Ты же мертвый, совсем мертвый дом, номер N, по улице Луначарского. Я к тебе без цветов, ты извини, ради бога. Но некогда было, гости понаехали, водка-закуска, слезы-звездочки. И все это тульской ночью. А утром я вспомнила о тебе. Вспомнила, что давно не была и надо бы съездить. И вот… чмокнула бабушку Надю в щеку, двери прикрыла. А цветы не могла купить, руки сигаретой были заняты. Ну, вот и здравствуй в какой-то там раз. У тебя во дворе деревья, в глазах Вторая война, за щекой мятный леденец и маленький Кабаков. В горле тишина.
А мне ночью снилось как мелюзга-Борька гоняет мяч во дворе, а черное тульское платье его матери в скрипучем шкафу ждет мужа. Что ты говоришь, дом? Что за постмодернизм такой – черное платье? Нет… это не постмодернизм, не прием – просто я забываю ее лицо – прабабка все-таки, а фотографию так и не удалось у Наденьки выпросить. Только рассказы, о том, как они жили вот в этом самом полуподвальном этаже и Борька (брат) делал шикарную деревянную мебель для Надиных кукол. А еще про тяжелое от воды белье, про чертову беду – испанку, которой заболела младшая дочь, про сапожки и карточки на дрова. Про свернутый, выжатый как белье, зимний запах разлуки. Ты все это помнишь, дом? Я бы хотела подойти к калитке, скрипнуть щеколдой, а потом дальше дальше к кресту из веток над крыльцом, лицом к двери. А постучать нельзя – в руках по-прежнему сигарета. Parliament марка и литература другого города.
