ВАТНЫЕ РАССКАЗЫ

Хлопок – это вата.
Черт бы ее побрал, эту вату. И, конечно, это совсем не вата. Вообще-то хлопок – это низкорослый кустарник с плодами-коробочками, из которых при созревании начинает вываливаться совершенно белая пушистая масса. Из которой, в процессе различных переработок и получается, в конечном итоге, то, что называется ватой.
Хлопковые коробочки снабжены Всевышним шипами на верхних краях, для того, чтобы студентам было труднее выковыривать из них хлопок. Бог с лихвой позаботился о нас. Всё предвидел и предусмотрел, возводя на нашем пути препятствия и преграды. Мог бы ведь просто придумать огромное дерево, на котором произрастало бы две-три коробочки, и по мере созревания, вываливалось бы из них по семьдесят килограммов ваты. Так нет. Коробочки величиной со сливу дают хлопка с гулькин нос, и ты ходи по грядкам, щипай ватные кусочки до упаду. Или в лучшем случае, если повезет, собирай уже с земли вывалившееся белое золото Казахстана. Мы прозвали такие залежи «сливками», что, как мне кажется, очень точно отражает и суть и внешнюю форму.
Потому и получается, что для ботаников это хлопок, для государства – белое золото, а для нас всех – студентов вторых курсов средних учебных заведений, прибывших в самый отдаленный уголок Чимкентской области для отбывания трудовой повинности ( в студенческих кулуарах звучит — трудармия ) — это вата. Вид которой и по сегодняшний день более раздражает, нежели завораживает своей легкостью и снежной белизной.
Раздражение рождается в первый же день и не на пустом месте. Кто не работал на хлопке, тот не поймет. Злость берет при первом же инструктаже, когда местный ленивый житель, не желающий сам собирать дары южных полей, в тюбетейке на бок и с тросточкой в руках, начинает с акцентом разъяснять как собирать хлопок, где и, главное,- сколько за световой день.
-« Ви дольжни в етот бьелий мишок собирать хлёпок и носить к
весам. В кажьдий мишок по пьять-сьемь киляграмм. Много
мишьков», — он растопыривает пальцы на руках чуть ли не веером.
« Десьять по съемь киляграмм. Кто хорошо работать, тот премия
получает. И ище домой раньше ехать. На паравоз. Ту-ту!»,- здесь толстомордый лектор жизнерадостно смеется, одновременно поправляя съежающую тюбетейку и обнажая неровный ряд редких зубов. Акцент, как и сам джентльмен раздражает.
Акцент азиатский, похожий на грузинский или армянский с городских базаров, но и напоминающий исходя из трудоармейской ситуации, немецкий. Как в книгах или в кино про Великую Отечественную. Принудительные работы, распорядок дня концлагеря. Надсмотрщики и погонщики. Даже прикрепленный милиционер в форме, что по ночам, когда он бродит по баракам с ярким фонариком, очень похожа на форму эссесовскую. Его повадки и отношение к нам – соответственно такие же.
Но вернемся к нашим баранам.
Нужно собирать ни много, ни мало — 70 кило с рыльца студенческого. Которое и так, как известно в пушку. Хитрое и ненасытное. Даже если перемножить эту бессердечную норму на сорок дней, исключая воскресенья и несколько дней дождливой погоды, и то получится почти три тонны на студента. Какой-то лесоповал. Еда – пайка. Работа – норма. Шаг в сторону – наказание. Расстреливать, слава богу, никого не расстреливали, хотя и грозился все тот же нерусский милиционер.
Хлопок, хлопок, — везде и повсюду. И норма, которая снится по ночам. Мой друг- Валерка Парамонов, например, так усердно однажды во сне рвал колючие коробочки, приближаясь по показателям к стахановскому рекорду, что по утру обнаружил изорванный в клочья, до непригодности, отворот своего спального мешка.
Норма, заданная нам советским правительством и народными депутатами в лице администрации совхоза и нашего энерготехникума, нарушала психику и заставляла идти на всяческие ухищрения.
Семьдесят килограммов полновесной ваты. Ваты легкой, как пух. Что мы только не придумавали для ее утяжеления, для превращения ваты в свинец, нарушая тем самым все физические законы и удельные веса по таблице Менделеева. Если бы великий химик собирал в студенческие годы хлопок, то вряд ли придумал бы всю эту замысловатую таблицу с характеристиками металлов, газов и прочее. Уборка хлопка прочищает мозги почище брандспойта.
Мы умудрялись даже мочиться в мешки с собранным хлопкам, чтобы придать ему нормальный, по нашим понятиям, вес, сокращающий время ползания на карачках меж глинянных грядок, перетянутых к тому же, как на передовой, множеством нитей колючих и приставучих сорняков.
Забалтывая приемщика, мы усердно и с независимым видом жали ногами на весы в момент взвешивания, работая в этом случае парами. Закручивали в мешки тяжелые камни по углам, а потом во время ссыпа в общую кучу, крепко держали мешок за концы, чтобы камни, не дай бог, не вывалились сверху собранного хлопка, грозя привести в бешенство местных погонял.
Под пулеметными взглядами надзирателей ползли через линию фронта на соседнее поле, переплывая, между прочим, ров с водой и улучшив момент, когда местные жители, что и работали по соседству, уходили на обеденный перерыв, воровали хлопок из огромных ватных курганов, набивая и утаптывая заранее приготовленные мешки.
Нападали на загруженные под завязку собранным хлопком, трактора поздно вечером, когда они медленно двигались от совхозных полей к центральной усадьбе, напихивая ненавистным хлопком все съэкономленные мешки и пряча их в придорожных зарослях. Утренняя роса и влажность соседних рисовых полей делали их к завтрашнему дню еще весомей.
Фантазия работала только в одну сторону. Мало кто помышлял среди нас о настоящем и бескорыстном труде. Не мудрено, что рапортуя о сдаче миллионов тонн белого золота государству, совхозы путались в своей же бухгалтерии. Фактическая цифра ощутимо отличалась от победных рапортов. Кроме повального воровства и приписок, был еще и студенческий труд. А значит и изощренные авантюры, и ловкие аферы.
Но были и передовики коммунистического бесплатного труда. Из наших двух групп, живущих в одной казарме с двухярусными деревяными нарами и печкой в углу, таких было только двое. Наш отличник Бараков и болезненно трудолюбивый Казаков из параллельной. Остальные были нормальными людьми.
Полуузбек еще вещает. А армия студентов уже стоит напряженная, с виду готовая к свершению трудовых подвигов, к работе в поте лица и до потери пульса. Но совершенно не готовая к сбору ваты в количестве 70-ти килограммов на бедную и уже голодную душу, ежедневно.
Как говорят бывалые солдаты- кто не был тот будет, кто был не забудет, ( в нашем случае ) 49 ватных дней.
Все было за эти полтора месяца. Все – это значит все! И ад и рай полусамостоятельной, но и полусвободной жизни. Была забастовка на 7-ое ноября, когда нас вывели на работы, презирая тем самым красный день советского календаря. Были три или четыре дня проливных дождей, когда хлопок собирать было нельзя и мы томились в своих казармах от безделия и тоски. Играли в записочки с девчонками из соседнего барака. Дружили не видя друг друга посредством листочков мятой бумаги в клеточку и почтовых агентов. Была одна баня за все сорок девять дней изнурительной работы. Были работы по ночам на кухне для отстающих в социалистическом соревновании- это кто собирал ежедневно менее сорока кило злополучной ваты. Были побеги в соседние села за пряниками, сигаретами и вином. Поимки и карцеры. Были иммитации различных заболеваний – от дизентерии до радикулита. Были набеги на соседнюю молочно-товарную ферму сразу после ночных работ на кухне. Парное молоко в сороколитровых бидонах – что может быть полезнее и вкуснее. Были каждодневные обеды прямо в поле, в пыли и сырости, когда чашки перед приемом пищи протирались хлопком, а мылись после еды второй кружкой чая, если удавалось ее выпросить у строгих поваров – старших товарищей – демобилизованных студентов вторых-третих курсов. Были долгие, часовые походы пешком на поле. Утром в предрассветных сумерках, вечером в лучах заходящего усталого, как и мы, солнца. Колонна студенческого этапа растягивалась на два-три километра пути, задерживая движение автотранспорта. Пять километров этапом на поле и пять обратно. Если повезет – на тракторе. Везло редко. Было обучение игре на гитаре, правда, безуспешное, в виду почти полного отсутствия слуха. Старые кинофильмы, игра в карты и сотни анекдотов перед сном в бараке на пятьдесят шесть человек мужеского пола.
Вот об этом, не обо всем, конечно, но о самом примечательном и наиболее интересном, на мой взгляд, я и хотел бы рассказать, назвав небольшие зарисовки времен солнечной юности и беззаботного времяпрепровождения, просто «Ватными рассказами». Не славы ради, а только для изложения на бумаге мучающих и постоянно всплывающих в памяти воспоминаний. Лица, улыбки друзей, шутки и первые стихи, страхи и приключения, — все это до сих пор греет душу и сердце, обремененные почти сорока годами земного существования.
Начнем-с!

БАНКА

Закат огромного южного солнца мы застали еще в пути, шаркая по разогретому асфальту усталыми ногами. В пути, — между убранным почти до конца полем и корявым строением нашей казармы, уныло смотрящим своими полузакрашенными окнами на нас, бредущих с пустыми мешками и громыхающими в сетках кружками и чашками.
С оседающей медленно на землю октябрьской темнотой, мы ступили на территорию нашего лагеря.
Лампочка над входом в наш барак уже горела. Над ее мутным и нежизнерадостным светом ореолом кружили мошки и комары. Печь топилась, о чем сообщал нам жидкий, но усердно валящий в небо, дым. Со стороны кухни неслись если и не благоухающие, то все одно аппетитные запахи готовящихся макарон по-флотски.
Нам предстояло умыться под стоящими прямо на улице рукомойниками, привести в порядок свою одежду и ужинать. Короткий вечерний отдых не предвещал никакой новизны. Болтовня на нарах, стирка носков, написание писем и построение на вечернюю поверку. Для меня, наверняка, экзекуцию. В тетради приемщика напротив моей фамилии сегодня красовалась жирная «тройка» и не менее толстая «шестерка». Ну и фиг с ними! Тридцать шесть — тоже число, а значит имеет право на существование. На кухню, так на кухню. Вчера картошку с пацанами жарили, сегодня что-нибудь тоже придумаем. Ужин прошел мирно и скучно. Усталый студенческий люд уныло скоблил ложками по чашкам, обжигался жидко заваренным чаем и разбредался по лагерю. Уже слышались переборы гитар, веселый смех и включенная радиотрансляция. Лагерь был усталым, но не сломленным. Незатейливый отдых привносил в бараки искры веселья, а молодость возвращала разбитым телам силу.
Наша компания собралась вместе почти сразу, только Серега Тищенко задержался с братом у оврага, о чем-то беседуя с неизменными жестикуляциями.
Эта идея родилась первой у Валерона. Наш Парамоша где-то разузнал, что в соседней деревне, лежащей в двух километрах от лагеря, продают местные жители молодое вино на разлив. Рубь – литр.
Так кто же против. Нас четверо,- собственно я, Генка Ушаков, Валерон, да Серега Тищенко. Пить или не пить, вопроса не было. Был вопрос в банке и количестве. Серега, пришедший от брата, включился в совет.
— Считайте, что банка уже есть. Я знаю, где взять. Но только одна, трехлитровая. Пойдет?! – подытожил он.
Мы радостно и согласно закивали. Пошуршав по карманам, собрали три рубля, два из которых были мелочью.
Пойти сговорились втроем. Серегу, как уже поработавшего и притащившего, действительно, относительной чистоты банку, оставили для прикрытия. Подстраховать в случае поисков, да и предупредить на подходе, где лучше переходить по возвращении границу лагеря, чтобы не напороться на гестаповского милиционера.
С богом! Ушли тихо, «по-аглицки» ни с кем не попрощавшись. В кромешной тьме, с трудом ориентируясь и шарохаясь от каждого куста перевалили за овраг, прошли вдоль поля и по тенистой, но нераспознанной аллее каких-то высоких и густых деревьев, быстрым шагом через полчаса дошли до деревни.
Нас никто не ждал. Искать пришлось долго, полагаясь только на удачу и везение. Только через двадцать минут нашли долгожданный дом. Часы показывали пять минут десятого. А значит до начала вечерней поверки оставалось ровно пятьдесят пять минут.
— Вино есть? – Валерка даже о приличиях забыл. Ни тебе «добрый вечер», ни «мир вашему дому».
Хозяйка, дородная и дружелюбная русская женщина, не обиделась. Правда, тоже и не поздоровалась. Фонарь над забором немного покачивался от набежавшего теплого ветерка.
— Есть,- весело с прищуром осмотрев нашу запыхавшуюся компанию, она растворила дверь в заборе пошире. –Сколько вам?
Мы показали нашу емкость. –Три литра! Гена перестраховавшись, переспросил: — По рублю литр, так?!
— Так, так, давайте свою кринку, — хозяйка протянула мозолистую руку. — И ждите здесь.
Здесь, так здесь. Лишь бы не долго ждать. Стрелка прямо на глазах бежала по своему кругу. Чего, чего, а времени у нас было в обрез. Терпение лопалось на глазах. Валерка уже нервно смолил свою «приму», а Генка ходил кругами у забора. Мое самообладание было не лучше.
Часы показали уже почти половину десятого, когда дверь вновь отворилась и наша медлительная спасительница вынесла наполненную молодым красноватым вином, банку. Сунуть ее в аваську было секундным делом. На этот раз мы не забыли про приличия и хором выдохнули:
— Спасибо!
На всякий случай, скрашивая отсутствие приветствия и надеясь на дальнейшее сотрудничество ( не искать же снова по дворам ), я пожелал ей спокойной ночи. В ответ она только улыбнулась и захлопнула скрипучую калитку. Фонарь в последний раз качнувшись в нашем присутствии, пожелал нам доброго пути и хорошей выпивки.
Мы рванули. Как на пьтьсот!
Назад, по буеракам, оврагам и вдоль полей и огородов, бережно и поочередно прижимая драгоценную ношу к своим молодцеватым телам.
Еще издали мы увидели строящийся в каре лагерь. Время – без малого десять. Суета, гомон. И наш маяк. Тищук дефилировал около умывальников. Нас скрывала темнота,- верный друг студента.
Все удалось на славу. И запрятали банку под окном нашего барака и вовремя успели в строй.
Вечерний разбор полетов и пролетов прошел по стандартной схеме. Мне и еще десятке «счастливчиков» выпала честь нести полуночную вахту на кухне. Мои «тридцать шесть» были не минимумом, но далеко за чертой среднего арифметического. А по нему наши боссы и мерили. Ниже черты бледности. Ниже начиналось уже синь, или работа на кухне. Что, что, а средним человеком я не был.
Договорившись со своими собутыльниками о встрече на нарах после 12 часов ночи, я заступил на чистку картофеля, из которого вальяжные повара готовились завтра варить нам очередную бурду. Мы уже месяц как пребывали в уверенности,- кулинарного образования ни у кого из них не было и в помине. Всё варилось на «глаз», но не на вкус. Но бог им судья и будущие жены.
Мысль, светлая, доложу я вам, мысль о банке вина несла меня в работе к заоблачным высотам. Все в руках спорилось, вертелось, носилось. Пронеслось и время, извечный обманщик.
Бывает же, что и не хватает его, а летит, как угорелое. А как торопишь его, подгоняешь, так упрямым ослом упирается, ползет, хоть трактором стрелки двигай. В этот раз все сошлось в наших настроениях и траекториях. Не прошло и четверти ночи, как я уже снимал промасленный пограничный ватничек под нарами, вдыхая свежими еще легкими тяжелый запах мужской спящей компании.
Трижды просить соседских Валерку с Генкой не пришлось. Если б вот денег я попытался у них взаймы, да среди ночи, выклянчить, так то совсем другой коленкор. А то – вино трескать. Это как приглашение на бал. Сон у обоих, как гонгом к обеду сняло.
И полезли мы в другой угол, на нары, к Тищуку. Тихо, шепотом, как молодая группа партизан на очередную диверсию.
Серега, можно сказать, почти подрствовал. Почти ждал. А если точнее еще, то спал сном апостольским после празднования Пасхи. Будить пришлось так долго, что даже разлили раз по кружкам, плеснули в себя живительного нектара для согрева и смелости. Что, что, а она нам требовалась сейчас, как никогда. Наш бессменный бдительный милиционер бродил где-то поблизости, не столько сон наш охраняя, сколько пытаясь кого-нибудь, где-нибудь, да еще и с кем-нибудь застукать. Мания такая у него была. Может даже с детства. Он так и говорил нам, причем всегда со злостью и сильным акцентом:
— Я вась вивиду всех на чистый воду!
Вот и сейчас его дальнобойный фонарь вычерчивал круги на другом конце плаца. Расстояние приличное, но не убедительное. Начни оно сокращаться, так и нам станет не до вина. У нас тоже все сократится. До минимума.
Тищук проснулся, чуть не взвизгнул, когда Валерка капнул ему на нос винца для дегустации. Сел, протер еще пребывающие в обьятиях морфея глаза и протянул руку за кружкой.
Мы рассмеялись, тихо, дружно и уже с известной долей той самой смелости, от которой даже море Лаптевых по колено. Так и сидели, по-казахски, кружком, четыре друга на нарах в студлаге,- счастливые, слегка хмельные, но уже и довольные этой жизнью, каторгой хлопковой.
Ночь была — что надо. Даже в маленькое мутное окошечко, почти против Серегиной лежанки, были видны россыпи чистых теплых звезд, отсвет желтой луны, бегущей по другой стороне нашего барака и гордые пики тополей, ровным рядом уходящих вдоль оврага к светлому горизонту. К светлому будущему. На пересечение с Млечным путем.
Все хорошее и доброе быстро кончается. Вот и банка с вином подходила к концу. Живительная влага растворилась в крови, согрела озябшие и усталые души. Ну и конечно не без головы. По ней пришелся самый сильный удар. Все вокруг звенело, пело, воздух в бараке не казался уже таким спертым, нары безобразными, а все приятели-студенты виделись просто сказочными добрыми персонажами. Спящими красавцами.
Беда всегда приходит внезапно, как и война. Настоящая война. И всегда откуда ни возьмись. Но на этот раз она пришла именно оттуда, откуда мы ее и ждали. Из входной двери. Никаких привидений и призраков. Беда влетела в барак, с грохотом отбрасывая дверь к стене, в образе вездесущего милиционера-агрессора. Фонарь, а он казался нам уже и не фонарем, а мощным прожектором, ударил по нарам слева, неумолимо прорезая темноту на своем пути. Вниз, правее, снова вверх, изучая, и попутно дактилоскопируя тела, движения, звуки. Это был полный конец, если не сказать более! Крандец, как говорят водители автокранов.
Распоряжаться последними секундами, что скрывали нас в темноте, пришлось уже по одиночке. Как кому бог помог. Как кого положил. Серега, оказавшийся в лучшей ситуации, просто упал замертво на своем родном месте. Ему и в Спортлото всегда везло, то рубль, то пять выигрывал.
Валерка с Генкой упали тут же рядом, обнимая с двух сторон щуплого Адрюху Бочкарева. Он во сне и не сопротивлялся. Принимал реалии как должное. А мне достался, в экспромтном прыжке, кусок нар в углу, где мирно похрапывали Сашка Алеев с Витькой Шамриным. Я втиснулся между, пытаясь хоть как-то прикрыть свое тело их внушительными спальными мешками. Оба почувствовали какой-то дискомфорт. По очереди двинули меня под ребра с разных сторон, причем Витька довольно чувствительно, еще и пробормотал во сне: « — И когда ты угомонишься, Сашка?!»
Фонарь был уже рядом. Вернее прямо над нами. Мент услышал-таки все наши перемещения, падания и зарывания. Стоял в двух метрах от меня и как волк прислушивался к лежащим у ног жертвам. Крови жаждал, гад!
Банка! Боже мой, так мы ее даже не спрятали. Холод и жар одновременно пронзили тело, выступая холодным потом на лбу. Хмель испарился, видимо, вместе с ним. Сейчас найдет и тогда все, вплоть до повешанья. Кружки еще, а запах. Запах точно учует, волкодав азиатский!
Пауза висела секундная, но длинная как ночь по все той же теории о времени. Вместе с паузой висела и тишина, если не считать всех естественных звуков спящей усталой казармы-барака. Никто не шевелился излишне и не выдывал отсутствия сна в столь поздний час. Маскировочка у нас была отработана,- что надо!
Но милиционер был бодр, профессионально подкован и прилично выдрессирован на поиски происков. Банку он отчего-то не нашел, но кружку с нар поднял. Она жалобно всхлипнула. Я сильно зажмурился.
Не знаю откуда он ее поднял, мне видно не было из-за Сашки, да еще и с зажмуренными глазами, но подскочив к Тищуку с другой стороны от лежавших мумиями двух других наших собутыльников, сыщик принялся бесцеремонно расталкивать ни в чем не повинного и крепко спящего Олежку Рыбникова. Даже ногами подпихивал,- это я уже собственными глазами видел.
Олежка проснулся, как очнулся. Приподнялся на локтях:
— Ты что? Что случилось? А?!
— Ти вино пиль?! Давай вставай! Алькашь! – милиционер цепко держал добычу в руках. Виновник был пойман с поличным. Правда, как-то убедительно заспан, лицо непонимающее, эмоций – ноль. Но и не такие попадались, раскалывались, как миленькие.
— Вставай, вставай! Пиль? А?!
Олежка еще ничего не понимал. Сидел и хлопал своими большими глазами. Меня начинал разбирать смех. Из истерической серии, конечно. Я даже начал вздрагивать. Олежка тем временем уже подавал признаки жизни, а заодно и вразумительности:
— Да ничего я не пил, спал я! Кого пил, чего пил? Что тут пить-то!
— Спать я хочу, отстань!
Но настойчивый милиционер уже совал кружку ему под нос:
— Твой!? А?!
Олежка взял, понюхал и отбросил в сторону:
— Нет не МОЙ! – собъезьянничал он. Его уже раздражала ситуация и положение придурка. Ничего не понимающего.
Содержимое кружки растеклось по верхним нарам, просочилось сквозь мешковину и мерно закапало вниз. По естественным законам физики. А вниз,- значит на спящих внизу,- не более и не менее.
Меня уже просто трясло от смеха. Опасно, но пока беззвучно. Витька слева снова двинул меня локтем, принимая за Сашку. Мол, что трясешься, дядя! А тут и Сашка, в свою очередь, въехал с любовью по ребрам. Думая, что я Витька, конечно. Да еще и сквозь сон прибавил:
— Кончай, а?! Дай поспать!
Сказал мне, а милиционер конечно же принял на свой счет. И принялся еще конкретнее за Рыбникова. Начал искать вокруг него дополнительные улики.
А развязка шла совсем с другой сотроны. Снизу. Крик раздался почти истерический. Вздрогнул, я думаю, даже мент.
— Вы что там, обоссались, сволочи!
— Что это, что?! Ну, гады, мой мешок!
Барак оживал. Там, внизу уже что-то стряхивали, чистили, матерились. Всё в кромешной темноте. Наше положение становилось уже не таким безнадежным, как всего пять минут назад.
Милиционер почему-то ничего не нашел. Но хватку не ослабевал. Жертва на то и жертва.
— Вставай, пошли в штаб! Бистрее, давай, давай!
Олежке ничего не оставалось как подчиниться. Вылез из мешка, оделся в теплое. Бояться ему было нечего. Это нам было.
Как там Валерка с Генкой? Живы ли?!
Хорошо хоть он свет не зажег!
Снизу уже поднимался огромный двухметровый детина из параллельной группы с инфантильным прозвищем Кока. Обиженный и оскорбленный. Вино от мочи отличить не может, примитив!
Этого мент уложил обратно под нары одним взглядом. Размах плеч не вписался в лейтенантские погоны. Власть победила. Осыпая проклятиями верхний этаж, Кока закарабкался обратно в свой мешок. Нам предстояло еще убедить его позже в вечной дружбе и любви. Висеть под потолком никому не хотелось.
«Да-а-а-а, попили винца»- подумалось мне. Теперь, вот, Рыбчука спасать как-то надо. Сами, вроде, выкрутились.
Захлопнувшаяся дверь за милиционером с жертвой вернула нас в реалии. А это был Кока внизу, куда-то закатившаяся банка, кружки, да следы от вина.
Мы взлетели почти одновременно. Бешенными стрекозами. Уже не обращая внимания на потревоженных и спасших нас спящих товарищей. Сашка с Витькой еще долго по инерции толкали друг друга, так и не узнав, что меж ними был третий.
Коке пришлось отдать остатки вина, чудом сохранившиеся в опрокинутой на бок банке. Он беззлобно выругался, снисходительно слил последние капли в свой огромный рот и отвернулся от нас.
И двух минут не прошло, как мы практически смели все следы. Даже мешок Серегин поменяли на мой. В мой угол, поди, если придет инспекция, не пойдут. Кружки спрятали подальше. И стали ждать Олежку. Нашу вину перед ним словами передать нельзя. Подвели под трибунал, причем совершенно без задних мыслей. Наказание без преступления.
Вернулся подрасстрельный уже под утро, с красными глазами как у волка.
Все вышло немного лучше, чем мы предполагали. Удостоверившись, что Рыбников не пил, что нет запаха, и даже милицейская пробирка не действует, наш чекистский педсовет отпустил его восвояси, не освободив при этом за бессонную ночь от работ на хлопке.
Мы подарили ему оставшуюся у запасливого Тищука пачку печенья «Привет» и в обед два мешка с белым золотом.
Больше за вином мы не ходили и трезво смотрели до конца хлопкового сезона на окружающую серо — белую действительность.

КРУЖКА

Попал на кухню один раз – все. Спекся. Это как наркотик. Втягивает. Во-первых, можно наесться до отвала, если подсуетиться, а во-вторых, когда работаешь на кухне до трех ночи, то все равно за несколько часов, оставшихся до подъема, не выспишься, а значит будешь спать назавтра среди грядок, подложив под голову мешок с парой кило хлопка, собранных только ради этого. Спать до обеда. А после обеда страться собрать хотя бы что-то, чтобы не расстреляли, не унизили до потери сознания на вечерней линейке, а просто отправили после отбоя на уже знакомую кухню. Собравших за день меньше всех, кроме обязательных кухонных работ, подвергали экзекуции, выводя перед всем лагерем на середину п-образного строя во время вечерней поверки. Стыдили, читали нотации, даже угрожали исключением из техникума, но отпускали с миром в направлении кухонного хозяйства. По прошествии месяца хлопковых работ многим даже исключение казалось наградой, лишь бы уехать домой и забыть все это ватно-принудительное мероприятие. Но за все сорок с большим хвостиком дней дальше угроз дело так ни разу и не доходило.
Я, даже не знаю, собственно, почему за все время пребывания на хлопке, посетил кухню ночью ровно тринадцать раз. Тринадцать раз я собирал менее всех или попросту сказать меньше среднего балла. На «торжественной» линейке вечером выходил на середину раза два, от силы три, а норму в 70 кило выполнял только пять дней. Это я хорошо запомнил, на всю жизнь. Настолько, видно, были сильны впечатления, настолько силен психологический сдвиг в молодом и неокрепшем сознании.
Тринадцать – число особенное, но ни в коей мере не повлиявшее ни на дальнейшую мою жизнь, ни тем более на пребывание в лагере. Повором я не стал в своей жизни, а на кухне, несмотря на повышенную опасность при производстве ночных работ, калекой не сделался.
Но зато… За все бессонные ночи и полудремотные полевые работы я получил взамен большую, как вата на развесочном пункте, серию приключений и веселых историй.
Правда веселых,- это только сейчас, а не тогда, когда большая часть из них казалась скорее печальными или казусными. Об одной из этих ночных историй – и речь.
На кухню, так на кухню. Я беззаботно сплюнул в направлении руководства лагеря, сунул руки в карманы и бравой походкой знатока зашагал к бараку. В запасе еще полчаса. Умыться, теплее одеться и вперед. К победе коммунизма.
Лагерь неспокойно засыпал. Ворочался, посмеивался, вскрикивал, шуршал спальными мешками. В зависимости от того, куда ступала нога дежурного преподавателя, бараки попеременно затихали. В конце концов притихли все.
Луна лениво висела над печной трубой, грея свои розоватые округлые бока над прозрачным, в кристалльно чистом ночном небе, дымком из нашей трубы. Моя смена, моя ночная вахта ждала меня,- одинокого уставшего студента.
До полвторого я варил чай к завтраку, растапливал солдатские котлы и ведрами носил солярку. В двух котлах весело кипела вода и подпрыгивала веселая, но поднадоевшая картошка. Причем, сегодня, не совсем здоровая на вид.
Я, наверное, единственный из нашего барака, кто так часто мог на подъеме ответить на вопрос: «А что у нас сегодня на завтрак?» или «Чем нынче попотчуют нас эти повора?»
Вариантов много, а итогов два. Макароны или картошка. Разнообразие меню полностью совпадало с представлениями о тюрьме. Прочитанный в самиздате «Архипелаг ГуЛаг» не был лишен реального воплощения в некоторых своих сценах. Наш студенческий лагерь,- тому подтверждение. Мы даже шутили иногда по-черному. ГуЛаг, КарЛаг, СтудЛаг, Хлопковый Лаг.
«Лишь тому не страшен Ад, кто прошел Хлопковый Лаг!»
Без четверти два нас — бедолаг с индивевшими душами и скрюченными от холода пальцами, отпустили спать. С богом!
Но спать вовсе не хотелось. Хотелось есть. С кем-нибудь поговорить. Хотя для этого и нужно было сначала этого кого-то разбудить. Все друзья мирно сопели по своим коконам, бережливо перебирая отдыхающим мозгом все хорошее и доброе за день. То что было, или то, что могло бы быть. Посидев в позе микеланджеловского мыслителя около друзей, я легонько пнул сначала один мешок, затем другой. Валеркин и Генкин. Валерон зашевелился сразу, а Гена даже ухом не повел.
— Ты что, Федяй?,- Валерка открыл глаза, — что случилось?
— Да нет, ничего. Ты есть не хочешь?!,- я умоляюще смотрел на друга.
— Ну как тебе сказать: и есть хочу, и спать. А у тебя что еда есть?!
Я повеселел. Есть Валерка все же хотел.
— Да нет, — сказал я,- но может за молоком сбегаем на МТФ. А?! Вот Генку разбудим и вперед!
Валерка задумался, мне даже показалось ,что заснул.
Но нет, не на того попал.
— Ладно,- решил он,- но буди сам, а то крокодилы спросонья агрессивны и прожорливы.
Я радостно приступил к Генке. Дернул за мешок, раз, другой. Генка высунул голову из своего убежища.
Не давая ему времени разозлиться, я скороговоркой зашептал:
— Генка! Молоко стоит на ферме, море. Бери кружку, пошли пить. Есть, поди, хочешь. А молоко парное, теплое, витаминное.
Против витаминов Генка ничего не имел, в отличие от Валерона, сразу расстегнул мешок и начал выкарабкиваться на свет божий. Будто и не спал, а ждал приглашения на ночной пикник. Молодец!
В рассудительности Генке нельзя отказать. В любой ситуации, экстремальной ли, полном ли штиле, в смысле настроения, он всегда соображает за двоих, а то и за троих сразу.
— А ты, Федяй, на кухне, значит, был, а пожрать забыл? Что-то на тебя не похоже, больно?! Колись, давай, что там на завтрак эти бугаи варганят.
— В том и дело, дядя Гена, прикинь. То что они там готовят под гитару, есть почти невозможно, даже голодному. Картошка гнилая, толченная с салом. Впечатляет такой завтрак? А?!
Генку впечатлило. Он старательно засопел, натягивая теплые штаны сверху на трико.
— А насчет, пожрать, так вообще, как назло, эта ночь не в Красную армию. Чай переваренный и хлеб. Кроме изжоги, ни какого наслаждения. Понял! Давай, быстрее, молочко уже киснет без нас.
Через пару минут мы уже крались в тусклом свете разболтанного фонаря вдоль стен барака к черным, как сажа, кустам. Кусты жили своей обычной ночной жизнью. Зевотно шелестели, подбадриваемые ветром, в них что-то трескало, квакало и аукало. Правда, вовсе без пугания и вещания опасности.
Опасность, если и была, то только со стороны бравого милиционера, но и его, видно, сморила сказочность темной осенней ночи. Лагерь принадлежал сам себе. А мы, вооруженные идеей возможной халявы, стараясь наступать как можно тише и мягче, выбирались на дорогу, ведущую к молочно-товарной ферме. Кружки свои, дабы не звякнули предательски, держали в руках. Смешно было подумать, что со стороны мы смотрелись как гуськом идущие нищие. Слепые, голодные и замерзшие.
Подайте бедному студентику на пропитание!
Дорогу на ферму старательно освещала луна. Ее желтый фонарь недвижно лежал на гравии. Греть не грел, но все же. Идти было легко и даже как-то уютно.
На подходе к цели пришлось перегруппироваться. Пугать доярок не было ни какой охоты. Те более оставаться без молока. Зашли с тыльной стороны. Генка долго просматривал сквозь щели меж досок поле деятельности. Коров не было. Как правило, после вечерней дойки их выпускали на волю. В поле. Доярок тоже не было. Как и коров их тоже отпустили на волю. По домам.
Ура!
Молоковоза вечером не было. Бидоны со свежим молоком стояли рядком, бок к боку. Теперь только оставалось отличить молоко от обрата, если он и был. Нам, городским голодающим в этом деле приходилось полагаться только на нюх и природную сообразительность. Все, что мы смогли разузнать о молочных фермах у нашего старосты группы Кольки Черненко еще неделю назад, трудно укладывалось в голове, а тем более запоминалось. Дойки, доярки, коровы, бидоны,- слова знакомые, но вместе тяжело сопоставимые. Как далеки мы все же от здорового крестьянского труда!
Генка кивнул. Всё Чисто!
Украдкой наши дальнейшие действия назвать никак нельзя. Громыхая крышками, щелкая запорами и пиная попутно пустые бидоны, мы в считанные минуты закончили осмотр и инвентаризацию. В некоторых емкостях сверху плавал редкий ледок, в двух — молока было меньше половины. И мы остановили свои вожделенные взгляды на одной из фляг. Дружно и сплоченно. Сполоснув под краном в углу свои уставшие от чая кружки, запустили по очереди в матово-белый нектар дрожащие голодные руки. Даже в тусклом свете висящих под крышей лампочек было видно, как молоко, подрагивая в трясущихся руках, разливает по поверхности яркие блестки.
Молоко было что надо!
Еще теплое, жирное и обворожительно вкусное. Наши желудки урчали от возбуждения и удовольствия. Кружки веерообразно мелькали в воздухе. Как ковши экскаваторов. Вниз – загрузка, вверх – разрузка. И снова вниз. В трудолюбии махать кружками нам не откажешь.
На седьмом круге моя уже окрепшая рука разнежилась и расслабла. Кружка, набрав воды под завязку, подобно обреченному кораблю, с хлиплым «Бульк!» ушла на дно.
— Ну ты, Федяй, даешь!
Валерка с Генкой единодушно выругались еще в адрес чьей-то матери.
— Что делать будем? Не лезть же теперь по плечо во флягу?! А?!,- Генка допил свое содержимое кружки и крепче сжал пальцы на ее кольце.
Валерка приуныл:
— Да влипли, кажется. Может палкой или проволокой попробовать?!
Я молчал, виновато облизывая жирные и вкусные губы.
-Ты что, Валерон, вся фляга к утру прокиснет,- Генка жил в пригороде и немного больше понимал в молочной продукции.
— Тогда придется так и оставить.
— А ты что молчишь, как партизан?,- Валерон толкнул меня плечом,- плакала, однако, твоя кружечка.
— Ну и ладно, что теперь,- сказал я. Мне как сытому и довольному жизнью индивидуму, было почти все равно. Равнодушие приходит именно с сытостью.
— Что упало, то пропало, — забыли! Дай я еще хлебну! — я протянул руку к Валеркиной кружке.
— Ну, ну, полегче! Думаешь, две кружки на дне лучше, чем одна. Налить, сам налью, а так,- нет тебе, Федяй, доверия в молочном деле.
Мне пришлось немного подождать, пока Валерка дохлебает еще одну кружицу. Потом он набрал и мне. Это была последняя. Больше пить я не мог просто по причине физиологических границ. Во мне было уже молока по самое горло. И было жаль уплывшую на дно кружку.
Валерка тоже устало пыхтел. И только худощавый Генка, крокодилистый жилистый друг наш, выпил еще пару кружек молочка и только потом успокоился.
Уходили мы медленно и вальяжно. В случае засады, погони или облавы, нас не нужно было брать врасплох. Таких теплых, сытых парней и окружать нужды не было. Просто брать под белы ручки и вести куда следует. А куда следует,- туда мы и шли. Домой, в барак, на нары. Поспать слегка, да идти вкалывать. Но выпитое парное молоко грело душу и завтрашний день не казался до половины пути таким однообразным, ватным и убогим, как все предыдущие и последующие.
На половине пути, когда уже за строем пирамидальных тополей была видна наша казарма, плавающая в бликах мерцающей лампочки, первым отошел от молочного наркоза Генка.
— Ха! – сказал он и задумался.
Мы с Валеркой тоже задумались, что могло означать в сытой ночи это замысловатое и одиозное «ха».
-Ха!,- повторил Генка и наконец продолжил, не давая нам поразмышлять о его нарушенной молоком психике. В обратном действии коровьего продукта мы убедились уже через несколько секунд.
-Пацаны, а мы кажется влетели! Вернее, Федяй влетел или влетит завтра утром, самое позднее к вечеру. И знаете, почему?!
Мы пока не догадывались.
— Всё просто, ясная поляна! Завтра доярки утром начнут переливать из фляг молоко и кроме всего прочего найдут Федькину кружку. Взвоют сирены, объявят тревогу и через пять минут напряженной работы бригадирова мозга, вычислят виновных. Студенты, кто еще! И не фиг думать, что они решат что иное.
Генка прав. Так и будет. Моя фантазия тут же, в установившейся тишине, нарушаемой лишь нашим пыхтением и шуршанием по дороге, начала рисовать кошмары завтрашнего дня. Построение утром на линейку, осмотр кружек под благовидным предлогом. Я, единственный, оказавшийся без оной, выведен буду на середину. Мент зачитает приговор, написанный и отредактированный коллетивом доярок совхоза такого-го. И дальше через повешение или расстреляние. Судя уже, по фантазии вышеозначенного молочного коллектива.
Где взять кружку? Не у Валерки же. И не у спящего Тищука. У кого можно было бы, просто подойдя вплотную, вырвать из рук простую металлическую кружку, двадцать копеек штука. Чушь! Хотя со стороны я бы поглядел на эту выходку. Грабеж средь бела дня и только! Смешно, верно, выглядит. – Кураул! Грабят, кружку отняли!
Но до смеха ли!
Пока я фантазировал и умничал про себя, Валерка с Генкой уже зашли слишком далеко в своих изысканиях. Среди жертв мелькали имена наших общих врагов, друзей врагов, и их соседей. У Генки в запале даже родилась, но слава богу, сразу и умерла идея стащить кружку у преподавателей. Лично я плохо представляю себе как это можно провернуть, а тем более объяснить, если попадешься. Мол, чаю пить «хотся», не дайте пропасть жаждущему…
Так, все в тревогах за мою душу, в перебирании способов добычи злополучной кружки, мы и дошли до лагеря.
Он как спал час назад, так и продолжал спать,- безмятежно и сладко.
Кругами плавали комары с мошкарой вокруг сияющего божественным ореолом, фонаря. Квакали вдалеке неспокойные базарные лягушки. Холод медленно подбирался к земле, забирая у осени права на все живое и неживое. Пока что только ночью. Печь в бараке медленно остывала, но пока подавала переодически признаки затухающей жизни. Что-то в ней изредка щелкало, хрякало и отсвечивало тусклыми сполохами.
Тепло, темно и нет …кружки.
Так мечталось и хотелось еще там, на молочной ферме, залезть по возвращению в спальный мешок, укутаться, прижаться спиной к спине Валерона и заснуть. Хотя бы на три часа, в сытости и довольствии.
Теперь все рушилось. Пока решения не было. Друзья тоже не ложились. Из солидарности. Но долго ли можно переживать ночью, с тяжелой головой, все равно не находя выходя. Вокруг храп и храп.
Плюнули мы на всё через четверть часа.
— Ладно, мужики! Утро мудренее ночи этой дурацкой. Давайте спать, там придумаем что-нибудь! Идет?!
Это предложил я. Если бы кто из друзей, я, может, и обиделся бы, но так вернее. Может, действительно, утром что и надумаем. Тищука подключим.
Все с радостью согласились и юркнули по мешкам.
Заснули, несмотря на переживания, быстро. Спал я без снов и кошмаров. Только перед самым, как мне кажется, криком Аллы Николаевны, классного нашего руководителя, начал снится мне огромный туалет, белый-белый, такой же огромный писсуар, журчащая в нем вода и желтые подтеки на задней стенке. Ясно дело почему. И к чему. Думаю, что и Валерке с Генкой снилось что-то в этом же роде.
По крику Аллушки и командам для старост стало понятно, что она и духом еще не знает ни о ферме, ни о молоке, ни о происшествии на соседнем совхозном объекте.
Первым делом, первым делом туалеты, умывальники конечно же потом.
Мы бежали дружно и резво. В сторону деревяных вычурных строений, с ромбиками вместо сердечек в центре двери………….
Назад шли уже делово. На чуть просветленные головы продолжали думать и гадать.
Помог, как ни странно, так как и предполагали ночью, всемогущий Тищук. Все он может, и банку под вино найти черт знает где, и даже кружку.
Для меня так и осталось тайной, где он ее выкопал, именно выкопал,-старенькую, бледненькую, с отбитой в десяти местах эмалью. И при этом к тому же, не первой свежести. Чистоты она не излучала.
Я не удержался, хотя и несказанно обрадовался, когда он через пять минут притащил ее прямо к построению на завтрак. Спросил:
— Ты что, Серега, ее у ветерана Войны спер?! Лишил памятной реликвии.
— Да ты бери и радуйся! Разборчивый какой. Свою-то где посеял?
Мы разом ссутулившись, многозначительно промолчали. Пауза совести повисла в узком кругу. Его мы просто забыли разбудить, так как спал он вдали на верхних нарах, рядом со своим двоюродным братом.
Тишину разбил Генка:
— Смотри, Федяй, ментяра что-то шепчет директору!
И мы, вытянувшись, как будущие солдаты, приготовились слушать, внимать и следить за происходящим в центре нашего каре.
Тищук юркнул к брату, да так прытко, что я еле успел еще раз в знак благодарности хлопнуть его по плечу. Он уже, от своего места просто пожал плечами и подмигнул.
В центре же происходило что-то необычное для простого утреннего развода. И точно по нашу душу. Но уже спокойную и почти безмятежную. Кружку свою я сжимал крепко в левой руке, ощущая ее неизвестное спасительное тепло.
Милиционер вышел вперед. И быстро скомандовал:
— Первые шеренги два шага вперед. Вторые — два шага назад. Третьи- четыре – назад!
Началась каша. Некоторые соображали в каких шеренгах они находятся, кто-то шагал вперед, полагая, что первый, кто-то ушел назад на десять метров.
Не привыкшие еще к строевым порядкам армейских будней, пацаны разбирались в предполагаемые шеренги минут десять. Знания, полученные на занятиях по НВП явно были недостаточны в объеме. Девушки и того хуже, так суетились, крутились и вовизгивали, что менту пришлось прикрикнуть на них. Холодно и высокомерно:
-Дэвушки могут стоять так. Толко тихо!
«Дэвушки» подчинились и затихли.
Наконец и мы кое-как построились, расстроились, расссосались на два метра друг от друга.
Милиционер продолжал:
— Кружки на вытянутый руки вперед! Кажьдий свою!
Загремели, зазвенели разноцветные, разновеликие, аллюминевые, стальные кружки, кружечки. В общем унисоне тонул и звон моей старушки. Моей новой кружки-подружки.
Мент ходил между рядами вместе с директором и соколиным своим взглядом всматривался в кружки, лица. Никто ничего не понимал, кроме нас троих. Но и на наших, прожженных в студенческих аферах, лицах читалось только недоумение и непонимание. Сдаваться мы не хотели. Тем более этому гестаповцу. Все были с кружками, все были честны и невинны.
Неудавшаяся экзекуция закончилась, так и не начавшись.
Так ничего нам, а вернее всему лагерю, не объяснив, директор скомандовал завтрак.
И только взглянув мельком влево, я увидел улыбающегося Тищука. Своей коронной Челентановской улыбкой в половину лица. Голова его качнулась в знак понимания, он весело подмигнул и я понял что все прошло благополучно. Только на поле предстоял разговор со спасителем, Серегой Тищенко. Но это уже проще. Он поймет. Он хороший парень и настоящий друг. Жаль, что дорога на ферму теперь была для нас закрыта до конца хлопковой уборочной, а то бы мы обязательно взяли его с собой. Обязательно. Такое молоко было вкусное,- теплое…

КРОКОДИЛ ГЕНА

Дождь зарядил с утра, сильный и обильный. Вода лилась с небес беспрестанно и монотонно. У нас был праздник. У студентов вообще все наоборот. А тут, на уборке белого золота и подавно. Солнечные теплые осенние дни мы называли плохой погодой. Пели птицы, чуть влажный воздух по утрам был свеж и богат азотом. Восход солнца превосходил по красоте, обилию красок и оттенков все известные работы Куинджи. Степь меняла цвета каждые две-три минуты, раскрашиваясь попеременно от нежно-розового с сероватыми тенями до пурпурно-красного с оранжевыми переливами. Деревья, кустарники, теряющая свежесть трава купались в разноцветной гамме веселого и жизнерадостного солнечного диска.
Но все это мы видели уже по дороге, длиной в бесконечность, на поле, неся не первой свежести мешки и сетки с посудой. Мы шли работать или, как мы выражались, пахать, а потому мало как реагировали на все прелести южно-казахстанского края. Погода для нас в эти дни была отвратительной, потому что она была пригодной для работы. Другое дело,- дождь. Хлопок собирать нельзя. И хоть маялись мы в такие редкие дни от безделия и скуки, но все равно предпочитали эту маету передвижению в позе «намбер ту», среди грязи и пыли.
Дождь, праздничный и долгожданный лил не переставая. Мы сидели в безвременье, между только что закончившимся завтраком и далеким еще обедом. Сидели и скучали, как в детском стихотворении Сергея Михалкова. Валерка пел, я молчал, Генка ногой на нарах качал, а Серега строчил письмо в Алма-Ату.
Не помню уже кто, но кто-то из параллельной группы забежал в барак и сообщил новость. Девчонки предложили нам играть в «почтовый ящик». Переписываться между собой, не зная и не видя адресата и отправителя. Дружить посредством почты. Инкогнито. В свете сегодняшних реалий, что-то вроде секса по почте. Хотя в то время, как известно в Советском союзе секса не было.
Идея обрела реальность и множество желающих. Почти три четверти барака бросились искать авторучки, блокноты, перебирать в уме всех знакомых и незнакомых из женской половины, все известные не матерные, но ласковые слова.
Я в то время, очень стеснительный в отношении женского пола, но очень охочий до шуток и розыгрышей, согласился стать почтальоном, т.е. носить приветы и ответы. Быть посредником более любопытное занятие, на мой взгляд, чем просто строчить любовные послания практически в никуда. Я мог видеть сразу обоих партнеров по переписке, лицезреть их платонические страсти.
«Гоу!»,- как говорят американцы. Поехали! Принесенные мной послания, пока без конкретных адресов, горячие хлопковые парни разобрали в один момент. Под чистую. И пошло на обоих уровнях нар сопение, кряхтение и потение. Кто нервно покусывал кончик авторучки, пытаясь изложить на листе бумаге весь объем своей души, кто-то писал так быстро, будто боялся опоздать к сдаче на проверку своего сочинения. Олежка Рыбников, скрестив ноги «турецким султаном» старательно выводил на листе незамысловатый цветочек. Работа кипела. Теперь парни должны были подписывать свои письма придуманными именами или прозвищами и вручать их мне предстояло девушкам тоже согласно законспирированным именам. Валерка, назвавшись «Сатурном» писал какой-то «Русалке». Серега Тищенко как «Штык» – «Аленькому цветочку», а Ушаков Гена, наш закодычный друг и объект шуток по имени ( Гену все ассоциировали только с одноименным персонажем мультфильма про Чубурашку ) писал длинное любовное письмо незнакомке с красивым именем «Эсмиральда». Себя он нарек «Царевичем». Просто и со значением.
Собрав согнутые в любовные треугольники послания и накинув куртку, я выбежал под дождь. Сто метров по глинянному утрамбованному нашими ногами квадрату приказарменной площади я пробежал то ли на лыжах, то ли на коньках. Ноги постоянно разъезжались и попадали в мерзкие лужицы. Влетев на крыльцо женского царства, я старательно отряхнул ноги, привел в порядок разлетевшиеся от ветра и без того непослушные волосы и постучал.
Девушки с экзотическими именами встретили меня весело и непринужденно. Разобрали письма и попросили зайти через четверть часа.
Четверть так четверть.
Письма мне отдавали дамы с наставлениями и расспрашиваниями, на которые, впрочем, я старался не отвечать на прямую. Тайна есть тайна. Зная адресата, пропадает интрига и интерес.
— А какой он «ковбой»?
— Это не тот высокий блондин называется «ястребом»?
— Ой, а скажи мне, а как выглядит «ветер»? Волосы у него темные?
Да?
— А «Штык» — это почему? Он что худой и костлявый?!
Я усмехнулся. Серега действительно походил на штык, длинный, худой и костлявый.
Вопросы сыпались градом. Я только успевал отбиваться. Не знаю. Не видел. Не рассмотрел.
Немного расстроенные девушки разбежались по углам, где с нетерпением и стали ожидать будущих ответов от своих завуалированных кавалеров.
Только теперь я разглядел как сильно барак женский отличается от нашего. Не только запахами. Но и стилем, чистотой. Все аккуратно убрано, разложено, печь и то кажется топит как-то по особенному. Весело пощелкивает сухими дровами и нежно гудит сердитым углем. Благодать. Да, в таком бараке можно и жить. Не то, что у нас,- подумал я,- запах прелых носков, пота, сигаретный смог и вечно чадящая и грязная печь. В нашем кавардаке несомненно не хватало женских рук и умения обустроить почти семейный уютный очаг из старой, хотя и отремонтированной совхозной конюшни.
Делать нечего, как ни приятно находиться в дышащем цветами домике от Мальвины, да нужно идти. Товарищи заждались, поди, в нетерпении нары сносят.
Наш казарменный барак встретил меня как бога. Писем хватило почти всем. Написали девчонки от души и по-женски с теплой фантазией.
Не было письма только Гене.
— Федяй! А где мне? Как же так, я так красиво написал, ты что съел по дороге, что ли?!
Я пожимал плечами. Не помню, чтобы что-то терял по дороге, в карманах рыться тоже смысла не было. Письма я принес в руках. Не припоминал я и прекрасной «Эсмиральды» среди цветущих девушек соседней казармы. Ответить другу было абсолютно нечего. Генка, убитый горем, с завистью оглядывал казарму, где все счастливчики оживленно читали, обменивались впечатлениями, весело балагурили и немедленно принимались писать ответы.
Игра удалась на славу. Скука канула вон, прямо под прямые и холодные нити бесконечного дождя. Обделенным оказался только мой лучший друг Генка Ушаков. Жалость сдавила сердце. Залезая к себе в нижний дальний угол, Генка бормотал под нос не то проклятия, не то пожелания солнечной погоды. Ему уже больше хотелось на работу. Быть на равных, а не одиноким отвергнутым всеми и вся неудачником.
Выход нашелся сам по себе.
Пока затихающая братия скрипела авторучками и шелестела перечитываемыми посланиями, я полез наверх. Выпросив у Тищука непомятый лист из блокнота и откопав в кармане авторучку, я быстро сел писать письмо. От «Эсмиральды» к Генке. Хорошее, доброе письмо. В нем я восхитился его стилем написания, поблагодарил за радость переписки, и извинился за невозможность сразу ответить, сославшись на занятость по уборке помещения. В душе я искренне проклинал эту самую злополучную «Эсмиральду». Во-первых, за то, что обманула надежды моего друга, а во-вторых, за то, что вынудила меня прибегнуть к этому пошлому спектаклю. Тогда я еще не догадывался, в какой розыгрыш может обратиться этот мой порыв оказать помощь обманутому другу.
Время мое истекло. Меня уже искали, требовательно стучали по нарам, жаждали продолжения шоу.
От девчонок я вернулся с полным боекомплектом. Среди посланий не последнее место занимало и письмо от «Эсмиральды». Для «Царевича», как значилось на лицевой стороне. Генка практически вырвал его у меня из рук, не дав и слова сказать. И благо сразу исчез под нарами, избавив меня от необходимости краснеть в его присутствии.
Вылез он почти через двадцать минут счастливый до беспамятства. Улыбка шире ушей, глаза блестят, в руке сжимает треугольный конвертик. Собрав оставшиеся, я пообещал Генке вернуться быстрее с ответом, друг есть друг, и побежал. От девчонок в наш барак не вернулся, а пошел к кухне, такой знакомой и близкой. Сколько уже ночей на ней отработано в поте лица, сколько картошки перечищено, чая наварено. Не счесть. Четверть часа у меня есть. Уединившись под навесом, я вскрыл Генкино письмо. В конце концов этики я не нарушал, так как в некотором роде письмо было адресовано мне. Привожу его полностью, без купюр:
« Здравствуй прелестная Эсмиральда! Я несказанно рад, что получил наконец-то твое послание. Не знаю что могу тебе еще написать. Хотелось бы встретиться. Поговорить. Я очень хочу с тобой дружить. Я симпатичный парень. Надежный. И могу хранить все твои тайны. Ответь, пожалуйста, я очень буду ждать. Надеюсь на встречу. Напиши, согласна ли встретиться. И напиши про себя. Какая ты? Глаза, губы, волосы. Жду с нетерпением.»
И это записку он двадцать минут писал. Ну Гена дает! Видно сильно переживает, дружить хочет, девушки нет, а тут настоящая незнакомка. И может быть прекрасная как Золушка из сказки. Любопытство – это его стихия. Точно!
Я быстро развернул новый лист, достал ручку, на воздухе она писала плохо, но все же. Да еще и паста попалась зеленая. Невзрачно как-то. Но другого ничего не было. Как и выбора,- писать или не писать.
Я отписал ему ответ:
«Дорогой Царевич! Я согласна на все! Ты покорил мое сердце. Я верю тебе, не знаю почему. У меня нет парня. А ты так хорошо пишешь. Нежно и спокойно. Я тоже хочу тебя увидеть. Давай встретимся после отбоя. Только где, скажи сам. Но недалеко. Я боюсь выходить далеко. Глаза у меня карие, губы как у всех, а волосы темные. Больше пока не скажу. Увидимся – увидишь. Може я тебе и не понравлюсь. Эсмиральда»
Господи, на что только не пойдешь, лишь бы другу помочь. Чушь, конечно, написал, но лучшего в голову ничего не лезло. Да и как поставить себя на место этой Эсмиральды, которую я и в глаза не видел.
Сложив конверт, как и положено, треугольником, я понесся на всех парах к девчонкам за письмами.
Принял письма, вложил свое между и к себе.
Наши меня уже ждали. Генка, возбужденный и нетерпеливый, тоже.
Дрожащей рукой взял конвертик, растолкав других, и ушел читать. Я вдруг испугался, что он может понять. И тогда мне кранты.
Но нет. Прочитав, он сел сразу за ответ. В мою сторону даже не взглянул. Я наблюдал за ним от лестницы, пытаясь уловить его мысли, переживания. Но Генка только шевелил губами и усердно что-то писал. В этот раз не долго.
Другие тоже не заставили себя ждать. Набитый письмами, я снова растворился в ливне. Ушел. Все повторилось как и в прошлый раз. Забежав под навес в открытую нашу столовую, я жадно прочитал коротенькое Генкино письмо.
«Эсмиральда! Спасибо. Ты мне нравишься еще больше. Не бойся. Со мной тебе ничего не будет страшно. Давай встретимся в половине двенадцатого, у водокачки. Твой Царевич. А вообще меня зовут Геннадий.»
Ба! Ну вот и приехали. Это же развязка. Он уже и Геннадий. И не идти же мне вместо Эсмиральды с Генкой под дождем целоваться. На ум пришла беспризорная идея. Просто сорвалась.
Карты на стол, господа! Нужно прекращать это письмоблудие. Отказываться и выкручиваться. Пока от имени Эсмиральды. В противном случае тучи сгустятся и над моей головой.
Я взял свою ручку с зелеными чернилами, подышал на шарик и написал:
«Милый Гена! Все-таки Гена! Извини, но я не смогу придти как ты просишь к водокачке в половине двенадцатого. Я знаю одного Гену с МЭС, он мне совсем не нравится. Но мне не хочется тебя обижать. Просто ты не в моем вкусе. Я, честно говоря, думала, что пишу другому мальчику. Целую тебя в щечку по-дружески. Больше мы не будем переписываться. Но я желаю тебе найти хорошую девушку в твоей жизни».
Подумав немного я приписал постскриптум:
«Пишу твоими любимыми чернилами».
Эта фраза вылетела сама собой, спонтанно. Просто черт дернул. Или просто чернила и в самом деле были подходящими. Ярко-зелеными.
Нет, конечно, я понимал, что обижаю друга и товарища, но настолько все это далеко зашло. Дальше некуда! Идти на свидание нельзя, так можно хотя бы превратить все в добрую шутку. Генка добрый, он поймет. Посмеемся от души. А может он и не поймет, чьи это проделки? Наивная уверенность.
Вручая послание, я с опаской смотрел Генке в глаза.
-Ты что, что так смотришь,- Генка взял конверт, пожал недоуменно плечами и ушел в свой закуток. Я медленно начал отходить к двери. Ретироваться и готовится к самому наихудшему.
Какому худшему я и додумать до конца не успел.
Из-под нар раздался дикий рев и дерево задрожало во всех плоскостях. Все в бараке притихли. Никто не знал, да и не догадывался, о нарастающей буре ущемленных страстей. Я распахнул дверь и оттолкнувшись от порога, прыгнул в дождь.

-Убью, Федяй!, — кричал обезумевший влюбленный. «Убить не убьет, но покалечить – запросто, в таком-то запале»,- подумал я. И прибавил ходу. Благо куртка была на мне. Дальше погоня продолжалась уже на улице. Мой опыт пересечения глинянной скользкой площади был больше. Генке не повезло и здесь. Через десять шагов он уже потерял равновесие. Вот что значит сидеть целый день в бараке, письмеца строчить. Это тебе не фунт изюму. Я смог притормозить и оглянуться. По всему было ясно, что Генка влип в грязь по самые уши. Брыкался, вставал, снова падал и беспрестанно матерился. На мою бедную голову сыпались отборные и смачные выражения в духе времени. Было что-то даже про хлопковые коробочки, на которые, впрочем, я совсем не похож.
Встал все же.
— Гена! Прости подлеца! Я же пошутил! Ну можешь ты понять или нет?! – я кричал через ливень, ветер, напрягая всю мощь своих еще молодых легких.
-Или нет! – парировал Геннадий и припустил за мной снова. Теперь, правда, более осторожно. Пришлось и мне снова включить пятую скорость. Или шестую даже. А заодно перейти на бег зигзагом, так как он подобрал где-то в грязи солидную палку.
Страшно не было. Генка парень хороший, добрый. Отходит быстро. Но побегать придется. Не доставлять же ему двойное удовольствие. И поймать и покалечить. Побегает, остынет, вот тогда и сдаваться можно. Стрела пущенная издалека не пробивает даже шелка – говорят люди. И я с этим согласен. Потому и бегу.
В спину больно ударило. «Вот она, родимая!»,- догадался я. Теперь оружия у него больше нет. Я уже заворачивал за злополучную водокачку. Резко изменив направление, побежал почти сразу в противоположную сторону, только вдоль кирпичного забора, с другой от Генки стороны. Как можно тише, но резвее.
В казарму я добрался быстрее. Это точно. На входе Рыбников сразу напророчил:
— Ну все, Федяй! Считай себя покойником. Разозлил ты нашего крокодила до коликов. Видел его сейчас, пробегающего. Зубами лязгает, страх просто! Тебя спрашивал!
-Олег! Ты не говори ему, если еще раз спросит, что я уже здесь. Пусть еще немного побегает. Лады?!
-Да мне по фигу! Бегайте хоть до ужина. Ты письма-то поташишь, или искать другого почтаря?!
Я пытался восстановить дыхание. И успокоиться.
— Не, я не в форме. Мне бы дожить еще до ужина. Носите сами. У меня другие заботы, — я забрался по лестнице на второй ярус, в угол к старосте нашему Коляну. Он безмолвно пустил. Лишних вопросов он вообще никогда не задавал.
В барак влетел Генка. Собственной персоной.
-Кто Федяя видел?
По интонации я понял, что он уже не тот Генка с палкой, уже спокойней. Но все же еще опасный. Меня в свете одной тусклой лампочки он разглядеть не мог. А те, кто меня видели, пока молчали. Но это пока. Мир, как и положено, не без добрых людей. Лишь две минуты разгоряченный погоней Генка ходил по бараку без понятия. Добрые люди показали на мое укрытие.
Последнее средство. Я решил притвориться покойником. Мол, он уже меня убил. Помогло мало. Генка бросился на меня, как бросается ястреб, -камнем, на свою легкую добычу.
Сил у меня не меньше. Но на его стороне была правда. Куда ни кинь, я его подставил, выставил клоуном. Бельский, вон, хохочет без устали. Ишь как ему шутка про чернила понравилась.
Душил он меня долго. На мои уговоры, хрипы и заверения привести Эсмиральду к нему на свидание, только рычал и наседал. Обида жгла его душу. Он и меня-то мучил просто для проформы. Ну кто-то же все равно виноват, что ему никто не пишет. Короче, обиделся он железно. А я терпел. Искусство требует жертв, пусть даже таких. С тумаками и подзатыльниками.
Уходя и сплевывая на грязный деревяный пол, Генка еще и пригрозил:
— Во век тебе этого не забуду. Понял?!
Я благоразумно промолчал и растирая разгоряченную Генкиными руками шею, полез вниз к Валерке. Тот незаметно все увертывался взглядом от Генки и недвусмысленно смеялся глазами. Смех в бараке не умолкал до ночи. Смешно было всем. Кроме меня и Генки.
Помирились же мы лишь на ужине. Я протянул руку, Гена подумав, пожал ее, крепко и искренне. Как всегда. Обнявшись, мы улыбнулись друг другу. Мужская дружба выше всех мелочей и розыгрышей. Жить вместе нам предстояло еще добрых три недели. Поддерживать и помогать, вместе грустить и веселиться. С ужина уже шли всей ватагой, дружной и спаянной.
По случаю вечерней прохлады и затянувшегося дождя Гена был, как и положено, в пуловере… ярко зеленом.

История эта стала притчей, а вспоминали ее до самого диплома. И больше всех сам Генка. Вспоминал, смеялся и щипал меня за бок.

……………………………

Эпилог. Сижу и думаю, что можно добавить, что пояснить. Время съело все, что было вокруг. Все, кроме памяти.
Ушел от нас безвременно и безвозвратно великий могучий Советский союз. Во времени ушли и некоторые из студенческих друзей. Нелепо, рано. Многие просто растерялись. Жизнь раскидала нас по странам и весям. Изменилась и, собственно, страна.
Ныне студенты больше не работают осенью на хлопке. Законы капитализма изменили законы страны. Хлопковые поля выкуплены в частные руки. Их обрабатывают семьями. И ходят по стране странные и страшные слухи, будто на уборке хлопка используется рабская сила. Вроде как сгоняют хозяева бомжей, вылавливают, крадут, отбирают документы и заставляют работать. Спираль истории возвращает страну на двести-триста лет назад. Республиканская газета «Караван» кишит объявлениями о пропаже людей. Ищут родственников, друзей, знакомых. Ищут, но не могут найти. Жестокая система новой жестокой страны, в которой первыми жертвами «базарной» экономики стали пенсионеры и дети, строго хранит свои тайны. Этим тайнам еще только предстоит стать явью через двадцать- пятьдесят лет, когда заработает в изменяющейся стране какой-либо другой мезанизм, когда сменится, даст бог, власть. Когда вместо белых, красных, коричневых придут просто порядочные люди и никто не станет их убивать, потому что все будут хотеть просто хорошо и спокойно жить. Любить свою страну, и не жалеть, что родились именно в ней, а не на абстрактных Канарских островах.
Жаль только, что это все фантазии. Жаль только, что мы бесчувственно транжирим и разворовываем свое настоящее, продолжая при этом верить в светлое будущее, которое при таком раскладе просто невозможно вылепить. Именно из этого настоящего.
А главное, жаль мне более этих рабов на хлопке, что никогда не смогут вспомнить ни о походе за вином, ни о парном молоке с фермы, ни о добрых друзьях и товарищах, проверенных в суровых буднях студенческой жизни. Ради них, своих верных друзей, собственно, я и написал все эти воспоминания и кланяюсь им днем сегодняшним.