Пошел снег, мелкий, колючий, и задул ветер. Прохожие подняли воротники, опустили головы, ссутулились; прищюрив от снега глаза, пошли быстрее. Быстро белел асфальт, автомобили не успевали плавить снег. Уже начинало темнеть.
К остановке причалил автобус, грязный, с синим дымком выхлопов, отчаянно рокочущий. Люди на остановке зашевелились и сошли с тротуара – скорее в теплое, согретое человеческим дыханием чрево нетерпеливо Рокочущего. Когда пошел снег в их ожидающих глазах, высматривающих вдали гряано-желтый автобус, появилась безнадежность…
Когда двери с шипением закрылись, автобус еще раз грозно зарычал и отъехал, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. А вообще, из-за снега машины ехали очень медленно — чтоб не занесло, и лишь отчаянно работали “дворники” (туда-сюда, туда-сюда). Тем же, кто на остановке ждал троллейбуса или другого номера автобуса, становилось ясно, что не попасть им домой до темноты. В руках у них были тяжелые сумки, авоськи. Желание скорее попасть в теплоту дома и сбросить тяжелые пальто и шубы, от которых давно ломило спину, постепенно угасало и остывало по мере того, как усиливались ветер и снег. Было уже шесть тридцать вечера – конец трудового дня.
Он остановился на углу улицы Галилея, посмотрел на отъезжающий автобус, потом свернул на Парнас авеню и пошел по ней вплоть до Оперы. Там он сел на снег на площади Оперы и заплакал – такая маленькая черная точка в центре белого круга площади, если смоптреть с вертолета…
Человек – это вообще всегда центр какого-нибудь круга.
Август 2000 года.
———————————————————————————