Александр Стоумов.
ВОЗВРАЩАТЬСЯ — ПЛОХАЯ ПРИМЕТА
Проехали овраг — значит, почти на месте. До хутора, где нам принадлежит дом, осталось совсем немного. Проехать овраг – это едва ли не самый важный участок дороги от города. После ливня машина застревает в овраге намертво. Приходится идти в деревню, долго искать тракториста, а потом уговаривать его вытянуть машину.
Справа от дороги — густой, непролазный лес. Когда-то, много лет назад, по нему проходили оживленные тракты между деревнями. Но деревни вымерли, и дороги почти поглотил лес. Пока еще по чащобе можно кое-как пройти, но, я думаю, уже совсем скоро от дорог не останется ни малейшего следа.
В самом центре леса протекает стремительная, коварная река Руна. Сто лет назад на ней стояла плотина и водяная мельница. До сих пор быстрое течение разбивается об старые, вбитые в речное дно сваи. Больше не осталось почти ничего. И уже не каждый местный житель помнит о старой плотине и мельнице. И, почему-то, никто из них, никто и никогда туда не ходит.
Между лесом и нашим хутором — небольшое поле. До революции здесь стояла усадьба канувшего в лету помещика. Теперь — только старая, разбитая прошлогодней молнией липа.
А хутор наш состоит всего из двух домов. Нашего, куда мы каждое лето приезжаем на пару недель, да бабы Шуры, где она безвылазно доживает свой век с мужем — древним, сгорбленным стариком.
За домом – большое озеро, откуда берет начало знаменитая русская река. Тысячу лет назад, по преданию, здесь был великий волок. Корабли перетаскивали в соседнее озеро, и уже через него плыли в северные заморские страны.
Вот и дом. Казалось бы, ничего не изменилось. Словно и не было ничего. Все, как обычно. Только в этом году мы влезли в одну машину. Не хватает одного человека — Андрюшки. В этом году я приехала одна.
Села на лавочку под окном. Мимо ходят ребята, носят вещи в дом, снимают зимние ставни с окон. А мне не хочется вставать. Сижу и прислушиваюсь к самой себе. Или наоборот, пытаюсь себя не слушать.
Лавка велика для меня одной: мы всегда сидели здесь вдвоем с Андреем. Я отгадывала кроссворды, а он курил и смотрел на лес. Он любил лес, он вообще обожал природу. Вон, кстати, за лопухом валяется старый, затоптанный окурок. Возможно, его выбросил именно Андрей. Все собирался бросить курить, но так и не успел…
Все, все вокруг напоминает о прошлогодних событиях. Смотрю на останки поваленных деревьев, на знакомый покосившийся забор, на темный силуэт леса за полем — и перед глазами встает та жуткая гроза: хищные, тянущиеся к земле щупальца молний, перенасыщенный озоном воздух, бешеный ветер, валивший вековые деревья, ощущение громадной беды и ожидание — долгое, безнадежное ожидание. Андрюшка не вернулся.
Гроза бушевала до рассвета. Мы еще никогда в жизни не видели такой грозы. Читали описания непогоды в книгах и считали, что авторы преувеличивают. Городские жители, мы всегда думали, что нет ничего страшнее человека. Мы заблуждались: самой страшной иногда бывает природа.
До самого рассвета тряслись вокруг старого обеденного стола, в мерцающем свете керосиновой лампы. Обжигались крепким чаем, вздрагивали, когда молния била рядом с домиком и, в редких перерывах между оглушительными громовыми раскатами, почему-то шепотом оправдывали свое бездействие.
— Наверное, в деревню завернул. У бабки какой-то отсиживается, — предположила Оксана.
Мы все знали, что Андрей ни с кем не знаком в деревне, а единственная дорога к ней ведет мимо нас. Знали, но согласно кивали головами и отводили друг от друга глаза.
— А, может, ему романтики захотелось. Он ведь без конца повторял, что все мы от природы оторвались, элементарного леса боимся, — зябко пожал плечами Шурик, — вот и пережидает грозу в лесу, сливается с природой. Вернется, никуда не денется, еще смеяться над нами будет.
Утром гроза закончилась, но Андрей так и не вернулся. Мы напялили на себя резиновые сапоги и двинулись в лес. Минут через сорок дошли до места, где вчера расстались с Андреем. Обычно путь сюда — по останкам заросшей лесной дороги, сквозь бурелом, болотца и полутораметровые заросли папоротника — занимает не меньше часа, но на этот раз мы торопились. Никаких следов. Еще полчаса быстрой ходьбы — и мы на старой, разрушенной плотине. Никого.
Именно сюда, на плотину побежал вчера Андрей за моим плюшевым котенком. Мы торопились добраться домой до надвигающейся грозы, и в суматохе я позабыла там свою любимую игрушку, с которой никогда не расставалась. Кстати, именно Андрей мне подарил ее за несколько месяцев до того дня.
— Ой, как жалко, теперь промокнет и испортится! — вспомнила я об игрушке на полдороги, и страшно огорчилась.
— Да ладно, новую подарю! — рассмеялся Андрей.
— Старый друг лучше новых двух, — милую игрушку мне было очень жалко. Котенок успел побывать со мной в двух турпоездках и благополучно оттуда вернуться, и так глупо его забыть…
— Слушай, ну не идти же за ним перед грозой! — развел руками Андрюшка.
— Я понимаю, — тяжело вздохнула я.
— Ну, ладно, — решился Андрей после секундного раздумья, — только идти придется очень быстро. Ты, наверное, меня тут подожди. Сам принесу.
Я энергично кивнула и села на пенек.
— Пацаны, может, кто сгоняет со мной? Шурик, ты как? Вань, давай сгоняем? Одному как-то не по себе идти.
— Да ты охренел совсем. Смотри, как темнеет быстро! — покачал головой Шурик, — я лучше вам новую игрушку в городе подарю. Пойдемте домой.
— Домой так домой, — я встала с пенька и молча пошла по дорожке.
Как это не глупо звучит, но это был мой первый в жизни плюшевый котенок. Сначала мне дарили куклы и красивые платья, потом цветы, духи и украшения. Но почему-то никому в голову не пришло подарить мне плюшевую игрушку. Эх, лучше бы кольцо золотое там забыла.
— Да схожу я, схожу, — Андрей засунул руки в карманы телогрейки, ссутулился, сделал пару шагов в лес, тоскливо на нас оглянулся и на секунду замер.
Иван сделал за ним несколько нерешительных шагов, но почти тут же остановился.
— Живот прихватило. Я пока в кустики отойду. Как раз Андрей вернется.
Андрей проводил его с обреченным взглядом, поправил воротник и энергичным шагом двинул по тропинке.
Сначала мы его ждали, как и договаривались. Начало накрапывать – спрятались в густой ельник. Но дождь с каждой минутой усиливался, и вскоре мы промокли насквозь. Промокли и, что гораздо хуже, почувствовали, что нам становится не по себе.
— Сбегать что ли за ним? Может, ногу подвернул? — неохотно предложил Шурик, с опаской посматривая в лес.
— Не ходи, — повисла на его рукаве Оксанка, — мне за тебя страшно.
— Мне, ребята, тоже в этом месте жутковато. Надо идти отсюда. Андрей догонит. Он же опытный турист, любитель природы, что с ним может случиться? — обхватила себя руками и поежилась Юля, — Ваня, пойдем к дому?
— С удовольствием. Можете думать о нас плохо, но мы уходим. Как будто гонит что-то отсюда, — Иван взял Юлю под руку и повел по тропе к дому.
— Мы с вами, — Оксана подхватила слабо упирающегося Шурика и потащила за ними, — уже и не видно почти ничего. Еще заблудимся!
Действительно, вокруг темнело очень быстро. Одной оставаться не хотелось ни за что. Медленно-медленно я пошла за ребятами. Шорохи, шорохи в колышущейся от предгрозового ветра траве. Травинки цепляются за ноги, словно пытаются задержать на кромке леса. И странное ощущение, что в спину кто-то смотрит. Смотрит и нагоняет.
— Андрей! — крикнула я в темноту.
В ответ меня окатило такой волной страха, что, уже почти ничего не соображая, я кинулась вдогонку за ребятами.
А потом была гроза, обжигающий, безвкусный чай и безнадежное ожидание.
Наутро мы с Ваней сходили к бабе Шуре. Соседи сидели на скамейке перед крыльцом, смотрели на реку и о чем-то неторопливо беседовали. Мы рассказали о своем несчастье.
— На старую плотину, мимо болота пошел? Забыл и вернулся? — переспросила баба Шура — ой, зря пошел, зря возвращаться стал. Плохая примета какая! Ой, беда! Прямо не знаем, чего и делать-то. В милицию вам, наверное, надо.
Старики быстро переглянулись, встали и ушли в дом.
Мы загрузились в Сашину машину и проехали в сторону деревни километра три — до пригорка. Мы называли его «переговорным пунктом» — отсюда брали наши сотовые телефоны. Минут десять объясняли ситуацию тупому диспетчеру «02», который без конца повторял нам, что «для поисков человека в милицию обращаться только через 48 часов». Но хотя бы узнали номер местного участкового. Дозвонились до него, рассказали о ситуации, намекнули на вознаграждение, и вернулись в дом.
— Люба, иди чай пить! — оторвала меня Оксана от воспоминаний.
Чай так чай. Встаю с лавки и иду в дом.
Не сговариваясь, занимаем за старым обеденным столом те же места, что и обычно. Только Андрюшкино место, рядом со мной, непривычно пустует.
Разговор не клеится. Наверное, это пустой стул всем действует на нервы.
— А что мы могли тогда сделать?! — эта фраза вырывается у меня вслух. И сразу все заметно напрягаются.
— Да ничего мы больше сделать не могли, — нахмурился Шурик, — помните, мент даже денег не брал на поиски.
Участкового я прекрасно помнила. Он приехал к нам после обеда на раздолбанном «уазике», внимательно выслушал, составил протокол, но никаких активных поисков предпринимать явно не собирался.
— Давайте, пока не поздно, собак по следу пустим, — предложил Шурик.
— Да каких собак! — махнул рукой участковый, — такой дождь прошел, все следы смыло.
— Но ведь надо же чего-то делать! Он же сам собой не найдется!
— Да всякое бывает. Я ваших отношений не знаю. Может, были у него обстоятельства, и он от вас в город сбежал. Кстати, у вас ссоры никакой не было? — усмехнулся мент.
— Вы на что намекаете?! — разозлилась я, — не было у нас никаких ссор! Вы прямо скажите: если деньги нужны для поисков — мы заплатим, сколько скажете. А найдете — еще денег привезем, не обидим.
— К старой плотине, значит, пошел он? — зачем-то переспросил участковый, — да не нужны мне ваши деньги! Сегодня поздно уже, стемнеет скоро, искать бесполезно. И опасно. А с утра мы с мужиками деревенскими лес прочешем. Поверьте, мне его найти не меньше вашего нужно. А вам советую в город возвращаться. Сегодня же. Если новости будут — сообщим.
В тот же день мы уехали в город. Как только отъехали от дома, каким-то внутренним чувством я поняла, что Андрюшку не найдут.
— Странно все-таки, что участковый денег тогда не взял. Хотя бы на водку мужикам, — качнул головой Иван.
— Странно, что ни ты, ни Шурик с Андреем на плотину не пошли. Два труса, — Юля закурила и раздраженно кинула зажигалку на стол.
— Вот сама бы и пошла! — огрызается Иван, — сами же нас не пускали.
— Да чего уж там, все мы струсили… — я закусываю губу, чтобы на кого-нибудь не заорать.
— Ты бы вообще молчала! Из-за твоей дурацкой игрушки все и случилось! — обрывает меня Оксана.
— А я бы не удивился, если б узнал, что Андрюха все это специально сделал, — Шурик крутит в руках Юлькину зажигалку, — помните, он постоянно говорил — чтобы стать полноценным человеком, надо, мол, быть ближе к природе. В лес нам предлагал сходить с ночевкой. А как он мечтал год-другой прожить вдали от цивилизации, без оружия и инструментов! Переживал, что никак решиться на это не может. Может, решился внезапно?
Все делают вид, что глубоко задумываются над этим бредовым Шуриковым предположением, и снова замолкают. Только в этот раз мы смотрим не на пустой стул, а бросаем друг на друга тяжелые, недобрые взгляды.
— Давайте лучше прогуляемся, пока окончательно не переругались, — Юлька тушит в пепельнице недокуренную сигарету.
Возражений против прогулки ни у кого нет.
Сначала идем на реку, но у воды дует сильный ветер. Пожалуй, завтра оденемся теплее и вернемся с удочками. Бредем к лесу — посмотреть, есть ли грибы. Корзину, как всегда, не взяли, а грибов, по закону подлости, пропасть. Покидали их в Шурикову штормовку, а углы связали узлом. Тюк получился изрядный.
— Никак, гроза будет! — посмотрела вверх, между деревьев Оксана.
— Ой, а темнеет-то как быстро! – Юлька, кажется, испугалась. Нервно щелкнула зажигалкой и выпустила облачко дыма.
И пугаться есть от чего. По небу стремительно несутся черные тучи с рваными краями. С каждой секундой они все больше уплотняются, опускаются ниже, почти к самым верхушкам деревьев, закручиваются в темную воронку прямо над нашими головами. Лес, и в погожие дни достаточно мрачный, меняется на глазах, превращается в глухую чащу из страшной сказки.
— Давайте-ка в темпе двигать отсюда, — подхватывает Шурик узел с грибами.
Где-то, еще вдалеке, в первый раз громыхает. А темнеет едва ли не как в кинозале перед показом фильма.
Я не поняла, кто первым, в мерцающем свете зарниц, заметил бредущую за нами по тропе, на самой грани видимости, темную фигуру.
— Человек, что ли? — вздрогнула Оксанка.
— Откуда здесь человек? Оптический обман это, из-за сумерек, — на ходу оглянулся Ваня, и пошел чуть быстрее.
Мы также прибавляем ходу.
Наконец, лес позади. Осталось пройти лишь поле с остатками липы посередине, и мы в домике.
Я оглядываюсь и тут же, на самой кромке леса, снова вижу темную фигуру. Очень знакомую фигуру. Моего Андрюшку.
— Андрей! — каким-то хриплым, ломающимся, чужим голосом кричу я.
— Ни фига себе! – у Сашки даже тюк с грибами из руки вывалился.
Остальные молча замирают. Лица у всех совершенно ошарашенные.
Андрюшка медленно приблизился.
— Привет грибникам! — он неторопливо оглядел нас и добродушно хмыкнул.
Я пытаюсь вдохнуть тяжелый, предгрозовой, пропитанный озоном воздух. В голове полное смятение, такой калейдоскоп вопросов, что выбрать какой-то один никак не получается.
— Ты… ты откуда?.. — шумно сглотнув, спрашивает его Ваня.
— Из лесу, вестимо, — немного простуженным голосом отвечает Андрей. Смеется, и смотрит в небо, — гроза сегодня будет сильная. Вон, уже все небо полыхает.
Но нам не до неба, не до надвигающейся грозы. Все молча, с любопытством, и даже с каким-то ужасом неотрывно разглядывают Андрея.
Он заметно похудел, лицо осунулось, и скрыть это не может даже густая щетина на щеках. Одежда, та же самая одежда, в которой он ушел год назад — старая телогрейка, джинсы, кроссовки — окончательно истрепалась и висит на нем мешковато. Подробнее, к сожалению, в опустившихся сумерках, разглядеть я не могла.
— Я так и знал. Слился, значит, с природой. Решился-таки, — выдыхает Шурик.
— Решился?.. — переспрашивает Андрей, — не помню. Но что слился — это сказано точно.
— Неужели не мог дать знать, что ты жив? — наконец подаю голос и я. На смену растерянности приходит злость.
— Тогда не было такой возможности. Ты уж поверь, — тихо отвечает он мне и качает головой.
— Хотелось бы нам послушать твою историю. Сейчас-то есть возможность рассказать нам о прелестях лесной жизни? — кажется, Юлька тоже начинает злиться.
— Да ладно, не сердитесь. Все расскажу: и о прелестях, и о недостатках, — он поднимает голову и снова смотрит в небо, — сейчас, кажется, ливанет.
— Может, пойдем в дом. Там поговорим, — Шурик подхватывает грибы, — ты не против, Андрюха?
Андрей на секунду задумывается и кивает.
До сих пор оглушенные встречей, еле переставляя ноги, мы плетемся к дому. Гроза еще не началась, но запах озона все усиливается. Почему-то кажется, что особенно сильный он около Андрея.
Соседи-старики сидят на лавочке. Дед курит, аккуратно стряхивая пепел в консервную банку. Баба Шура что-то ему рассказывает, тыча рукой в низкое, мрачное небо.
При виде нашей компании дед роняет свою папироску, а баба Шура вскакивает на ноги и всплескивает руками.
— Ой, беда-то какая! Беда! — причитает она. Смешной местный акцент. Вместо «беда» слышится «бяда».
— Явился, явился снова, путаник! Бога побойся, оставь людей в покое!
Андрей морщится, словно от зубной боли.
— В дом его не пускайте, негодника. Ой, бяда! Зря, зря вы приехали, уезжайте отсюда. Сейчас же! В дом, в дом его не пускайте! — продолжает кричать баба Шура.
В темном небе полыхает первая молния. Спустя несколько секунд доносится раскат грома.
— Брысь! — цикает Андрей на бабу Шуру.
Со злым, злым и перепуганным лицом, бабка отшатывается от него. Что-то ворча себе под нос, отворяет дверь и скрывается в доме. Дед юркает за ней.
— Ох, достали меня эти местные! Беспокойные люди. Вечно лезут, куда их не просят, — с досадой в голосе бросает Андрей.
— Так они что, видели тебя, знали, что ты жив? — поразился Иван.
— Они тут все знают. Даже то, чего и знать-то не стоит.
Мы поднимаемся на крылечко.
— Давай, проходи, — подталкивает Шурик своим тюком с грибами шедшего впереди Андрея.
— Снимай свою телогрейку! — предлагает ему Оксана в темной прихожей.
— Да я, наверное, не надолго. Так посижу.
Что-то внутри у меня сжимается. Неужели посидит немного, расскажет нам свою историю, переждет грозу и снова уйдет?
Оглушительный раскат грома, вспышка молнии, и в доме гаснет свет. То ли молния в очередной раз попала в трансформатор, то ли на подстанции подстраховались и отрубили электричество. Дай Бог, если завтра дадут. А то и несколько дней без тока сидеть. Обычное явление в этих местах.
— Ну вот, грибы, наверное, пропадут. Их на спиртовке не приготовишь, — вздыхает Юля.
— Грибы не люди. Они никогда не пропадут, — говорит Андрей откуда-то из темноты.
Наконец, кто-то зажигает керосиновую лампу и водружает ее в центр стола. Рядом ставим на спиртовку чайник.
Андрей сидит в дальнем углу стола, на самой границе круга света, привалившись к стене. Засунул руку за отворот телогрейки, но даже не расстегнул ее.
— Ты чего там держишь? Бутылку, что ли? — хмыкает Шурик.
— Зачем мне в лесу бутылка? — оскалился в улыбке Андрей, — бутылка мне не нужна. Совершенно не нужна. Бутылка в лесу плохой, ненадежный друг.
Я заметила, что во рту у него не хватает нескольких зубов.
Невдалеке послышалось тарахтение мотоцикла.
— Баба Шура с мужем куда-то, на ночь глядя, да еще в такую погоду намылилась, — Шурик заглядывает в окно.
— Поминки завтра в деревне, — снова подает голос Андрей, — поехали готовиться.
Теперь, в тусклом керосиновом свете, я могу его рассмотреть немного лучше. Видно, что он состарился лет на двадцать. Спутанные волосы, лицо, все в глубоких морщинах, с густыми, незнакомыми, сросшимися бровями, полураскрытый рот, застывший в брезгливой гримасе. В нем, по крайней мере внешне, очень мало осталось от человека, с которым я была близка год назад.
Юлька насыпает в вазу печенье с пряниками, разливает чай и расставляет чашки. Андрею — его любимую железную кружку, обтянутую берестой. Он улыбается, бережно пододвигает ее к себе, плотно обхватывает ладонями.
За окном снова полыхает молния и тут же от удара грома содрогается весь дом. На секунду становится неестественно тихо, а затем по крыше и в окна начинают барабанить крупные капли дождя.
— Да что же это за место такое! — Ваня безнадежно пытается что-то рассмотреть в темном окне, — нигде таких гроз не видел. Как бы в нас молния не попала!
— Не попадет, — улыбается Андрей. Улыбается, низко склоняется над полом и отгибает порог телогрейки, — погуляй, малыш.
Маленькая темная тень мелькает и исчезает под сервантом.
— Чего это такое? — привстает со стула Юля.
— Друг. Одному-то в лесу, без друга, и заплутать не долго. Опоздать, или прийти не вовремя, что еще хуже.
Он полуприкрыл глаза и, кажется, даже задремал.
— Может быть, расскажешь, наконец, что с тобой произошло? – затаив дыхание, спрашиваю я.
— Произошло?.. — нехотя открывает глаза Андрей, — может, и верно – произошло. Но привыкнуть ко всему можно. А ты, я смотрю, одна приехала?
— Честно говоря, вообще не хотела сюда ехать. Девчонки уговорили. Так все-таки…
— Я тебя не уговаривала, — перебивает меня Юля и вздрагивает от удара грома, — только из уважения к тебе и поехала.
— Я тоже, — качает головой Оксана, — меня саму Шурик еле уговорил.
— Да ты чего несешь?! — возмущается Шурик, — работы полно, меня насилу отпустили. Я не то, что кого-то уговаривать…
— …Тебя, наверное, я убедил поехать? – внимательно смотрит на него Иван.
— Да, вроде, было чего-то такое…
— Тогда как я и сам поехал только потому, что Юльку не хотел одну отпускать… — Ваня закуривает и глубоко задумывается.
За окном уже не просто сильный ливень – по подоконнику и крыше стучит крупный град. Такого светопреставления не было даже в прошлом году.
— Вы, ребята, все такие же. Не хотите брать на себя ответственность. А зря — может пригодиться. Нерешительные в лесу не выживают, — укоризненно качает головой Андрей.
— А тебе не кажется, что это ты сбежал в лес, потому что всегда боялся ответственности? – кажется, я сейчас влеплю ему пощечину.
— Сбежал в лес! — смеется он, заглушая раскат грома, — тогда уж, скорее, не смог из леса выбежать!
— Хватит ругаться, — останавливает нас Шурик, — Андрюшка, ты хоть знаешь про родителей своих? Неужели так и не дашь им весточки?
— Поздно, слишком поздно уже.
— Е-мое, ты человеческим языком можешь говорить?
— А я, вроде, пока еще на нем с вами разговариваю.
Он низко склоняется над своей чашкой, откуда не сделал ни глотка, и сильно обхватывает ее ладонями.
— Тебе подлить кипятку? — Юлька снимает со спиртовки кипящий чайник.
— Спасибо. У меня пока горячий, — качает головой Андрей и поправляет ворот телогрейки.
— И это удивительно, — как-то нехорошо хмыкает Иван.
Я глотаю свой чай, про который совсем забыла, и тут понимаю эти Ванины слова. Чай у меня совершенно остыл, тогда как над кружкой Андрея все еще клубится пар.
— В лесу начинаешь ценить тепло. Ценить и сохранять, — перехватывает наши взгляды Андрей.
Ветер за окном обрушивает на стекло потоки воды, свистит между бревен, пробирается в дом и шуршит старыми, отклеившимися обоями на стене. Громовой раскат, и во дворе, на Шуриковой машине, включается сигнализация.
— Отключить ее, что ли? — Саша достает из куртки брелок, направляет его в сторону автомобиля. Сигнализация продолжает орать.
— Схожу, отключу так. Хорошо хоть машину накрыли – градом не побьет, — Шурик снимет со стены и накидывает на голову дождевик.
— Я тебя провожу, — встает Андрей.
— Да сиди, я мигом.
— Провожу-провожу. Я же не как вы, я понимаю, что одному идти всегда плохо. А в такую ночь тем более.
Они скрываются за дверью.
— Не нравится мне все это, — шепчет Иван. Его руки, когда он берет чашку, заметно трясутся.
Глядя на него, трясемся и мы.
— Чего тебе не нравится? – наклоняется к нему Юля.
— Все. Все не нравится. Андрей. Место это. Гроза не нравится. То, что мы вообще сюда поехали, не нравится. Неужели сами ничего не чувствуете, ничего не замечаете?
— Может, уедем? Прямо сейчас? Или Андрея прогоним?
— Нехорошо как-то, — качает головой Оксана, — пусть уж грозу переждет. Тем более, сам скоро уходить собирался.
— Кстати, на машине, скорее всего не проедем. Овраг наверняка затопило. И видимость такая, что в первом повороте опрокинемся. А вот прогнать?.. Да это же не он! Вы в него всмотритесь получше! — почти кричит Ваня.
— Да как же не он? Я чего, Андрея не узнаю? — теряюсь я.
— И все же, Люба, как насчет того, чтобы Андрея прогнать? — настаивает Иван.
Не успеваю ответить, как сигнализация затихает. И тут же раздается несколько автомобильных гудков.
Мы недоуменно переглядываемся, но не успеваем сделать еще ни одного предположения, как скрипит входная дверь. Тянет дождем, озоном и древесной смолой.
Андрей входит, улыбается и, оставляя на полу мокрые следы, возвращается на свое место.
— А Шурик где? — обеспокоено приподнимается со стула Оксана.
— Чего не знаю — того не знаю. А в чужие дела лезть не собираюсь. На это деревенские есть, — он хихикает, и снова обхватывает ладонями свою кружку.
— То есть как это, не знаешь?! Вы вместе пошли!
— С вами я тоже вместе пошел. Так вы до сих пор ничего не знаете. Совершенно. Ничего, — длинным ногтем он начинает водить по бересте на кружке, оставляя на ней глубокие борозды.
Иван трясется еще сильнее.
Вспышка молнии и сильный удар в стекло. Еще один удар. В мерцающем, неоновом свете бесчисленных зарниц за окном, на маленьком подоконнике бьется филин. Потерянные, умоляющие человеческие глаза над острым хищным клювом. Сашкины глаза.
Андрей поднимает берестяную кружку, сжимает в ладони и царапает длинными, грязными ногтями. Берестяные стружки беззвучно падают на стол. Борозда на кружке. И филин за окном рвет когтями деревянную раму. Борозда. И мокрый комочек перьев с Сашкиными глазами разбивается в кровь об толстое стекло, отчаянно пытаясь пробиться к нам в комнату.
Удар: берестяная кружка шлепается на стол. От громового разряда за окном я вжимаю голову в плечи. Филин смотрит прямо на нас, раскрывает клюв, словно в безумном и беззвучном смехе. Смеется, расправляет крылья и улетает в темноту.
Я больше не могу пошевелиться. Не могу говорить. Как будто неведомая сила управляет нашими действиями. Только зубы стучат друг об друга. Холодно, ужасно холодно.
— Замерзли немножко? — качает головой Андрей, — холодно — это нехорошо. Знаю, знаю, можете не рассказывать. В лесу, на природе, иной раз сильно замерзаешь, особенно в самый первый раз. Затопи, что ли, печку, Оксана.
Она встает и, пошатываясь, идет за печку, в темный угол, к поленнице.
— Оксана, возьми топор! Возьми оттуда топор!.. — шепчу я про себя.
— В сильную грозу печку нелегко затопить. Да и топором в таком настроении можно пораниться. А раниться сейчас не нужно, — Андрей отставляет кружку и идет к Оксанке.
Я пытаюсь удержать его, но по мне словно пускают сильный заряд электричества. Руки повисают как плети и больше не слушаются меня.
Многоголосый шепот из темного печного угла, лязг печной заслонки и завывание ветра в трубе. Словно ветер оплакивает что-то. Оплакивает Оксанкиным голосом. Снова лязг заслонки и тут же, отзываясь на этот отчаянный плач, грохочет на улице. Дом стонет и содрогается каждым своим бревном. С полки сыпятся чашки.
Наступая на их осколки, громко хрустя битым стеклом, Андрей возвращается к столу. От его кружки все так же идет пар.
— Непогода. Ветер, вода и ночь, — шепчет он, — совсем как в тот раз. Вечная гроза. Боюсь, не вырваться мне.
В его черных, вертикальных зрачках, отражаясь от окна, пляшут отблески молний.
— Живот прихватило. Пойду, схожу… — подает голос Ваня.
— Часто у тебя, Иван, живот прихватывает. Ну что ж, провожу. Я ведь не как вы: я всегда провожу. Впрочем, другого мне и не положено, — привстает Андрей.
— Не надо, я сам! То есть, я один схожу.
— А ты ведь, Иван, свалить собрался. Девочек одних бросить. И как же ты пойдешь, городской человек, один, ночью, через лес, через поле, да еще в такую грозу? Ты же ничего, совершенно ничего в природе не понимаешь. Ведь так можно и совсем не туда прийти. Заплутать. Сгинуть.
— Ты же не сгинул в лесу. Вон как слился с природой, — заикаясь, бормочет Ваня.
— Слился, Иван. Совершенно слился. Хочешь так же? — глухо смеется Андрей, — так пошли к природе! Покажем ее тебе с непривычной стороны. Время самое подходящее. Настоящая природа как она есть, ха-ха. Настоящая.
— Да кто же ты такой?!
— Зря ты меня боишься. Не меня надо бояться. Ты уж поверь – не меня бойся. Я ведь не убийца, жизни лишать никого из вас не собираюсь. И не мститель я. Обычный проводник, всего-навсего.
Он обнимает Ваню за плечи и ведет в сени. Тот едва переставляет ноги и поскуливает.
Маленькая темная тень вылетает из-под серванта. Бросается им вслед.
Частый, дробный стук в сенях, как будто там кто-то сучит ногами. Или неведомое создание пробегает из ниоткуда в никуда. И снова только шум дождя, хлещущего по окнам, гром и мелькание молний.
Скрипит дверь. Андрей подходит почти вплотную, улыбается, проводит рукой по спутанным волосам. На пол падает клок седых волос вперемешку с древесной корой.
Идет к Юльке, которая забилась в самый дальний уголок комнаты.
— Курить хочется?
Юля быстро кивает и крестится.
— Знаю, Юлька, хочется. Я вот тоже не сразу отвык. В лесу ведь без табака человек быстро меняется. На свежем воздухе, на фоне настоящей природы, — Андрей проводит рукой по лицу и высыпает на стол пригоршню сухой, выцветшей хвои.
— Пойдем, Юлия, — он тянется ней, — пора.
Юля кидает в него зажигалкой и, стремительно и молча, несется в сени.
— Я однажды тоже пытался вот так убежать, — Андрей вздыхает, аккуратно кладет зажигалку на стол и неторопливо за ней идет. Доски на полу под его ногами стонут, на глазах темнеют, словно от старости.
Удар грома, ослепительная молния, и детский смех в сенях.
Пламя в лампе подергивается — распахнулась входная дверь. На руках у вошедшего Андрея обычная кукла — не больше полуметра — с кривым, капризным лицом. Кукла, как две капли похожая на Юльку.
— Пусть пока тут подождет. Потом отнесу, — Андрей аккуратно сажает куклу на стульчик, поправляет на ней серебряную цепочку со знаком зодиака — Юлька как раз купила ее перед поездкой сюда — и оборачивается ко мне.
Под сервантом засветились красные бусинки. Шуршание. Поскребывание коготков по деревянному полу. И мордочка маленького котенка.
— Вот ты и дома, — кивает Андрей зверьку.
Котенок плачет: жалобно, потерянно, голосом маленького ребенка.
— Хватит плакать, вот же она, — показывает Андрей котенку на меня, — все-таки я тебя, малыш, проводил. Ты ведь сюда хотел?
— Может, ему молочка налить? — выдавливаю из себя заплетающимся от страха языком. Потому что молчать не могу просто физически. Лишь бы чего-то говорить.
— Молочка? Ха-ха-ха! — откидывается назад Андрей, постукивая ладонью по столу. Его пальцы уже совершенно неотличимы от древесных корней, а лицо с провалившимся носом покрылось густым мохом.
— Он у меня молочко не пьет, — склоняется Андрей надо мной. Из черного, беззубого рта тянет озоном и сырой землей.
— Котенок, ты хочешь молочка? — ласково треплет он меховой комочек.
Котенок задирает голову и хрипло смеется.
— А чего же ты хочешь?
— З-а-ве-р-р-ш-ш-ш-ить!.. — шипит зверек, сверкая красными глазами.
— Ну, коли так, то время пришло. Сам ведь знаешь: хорошо то, что завершается вовремя.
Зверек внимательно смотрит на меня. Чудовищно грязный, с оторванным ухом и обрубком вместо хвоста. С зияющей в боку дырой, откуда торчит сухая трава. Заляпанный землей и прошлогодними листьями. С затертым, почерневшим бантиком на шее.
И все равно я его узнаю. Этот бантик я когда-то сама повязала ему — своему любимому плюшевому котенку, которого год назад забыла у старой плотины.
Котенок прыгает мне на коленки и, цепляясь за одежду острыми коготками, громко мурлыкая, ползет к лицу.
