не начал писать их, меня б там в упор, что называется, не видели, ни в каком доме не принимали, ведь поговорить-то, в сущности, со мной было бы не о чем.
Такова этого города особенность. Вполне вероятно, из глубины земли под ним идет какое-то излучение, которое и вызывает у его жителей стихотворный зуд. Смешно, но даже местный выпивоха, направляясь в известное заведение, бормочет:
Свет струится неземной
Из окна моей пивной…
А когда в тамошней гостиной вдруг произносится слово «политика», поэты — других, как я уже говорил, в том городе просто нет — механически начинают искать рифму к нему и быстро находят: «идите-ка…». На этом обычно разговор о политике прекращается, но кто-то уже наборматывает стихотворение с этой самой точной рифмой и потихоньку заносит его в блокнот.
Но я хотел рассказать совсем о другом.
В то время, когда я жил в том городе, я писал (пришлось, я уже говорил), но все недописывал стихи. Нет, об этом надо сказать еще несколько слов. Были стихи, которые я дописывал, но это были плохие стихи. Хорошие же оставались недописанными. Вернее, это были две, реже — три строчки. Мне не хватало духу дописать их. Вот тогда-то и появилась в моем блокноте невесть откуда залетевшая строчка: «Смотри, малыш, — тебе подарен город…». Малыша у меня не было, но я представил его и… Я много раз пытался пристроить (именно пристроить) к этой строчке и другие, но они не подходили, словно были из другого стихотворения. Все они были хуже этой строчки.
На работе же машинистке, которая меня любила (как журналиста), я рассказал, что пишу стихотворение, которое начинается сточкой «Смотри, малыш, — тебе подарен город».
Я сказал ей об этом между прочим, тут же начав диктовать свой материал.
Это было в пятницу, а понедельник машинистка говорит мне, что все воскресенье проходила с этой строчкой – она не оставляла ее в покое, где бы она ни была, на что бы ни глядела. Только вышла на улицу, как эта строчка «буквально спрыгнула на меня откуда-то, и стало казаться – можешь себе представить, — что город – ну как это там – подарен мне, и все такое…»
В тот же вечер я снова сел за бумагу, написав вверху страницы:
Смотри, малыш, — тебе подарен город…
И опять у меня ничего не вышло, и так и осталась эта строчка в одиночестве, повиснув над белым полем чистой бумаги.
…Когда я вышел утром на улицу Муската, давняя строчка «тебе подарен город…» прозвучала так, словно кто ее произнес. Я даже остановился.
Было еще рано, и город был тих, спокоен, неподвижен, высок.
Дворники уже сделали свое дело и ушли – тротуары и мостовые были чисты.
Тени домов лежали тяжелые и мокрые от росы.
В Мускате, подаренном мне городе, утро пахнет парным молоком. Может быть, это запах моря, которое – помните? – по утрам бывает белым, как молоко, пока солнце не окрасит его в розовое.
Мягко ступая по торцам мостовой, плешинки которых уже золотило солнце, пересекла улицу рыжая кошка. В тени она остановилась и стряхнула с лапки каплю росы. Кошка увидела меня и застыла с поднятой лапкой. Глаза ее сверкнули по-ночному.
Я повернулся и пошел в другую сторону. Оглянулся – кошка так и стояла с поднятой лапкой и смотрела мне вслед.
Тебе подарен город…
Утренний – тихий, сонный, безлюдный – город был мой. Может, он был дан мне на несколько мгновений – до той поры, когда откроется первое окно и кто-то, глядя и не глядя на противоположную стену, широко-широко зевнет? До первого встречного? До первого звука, который сообщит мне об еще одном хозяине города?
Днем и вечером Мускат полон музыки. Она льется на улицу из каждого окна.
Мускат полон всяких запахов: вот жарится свежая рыба, здесь пахнет острым луковым соусом, чесночной подливой, жарящимся сладким перцем, тушеной картошкой, топленым молоком, пирожками, печеньем из духовки… Запахи сменяют друг друга на каждом шагу, словно идешь по выставке запахов.
Мускатцы разговорчивы и смешливы – они проводят больше времени на улице, чем дома. Они любят глазеть на всякую всяч, на всех проходящих мимо и отпускать при этом шуточки.
Чудеса в Мускате случаются чуть ли не на каждом углу. Только что пронесся слух, что автомат, торгующий газированной водой, «отпускает» чудесную воду: стоит глотнуть разочек, как то, что было у тебя на уме, исполняется. Все кинулись к автомату, на бегу придумывая желание, — но к этому времени чудесная вода иссякла…
Тут выяснилось, что все, испробовавшие воды, не знали, что она чудесная, и когда пили, думали черт знает о чем, как это обычно и бывает. И это «черт знает что» немедленно исполнялось.
Рассказывали, что один толстяк, долго пивший свой стакан, вдруг лопнул – оттого, что стоявший за ним в сердцах пожелал именно этого. Беднягу отвезли в больницу и там с ним возились с ним часа три, пока не зашили как следует. А о чем думал сам толстяк, неизвестно.
У курносой блондинки нос вдруг стал прямым – оттого, что молодой человек, пивший чудесную воду, подумал, краем глаза наблюдая за ней: «вот если бы еще нос был чуточку попрямее…». Случилось чудо, и блондинка так и не нашла ему объяснения.
Из двух стаканов скоро остался один, потому что представительного гражданина с портфелем унесло вместе со стаканом куда-то – он, видимо, торопился…
И когда я увидел на следующий день у своего дома парня с огромным носом, то подумал, что он тоже жертва чьего-то мимолетного желания у автомата с газированной водой.
Ну и нос, сказал я себе.
Итак, парень с огромным носом стучался в мою дверь. На боку у него была сумка, набитая бумагами, и я понял, что это почтальон.
Почтальон протянул мне газету.
-Спасибо, — сказал я.
-Суета, — ответил парень.
-Конечно, — согласился я, подумав, что он философ.
-Да нет, я про газету.
-И я про нее.
-Она так называется.
-А-а… – Я присмотрелся к газете. Он действительно называлась «Суета».
-Меня зовут Жером Покати, — сказал почтальон.
-Очень приятно, — сказал я. – Алексей Добин.
-Ну вот пока и все, — сказал парень.
Нос у него был ошеломляюще велик. Наверно, на службе у него не все ладно, неожиданно подумал я, на службе с подозрением относятся к людям с большими носами: от них всегда можно чего-то ожидать…
Продолжение последует, если читатель этого захочет
