Сказка о беспутном Юсуфе и царевне Маймуне

Рассказывают, что когда халифом был Гарун-аль-Рашид – да пребудет слава о нем в веках — жил в Багдаде один купец, человек уважаемый и небедный. Держал он на базаре лавку, покупал и продавал, извлекал доход и радовался жизни. И было у него двое сыновей: старшего звали Хасан, а младшего – Юсуф.
Когда купец достиг преклонного возраста, отвернулся от него Аллах, и всё пошло прахом. Расстроились у купца дела, расстроилось и его здоровье. И почувствовав приближение кончины, призвал он к себе сыновей и сказал им:
— Дети мои, я умираю. За тебя, Хасан, мое сердце не так тревожится, как за твоего беспутного брата. Ты сызмальства помогал мне в делах, умеешь покупать с расчетом и продавать с выгодой. А вот у брата твоего, Юсуфа, ветер в голове. Знаю, проводит он драгоценное время в непотребных домах, беседуя с незнакомцами или нечистыми женщинами за чашей вина, читает или сочиняет пустые стишки да слушает пение блудниц под звуки лютни. И сердце мое разрывается от боли, когда я начинаю думать о его будущем. Ибо, я разорен, дети мои! По воле Аллаха, потерял я всё свое состояние до последнего динара.
Примите же, о дети, последний мой совет: продайте дом и лавку, и всех невольников, и непроданный товар, который сможете продать. Верните долги, а на часть вырученных денег приобретите верблюда и отправляйтесь с караваном в Страну пряностей. Закупите там гвоздики и перца, имбиря и мускатного ореха, кардамона и шафрана, корицы и миндаля, кукурмы длинной и травы перечной, а также базилика насколько хватит средств, и возвращайтесь в Багдад, обитель мира. Говорят, на эти товары ожидается через год немалый спрос, и, если позволит Аллах, — да святится имя Его! — вы быстро разбогатеете. А теперь поклянитесь, что так и сделаете и что не будете ссориться между собой, обижать и обманывать друг друга.
И братья поклялись.
Вскоре купец умер, и сыновья похоронили его. И продали они всё имущество, как завещал их отец, и купили верблюда и отправились с караваном в далекую Страну пряностей.
Когда миновали они страну Аль-Хиджаз с пустыней Фейд и достигли безводной местности в стране Руб-эль-Хали, налетела на караван черная буря. Три дня и три ночи бушевал ураган, а когда он стих, братья увидели, что оказались одни в раскаленной пустыне. Весь караван сгинул, как будто его и не было.
— Что нам делать, о брат мой? — в отчаянии спросил Юсуф. – У нас мало воды и пищи, и мы не знаем пути.
— Купцы говорили мне перед бурей, что в половине перехода на юг есть Горький колодец. Направимся туда, брат мой, а там что-нибудь придумаем, — ответил в смятении Хасан.
И двинулись они на юг, и в середине дня достигли Горького колодца. Когда Хасан заглянул в глубокий колодец, то увидел не воду, но некие предметы. И тогда достал он из припасов веревку и передал ее Юсуфу со словами:
— Обвяжись веревкой и полезай в колодец, а я буду держать веревку, дабы потом вытащить тебя оттуда. Там что-то лежит и мешает достать воду.
И Юсуф сделал то, что велел ему брат.
— Здесь два мешка и совсем мало воды, о брат мой! – закричал Юсуф из глубины колодца.
— Сними с себя веревку, обвяжи один мешок, чтобы я мог достать его, — сказал Хасан.
И Юсуф выполнил его просьбу, и когда Хасан развязал доставленный мешок, то с удивлением обнаружил, что тот полон старых серебряных дирхемов.
— Подавай второй мешок! – крикнул Хасан брату и бросил в колодец конец веревки.
И Юсуф выполнил просьбу брата. И оказались во втором мешке новые золотые динары.
И разгорелись у Хасана глаза. «Здесь не меньше тысячи золотых и пяти тысяч серебряных монет, — подумал он. — Этого хватит, чтобы купить в Багдаде дом, лавку, товар, невольников и обзавестись четырьмя женами. Слава Аллаху, я стану богат. А беспутному Юсуфу сама судьба уготовила место в зловонном колодце, дабы расплатился он там за все свое безделье и грехи!»
И подумав так, Хасан торопливо погрузил мешки на верблюда, забрался на него и не обращая внимания на крики и вопли, доносившиеся из колодца, повернул на север.
Когда бедный Юсуф понял, что брат бросил его, он в отчаянии стал биться головой о каменную стену колодца, а потом горько заплакал. И лежал он в зловонной жиже, и смотрел вверх, на кружок голубого неба. И увидел Юсуф, как постепенно небесный краешек потемнел, а потом сделался черным, и наступила ночь. И пришел потом новый день, который сменила новая ночь. И потерял Юсуф счет дням и ночам и впал он, отчаявшийся, в беспамятство.
И очнулся Юсуф и выпил горькой воды, и достал из-за пазухи лепешку и съел ее, а потом снова заплакал. И несколько раз порывался он вскарабкаться вверх по гладким камням, которыми были выложены стены колодца, но всякий раз срывался вниз, ломая ногти на руках и ногах.
И вновь приходил день, и наступала ночь, и Юсуф видел одну и ту же звезду в черном круге. У него закончились лепешки и сушеная фасоль.
И Юсуф вновь впал в беспамятство и вновь пришел в себя. И снова стояла ночь, а в небесном кружке дрожала звезда. И тогда, собрав последние силы, Юсуф закричал:
«О милосердный Аллах, сжалься надо мной и даруй мне смерть, ибо поистине я заслужил ее беспутной моей жизнью!»
Но тишина была ему ответом. Юсуф же, обезумев, стал зарывать голову в горькую жижу, дабы лишить себя жизни. И вдруг пальцы его оцарапались о нечто острое, и Юсуф обнаружил в ладони какой-то предмет. Когда же он очистил его от грязи, то увидел большой перстень старинной работы с крупным гладким камнем и искусно вырезанной на камне таинственной надписью. И Юсуф потер камень, чтобы получше разглядеть надпись.
И в то же мгновение дно колодца озарилось, да так ярко, что Юсуф зажмурил глаза.
А когда открыл их, то увидел страшного черного человека с серьгой в ухе и дамасским кинжалом за поясом.
— О царь времени, — прорычал черный человек, — приказывай, и я сделаю всё, что в моих силах!
И отпрянул Юсуф в страхе к стене колодца.
— Кто ты! – дрожа прошептал он.
И черный человек покосился на Юсуфа и мрачно произнес:
— Я – раб перстня, ифрит или, если хочешь, марид из породы летающих джиннов.
— Но как зовут тебя? – вновь прошептал Юсуф.
— Фадиль-ибн-Халид-аль-Аббас, о царь времени.
— Но я не царь времени, — простодушно заметил Юсуф.
И поднялась у черного человека густая бровь над огромным сверкающим глазом.
— Как, разве ты не Сулейман-ибн-Дауд (мир с ними обоими), владелец перстня со смарагдом, на котором начертано величайшее и прекраснейшее из 99 имен Бога?
И изумился Юсуф и посмотрел на перстень и вырезанную на мерцавшем камне надпись, а потом надел перстень на безымянный палец правой руки. И был перстень тяжел, но оказался в пору.
— Нет, я – Юсуф, сын купца из Багдада – с улыбкой произнес Юсуф.
И черный человек вздрогнул и изменился в лице, и было видно, что он потрясен. Однако одного мгновения хватило тому, кто назвал себя Фадилем-ибн-Халидом-аль-Аббасом, чтобы придти в себя. Поклонившись, он смиренно сказал:
— Приказывай, о хозяин перстня.
— Ты и вправду из породы летающих джиннов? – с замиранием сердца спросил Юсуф, разглядывая незнакомца.
— Да, о царь царей, э-э-э то есть… о повелитель, — поклонился черный человек.
— Тогда, …ибн-Халид-аль-Аббас,…
— Называй меня просто – Фадиль, — с достоинством изрек ифрит.
— Тогда, Фадиль, мы можем выбраться из колодца? – с мольбой прошептал Юсуф.
Выслушав этот вопрос, ибн-Халид-аль-Аббас криво усмехнулся, опустился на колено и небрежно произнес:
— Садись на плечо, о повелитель.
И не успел Юсуф взгромоздиться на могучее плечо ифрита, как тот взмыл вверх, к звездам. Испугавшись, обнял Юсуф мощную шею ибн-Халида-аль-Аббаса, на которой красовалась массивная золотая цепь, и ахнул от страха и восхищения. Взору его открылась вся пустынная страна Руб-эль-Хали, залитая светом луны и звезд, и даже часть страны Аль-Хиджаз.
— Куда следует направиться, о повелитель? – повернув огромную голову с короткими курчавыми волосами, осведомился ибн-Халид-аль-Аббас.
И нагнулся Юсуф к огромному уху с болтающейся серьгой и шепнул:
— Я голоден. Нельзя ли нам опуститься на землю и подкрепиться?
— Слушаю и повинуюсь, — ответил ифрит и, как показалось Юсуфу, хмыкнул.
Тотчас оказались они на песке, словно и не парили мгновенье назад высоко в черном небе. И откуда не возьмись появился персидский ковер, а на нем в серебряных блюдах яства, источавшие такие ароматы, что у Юсуфа закружилась голова. И хотел он было наброситься на еду, но взгляд ибн-Халида-аль-Аббаса остановил его. Ифрит взял кувшин с изогнутой ручкой и предложил юноше омыть себя. И ощутил Юсуф истинное блаженство, когда прохладная влага освежила его тело.
— Не разделишь ли ты со мной трапезу? – после омовения и предписанной молитвы вежливо спросил Юсуф и удивился собственной учтивости, которой ранее за собой не замечал. Ифрит осклабился:
— Ты первый из владельцев перстня, кто спросил меня об этом. Благодарю тебя, о учтивейший, но нам, джиннам, этого не требуется.
И Юсуф, наконец, набросился на еду: он жадно ел и запивал водой, потом жадно пил и вновь ел, и с ликованием насыщался.
Когда трапеза завершилась, Юсуф надолго задумался, ибо, казалось, сама луна и звезды расположили его к размышлениям.
— О Фадиль, — после продолжительного раздумья заговорил Юсуф, — я хочу вернуться в Багдад, но так, чтобы в городе меня никто не узнал.
— Это возможно, хозяин, — смиренно кивнул ифрит.
— Я хочу поселиться на постоялом дворе под видом дервиша…
— Да будет так, хозяин…
— У нас будут деньги, достаточные для жизни?
— Будут, хозяин, — на этот раз как-то неохотно отозвался ибн-Халид-аль-Аббас.
— Тогда – летим, — нетерпеливо попросил Юсуф.
— Слушаю и повинуюсь, о повелитель, — послушно ответил ифрит и преклонил колено.
И через мгновение яства и ковер исчезли, а Юсуф с летающим джинном вновь взмыли в небеса и понеслись в обитель мира, Багдад.
Еще затемно остановились они на постоялом дворе. И марид из породы летающих джиннов вручил Юсуфу увесистый кошелек с динарами и вернулся в перстень. Юсуф же, отдохнув и совершив все предписанные Пророком дела, разузнал, где живет его брат Хасан. И оказалось, что жил Хасан в квартале богатых купцов-ювелиров и слыл достойным человеком.
И Юсуф, одетый в рубище бродячего дервиша, подошел вечером к прекрасному дому брата и вскоре увидел Хасана, важно и неторопливо возвращавшегося в сопровождении двух невольников с базара.
И случилось так, что недалеко от дома, в котором жил Хасан, за ним и невольниками увязалась какая-то грязная черная собака, вся в невыносимо смердивших ранах и язвах. И приказал Хасан невольникам отогнать бездомную собаку, но им не удалось этого сделать. Напротив, черная собака залилась злобным лаем и даже попыталась укусить купца. Тогда в гневе Хасан вырвал у одного из невольников палку и принялся яростно и с остервенением бить собаку по тощим бокам и хребту.
— Стой, о достойнейший, чьего имени я не знаю! – закричал подбежавший к Хасану Юсуф, — Пожалей эту тварь, ибо она угодна Аллаху.
— Откуда знать тебе, оборванец, кто кому угоден? – злобно бросил Хасан и ударил собаку так, что та жалобно заскулила.
— Не бей ее, жестокосердный! Отдай лучше мне, я щедро заплачу тебе, — нахмурившись попросил Юсуф.
— Видно Аллах совсем помутил твой разум, дервиш, раз ты готов платить мне за то, что никому не принадлежит! – с насмешкой заметил Хасан. – Забирай ее даром, если сможешь, и убирайся подальше от моего дома, не то я позову стражников.
— Иди за мной, Сауда (черная) – поманил Юсуф.
И ко всеобщему удивлению черная собака завиляла хвостом и, благодарно и преданно глядя в глаза Юсуфу, поплелась вслед за ним.
Когда они вышли из квартала купцов, Юсуф постучал по перстню и тотчас увидел на камне изображение ифрита, вопросившего:
— Что угодно, хозяин?
— Ты знаешь, как вылечить Сауду?
— Знаю, хозяин, — не выказав удивления, ответил ибн-Халид-аль-Аббас.
И тут же в ладони у Юсуфа появилась шкатулка с приятно пахнувшей мазью и свиток с предписаниями врачевателей, знавших толк в исцелении животных.
Юсуф же, внимательно прочтя предписания, стал им неукоснительно следовать, и не прошло и семи дней, как Сауда поправилась и повеселела. Раны ее затянулись, и через некоторое время Юсуф начал совершать с ней по ночам длительные прогулки.
Когда же всходило солнце, Юсуф и Сауда возвращались на постоялый двор. И в тесной комнате, где поселили презренного дервиша, предавались они праздности и снам. И каждый раз после сна Юсуф проводил время за разговорами с рабом перстня, из которых выносил для себя много поучительного и полезного. И привязался Юсуф к Фадилю, и стал ему ифрит как отец.
А кроме того, развлекался Юсуф чтением стихов, написанных как древними мастерами,основателями шуубитской поэзии, так и Джамилем, и Алтыйёй, и другими признанными поэтами. К тому же любил он гладить преданную Сауду и говорить ей ласковые слова. И Сауда внимательно слушала Юсуфа и пристально смотрела на него своими грустными глазами.
И однажды вечером, начитавшись Джамиля, величайшего из поэтов племени Узра, обратился Юсуф к джинну:
— О Фадиль, не поможешь ли ты сочинить мне робаи в согласии с канонами аруза!
Ифрит в перстне побледнел и обиженно промолвил:
— Нет, о поэтичнейший, джинны этому не обучены.
И тогда Юсуф взял бумагу и калам, вздохнул и написал:
«Любимая, ты – царь, я – твой народ»
И стал он придумывать вторую строку и не заметил, как опустился вечер. И подбежала к Юсуфу Сауда и положила лапы ему на колени. «Пора на прогулку», — словно просила черная собака. И Юсуф прервал сочинение, и они пошли бродить по пустынным улицам Багдада.
А на следующий день, после утреннего сна, Юсуф возвратился к своей строке. Однако удивлению его не было предела, ибо рядом с первой строкой кто-то вывел вторую:
«А у народа дел невпроворот»
— Это ты написал? – спросил Юсуф раба перстня.
— Летающие джинны не пишут стихов. Это не наше дело, — еще более обиженно, чем накануне, ответил ибн-Халид-аль-Аббас.
И был поражен Юсуф и посмотрел он на Сауду:
— О ласковейшая из животных, кто написал вторую строку?
Но Сауда лишь дружелюбно завиляла хвостом.
И Юсуф пожал плечами и принялся за сочинением третьей строки. Через какое-то время он написал:
«Но без тебя народ – собранье пугал»
Задумавшись над четвертой строкой, Юсуф не заметил, как опустился вечер. И Сауда вновь положила лапы ему на колени, как бы напоминая о прогулке. И пошли бродить они по пустынным улицам Багдада.
И на другой день, после утреннего сна, Юсуф возвратился к своим строкам и вновь онемел от изумления. Некто изящным почерком подписал завершающую строку:
«Которых помещают в огород!»
— О недремлющий Фадиль-ибн-Халид-аль-Аббас, скажи, кто подписывает строки моего робаи? – взмолился Юсуф.
— Об этом я ничего не знаю, хозяин, — невозмутимо отозвался из перстня его раб.
И, взволнованный, Юсуф вновь взялся за калам, вздохнул и начертал:
«Любимая, ты – необъятный мир»
Но Сауда вновь прервала его забаву, ибо пришло время прогулки по ночному Багдаду.
А на следующий день, выспавшись, Юсуф бросился к новой строке и увидел то, чего в душе ожидал – некто подписал под ней:
«Заоблачный, как гор страна — Памир»
И стала увлекать Юсуфа игра, и он, забыв о еде и продумав полдня, сочинил третью строку:
«Но кто я без него? Презренный дервиш»
И на этот раз Сауда прервала захватившее Юсуфа занятие. Однако Юсуф, прежде чем выйти на улицу, спрятал сочиненные строки у себя за пазухой, и лишь потом пошли они бродить по пустынному Багдаду.
Вернувшись и не пожелав спать, Юсуф извлек бумагу с незаконченным четверостишием и увидел добавленную кем-то, венчавшую робаи строку:
«А вместе с ним – сиятельный эмир!»
И в тот день Юсуф так и не заснул.
И решил он самостоятельно сочинить хотя бы одно четверостишие. Взявшись за калам и вздохнув, он, наконец, написал:
«Любимая, опора и оплот!
Ты – чувств моих, стихов моих полет.
И я с тобой искусней всех поэтов…»
Но тут усталость смежила ему веки, и Юсуф заснул, не закончив робаи. Когда же он проснулся, была ночь, и преданная Сауда, скуля, терлась о его ноги и просилась гулять. Юсуф посмотрел на свое четверостишие и с досадой обнаружил венчавшую его строку:
«А без тебя — бездарный стихоплет!»
«Кто-то потешается надо мной», — подумал Юсуф и в глубокой задумчивости побрел вместе с Саудой по пустынным улицам Багдада.
После прогулки, вернувшись вместе с Саудой в свою комнату, погрузился Юсуф в глубокий сон. И приснилась ему прекрасная смуглая девушка с волосами, черными как вороно крыло, или как черная ночь над белым днем. Брови ее напоминали изогнутый сирийский лук, а очи сияли как звезда Аль-Таир и как созвездие Сурайа. Щеки смуглянки были словно алое вино, а уста — словно рубины индийские, и была она подобна луне в своей ослепительной наготе. Ее груди напоминали два спелых граната либо два купола из алебастра или слоновой кости. Живот ее казался мягче сливочного масла, а бедра – ярче лунного диска в ночь полнолуния. Ягодицы прелестницы были словно две подушки из китайского шелка, набитые пером страусов, а между крутыми боками прятался украшенный драгоценными каменьями «престол халифа».
И вот, в волшебном сне, девушка склонилась над Юсуфом, стройная как алиф, и стала целовать и обнимать его, сплетая ногу с ногою, а руку с рукой.
— Как зовут тебя, о посетительница снов? – прошептал во сне Юсуф, завороженный ласками девушки. И нежно улыбнулась она и прошептала в ответ:
— Я – царевна Маймуна, дочь Ардешира, царя джиннов.
— О, как ты прекрасна, Маймуна! — воскликнул Юсуф и протянул руки к ее волшебному стану. И коснулся он ее кожи в восхитительном месте между ногами, словно выточенными из мрамора, и была кожа царевны нежнее шелка.
И на этом месте он проснулся и с досадой обнаружил, что ласкает шелковистую шерсть верной Сауды.
И впал Юсуф после своего пробуждения в крайнее недовольство, раздражение и беспокойство. И потерял он сон, забыл о еде и питье, время от времени принимался звать повелительницу своего сна и в конце концов почувствовал, что влюбился в нее без памяти. И писал он днем стихи, посвященные возлюбленной сновидения, а ночами блуждал с Саудой по спавшему Багдаду. И высох Юсуф и начал угасать, а взор его и речь вскоре показались окружавшим Юсуфа безумными. И тогда обеспокоился раб перстня и преданная Юсуфу Сауда, но были они бессильны помочь своему господину, взывавшему в отчаянии: «О царевна Маймуна, приди ко мне наяву или хотя бы во сне, иначе, видит Аллах, я умру, и не будет мне утешения!»
И случилось так, что однажды поздним вечером вышли из комнаты на прогулку, по своему обыкновению, медленно угасавший Юсуф и жалобно скулившая Сауда. И не успели они покинуть постоялый двор, как приблизился к ним чернобородый человек в фараджии сирийского покроя и, небрежно кивнув, обратился к Юсуфу:
— О дервиш! Мой господин, купец из Алеппо, приглашает тебя разделить с ним ночную трапезу, если будет на то твое соизволение.
— С любовью и охотой, — ответил с поклоном Юсуф, и учтивость вернулась к нему.
— Следуй за мной, о дервиш, — сказал чернобородый и провел Юсуфа с Саудой в покои купца, находившиеся на том же постоялом дворе.
Когда Юсуф вошел в помещение, где ждал его чужеземец из Алеппо, то на миг забыл о своей Маймуне, ибо был поражен убранством великолепного зала. Зал этот освещался сотней факелов из червонного золота, и жгли в них алоэ камарское, источавшее дивный аромат. Пол был устлан коврами, привезенными из Парса и Хины, а у стен, обтянутых шелком, лежали молитвенные коврики и стояли диваны, расшитые золотом, устланные шелковыми одеялами и бархатными подушками. Окна помещения были укрыты тяжелыми занавесями из парчи, а в середине располагался водоем с многоструйным фонтаном, подле которого стоял стол из слоновой кости с резными ножками из ливанского кедра, уставленный разнообразными и изысканными закусками. За столом восседал купец из Алеппо в тюрбане и плаще из алого атласа, а за его спиной стоял человек огромного роста с длинным мечом на поясе. По левую руку от купца на резной скамье из кипариса сидела белокожая невольница и перебирала струны лютни индийской работы.
— Я привел дервиша, о господин, – почтительно сказал чернобородый и присоединился к меченосцу.
— Мир тебе, о дервиш, — молвил купец, — прошу тебя, раздели со мной скромную трапезу, ибо грудь мою стеснила печаль, и нужен мне собеседник.
И Юсуф поклонился купцу и отвечал:
— И тебе мир, о гостеприимный хозяин! Благодарю тебя за оказанную честь и с превеликим удовольствием принимаю твое любезное приглашение. Если не брезгуешь ты моим обществом, прими и мою собаку, ибо она — как часть меня, и не причинит тебе беспокойства.
— Сколько дервишей видел я в мире правоверных, и у каждого были свои странности и причуды, — грустно усмехнулся купец. – Твоя собака да останется подле тебя.
И после этих слов приступили они к омовению рук, а затем прочитали предписанную молитву.
— Ешь и насыщайся, о гость, — любезно предложил купец и хлопнул в ладоши. И тотчас белокожая невольница ударила по струнам лютни и сладким голосом затянула тоскливую песню.
И купец с дервишем приступили к еде, и по мере того как опустошались блюда, черные невольники меняли их на новые, всякий раз более изысканные.
— Позволь спросить тебя, о гостеприимный хозяин, — решился заговорить Юсуф, ибо купец хранил молчание, — какова причина того, что грудь твою стеснила печаль?
— Я влюблен, — тихо ответил купец и тяжело вздохнул, — но возлюбленная моя не отвечает мне взаимностью. – Скажи, о гость, знакомо ли тебе, это чувство?
— Да, о гостеприимный хозяин, — так же тихо сказал Юсуф.
— Я давно наблюдаю за тобой, – молвил купец, — с того самого времени, как ты поселился здесь со своей собакой. Но недавно в твоем облике, как мне кажется, произошла перемена – ты таешь на глазах подобно свече. Не козни ли это чьи и не безответная ли любовь тому виной?
— Ты проницателен, о любезный хозяин, — учтиво кивнул Юсуф и рассказал купцу о том, как кто-то писал вместе с ним шутливые робаи.
— Клянусь, Аллахом, да будет он превознесен и прославлен, — оживился купец, — твой рассказ занимателен. – Джафар! – обратился он к чернобородому, — запиши эти четверостишия, дабы на досуге я мог почитать их.
Чернобородый поклонился, недобро покосился на Юсуфа и с некоторым неудовольствием произнес:
— Слушаю и повинуюсь.
— Но кто же твоя возлюбленная? – осведомился купец, приказав невольнице замолчать, ибо она отвлекала его внимание от беседы. И Юсуф помрачнел и ответил:
— Я влюбился, о гостеприимный хозяин, в посетительницу моих снов.
— Как это? – спросил купец.
И Юсуф поведал о приснившейся ему царевне Маймуне.
Тем временем черные невольники принесли блюда со сладостями и плодами, как свежими, так и высушенными. Когда Юсуф завершил рассказ о своем волшебном сне, купец пришел в волнение и воскликнул:
— Клянусь Аллахом, да пребудет его милосердие с нами, сон твой поистине замечателен!
Затем купец и Юсуф омыли свои руки в хрустальных тазах с водой, принесенных невольниками.
— Мы довольно ели, о гость, — заметил повеселевший купец. – Не хочешь ли ты выпить вина?
— С великой радостью и удовольствием, о гостеприимный хозяин, – да оценит Аллах, твою щедрость! – почтительно ответствовал Юсуф.
И купец хлопнул в ладоши, и тотчас невольники принесли серебряные кубки, украшенные изумрудами, и медный кувшин с вином.
— Пей на здоровье и в удовольствие! – сказал купец, и сотрапезники вкусили процеженного вина, настоенного на розовом масле, – как его готовят в Ширазе и Хорасане. И через мгновение блаженная улыбка появилось на лице купца из Алеппо.
— Я сегодня сумел-таки выбрать собутыльника! – со смехом произнес купец. И встал он на ноги, и сбросил атласные тюрбан и плащ, под которыми был тончайший халат, расшитый золотом и серебром, и произнес:
— Знай, о мой гость, что я – халиф Гарун-аль-Рашид, без ответа влюбленный в прекрасную дочь моего дяди Али, ясноокую Зубейду. Ранее скитался я, мучимый бессонницей, по ночному Багдаду, переодевшись в чужеземное платье, сопровождаемый своим первым везирем Джафаром – халиф указал на чернобородого – и хранителем меча Мансуром, — и халиф указал на рослого меченосца – дабы выведать, каково положение моих подданных. Однако с тех пор, как влюбился я в бессердечную Зубейду, дразнящую меня каждый день и не отвечающую на мою страсть, я только о ней и думаю и не знаю, как завоевать ее благосклонность.
При этих словах кубок выпал из рук Юсуфа, и пал Юсуф ниц, и промолвил:
— Будь благословен, о повелитель правоверных!
— Садись, о ночной гость, и выпей еще со мною, дабы забыть тревоги и заботы, которые сокращают жизнь! – весело воскликнул халиф.
И они вновь вкусили из медного кувшина вина, настоенного на масле розы, и кубок стал следовать за кубком.
И вкусив этого вина, блаженно улыбнулся халиф и произнес с удовлетворением:
— Снизошла на меня тысяча благодатей! И хотя говорят, что для больного любовью нет лекарства, вино врачует сердце мое лучше всех целителей мира!
И сказав так, халиф бросил лукавый взгляд на Юсуфа и заметил:
— А ведь и ты, о гость мой, не тот, за кого себя выдаешь. Признайся, кто ты на самом деле?
— Твоя прозорливость не имеет границ, о проницательнейший из повелителей правоверных, — с поклоном промолвил Юсуф и рассказал о том, кто он и что с ним случилось в пустынной стране Руб-эль-Хали.
Однако осмотрительность и осторожность – качества, ранее неведомые Юсуфу, — заставили его изменить свой рассказ и не упоминать о перстне Сулеймана-ибн-Дауда (мир с ними обоими), ибо поведал Юсуф:
— …Спасся я, о повелитель правоверных, благодаря тому, что через какое-то время пришли к колодцу бедуины из племени Узра и увидели веревку, впопыхах брошенную Хасаном. Они заглянули в колодец, обнаружили там меня и вытащили на поверхность с помощью веревки.
— Зачем же ты переоделся в рубище дервиша, о достойный гость? – спросил в недоумении халиф.
— Дабы не быть узнанным в Багдаде, о величайший из халифов, и обдумать способ, каким мог бы я отомстить вероломному брату моему, — ответил Юсуф.
— Если повесть твоя правдива, то брат твой – а я слышал, что он достойный человек – заметил грозно халиф, — заслуживает самой страшной смерти за его чудовищное клятвопреступление. Однако мы увлеклись беседой и забыли о вине.
С этими словами халиф хлопнул в ладоши, и черные невольники внесли серебряный кувшин и разлили по кубкам вино, настоенное на финиках – как его готовят в Мисре.
— Пей, о мнимый дервиш, – с улыбкой блаженства сказал халиф, — на здоровье и в удовольствие!
И вновь кубок последовал за кубком, а шутка за шуткой.
И развеселившись, хлопнул халиф Юсуфа по плечу и молвил со смехом:
— Я хочу, чтобы ты, о мнимый дервиш, прочитал мне любовные стихи и стихи о вине, и если они мне понравятся и придутся по сердцу моей бессердечной Зубейде, я назначу тебя первым из моих везирей (при этих словах Джафар позеленел), сделаю тебя эмиром и щедро одарю, а брата твоего отдам в твои руки. А если ты не доставишь мне своими стихами удовольствия, я возьму себе всё, что есть в твоих руках и выгоню тебя из Багдада.
— Слушаю и повинуюсь, о царь правоверных, — со смирением отвечал Юсуф.
— Повинуйся же, а слушать буду я, — пошутил развеселившийся халиф. И Юсуф прочитал первое из четверостиший, сочиненных им еще в пору его беспутной юности:

«Утоплю свою память я в чаше с вином
И забудусь потом пьяным тягостным сном.
Пробужусь и опять чашу полную выпью,
Чтоб забыть о любви, мой покинувшей дом.»

— Воистину так! – воскликнул халиф и помрачнел. – Джафар!
— Я здесь, о повелитель правоверных, — отозвался везирь.
— Возьми калам и бумагу и записывай за гостем стихи, — приказал халиф, и везирь сделал то, что ему приказали.
А Юсуф продолжал:
«Любовь к тебе, она вину сродни:
Хмельным весельем наполняет дни,
Влечет в мир грез, пьянит и убеждает,
Что в этом мире только мы одни.»
— Воистину это великолепно, — восхищенно произнес халиф, — продолжай, о поэтичнейший из моих гостей.
И Юсуф продолжал:
«Приятен мне вкус влаги огневой,
Ласкает взор звезда над головой,
Тревожит звон серебряных дирхемов,
Но красит жизнь один лишь образ твой.»
— И это превосходно, о сладчайший из собеседников, — растроганно прошептал халиф и осушил кубок с египетским вином, настоенном на финиках. – Дальше! Читай дальше, а ты, Джафар, записывай!
И Юсуф продолжил чтение, а Джафар запись:
«Звездочет рассчитал жизни звезд каждый миг,
Врачеватель в секреты болезней проник,
Мудрецы в сокровенных учениях смыслят,
Только тайны любви ни один не постиг.»
— И это верно, — воскликнул халиф. – Джафар, что скажешь ты об этих стихах?
Везирь поклонился и равнодушно изрек:
— Ни одно из них, о повелитель, не соответствует предписаниям аруза и потому не может называться «робаи». Во всех первых, вторых и четвертых строках число слогов меньше или превышает одиннадцать, а в третьих – тринадцать. К тому же чередование слогов не согласуется с каноном.
— О всезнающий везирь, — в сердцах закричал халиф, — не нарушай очарования этих строк, ибо клянусь моей головой, если ты преуспеешь в очернении, я повелю прекратить твое дыхание! — и с этими словами халиф осушил новый кубок с вином, настоенном на финиках.
— Позволь мне, о царь правоверных, — расхрабрился Юсуф, — прочесть газели в честь вина, которое мы вкушаем.
Халиф улыбнулся и сменил гнев на милость:
— Да будет так, но сначала выпей вина, о творец неправильных робаи.
И Юсуф выпил вина, а потом прочел:
«Люблю тягучего вина на масле роз настой,
Люблю, коль чаша им полна, враг чаше я пустой.
Вино – мой мир, моя страна, последний мой устой,
И не вина отнюдь вина, что дервиш я простой!
Да будь я с головы до ног эмиром Бухары,
Всё б без вина прожить не смог, скончался б до поры.
Когда б не пить пьянящий сок, лоз не вкушать дары,
Не быть творцом мне этих строк, не посещать пиры!
Любить коль будет суждено так, как любил Меджнун,
То не в Лейли влюблюсь – в вино, моих владельца дум!
Пропью рассудок свой я, но (на что, Аллах, мне ум?)
Прославлю слово всё ж одно из букв зуль, и, ба, нун!»(набиз — финиковое вино)
И Халиф, выслушав газели, оглушительно расхохотался.
— Джафар, пес, сын пса! — крикнул он, — нравятся ли тебе эти газели?
И везирь поклонился и вкрадчиво заметил:
— Они превосходны, однако в каноне число четверостиший, состоящих из бейтов, должно быть больше трех.
— О знаток канонов, поистине ты пойдешь на плаху! – смеясь проговорил халиф и обернулся к Юсуфу:
— А теперь, о сочинитель недостаточного числа газелей, напиши четверостишие от моего имени и посвяти его прекрасной как цветок Зубейде.
И Юсуф поклонился халифу, взял калам и бумагу, вздохнул и в полной тишине написал:«О Зубейда, моя звезда, ты краше сотни лун,
А голос твой, о Зубейда, звучнее лютни струн!
Позволь с тобою быть всегда, о знойный мой самум,
И буду счастлив я тогда, твой любящий Гарун.»
И вновь расхохотался халиф и, воздев руки к небу, сказал:
— Клянусь Аллахом (велик Он и славен!), я сегодня же прочту эти строки Зубейде, и если они тронут ее сердце, проси, Юсуф, у меня всего, что пожелаешь! – и с этими словами халиф хлопнул в ладоши, и черные невольники принесли в золотом кувшине старое, чистое и прозрачное вино и две огромные чаши из червонного золота, украшенные рубинами и оманским жемчугом. Они разлили вино по чашам, одну из которых протянули халифу, а другую – Юсуфу.
— Прикончим кувшин! Пей, о подобный самому Джамилю! – повелел халиф и осушил свою чашу. Юсуф последовал его повелению и тоже выпил свою чашу до самого дна. Вино заиграло в голове Юсуфа, и он пошатнулся.
— Ты совсем сонный и хочешь отдохнуть, — с улыбкой заметил халиф. – Мансур, отнеси моего уставшего гостя в его обитель, а ты, Джафар, возьми сто динаров и положи их гостю под подушку..
— Слушаем и повинуемся, — с поклоном отвечали Мансур и Джафар.
И взвалил Мансур ослабевшего Юсуфа на плечо и сделал то, что повелел халиф. А верная Сауда покинула трапезную и вернулась вслед за меченосцем халифа в комнату своего хозяина. Затем туда же прокрался чернобородый везирь с кошельком в руках. И Сауда угрожающе зарычала на него, однако везирь, не обратив на собаку никакого внимания, швырнул деньги на изголовье кровати, извлек спрятанную под фараджией склянку с банджем и вылил содержавшийся в ней бандж в раскрытые уста опьяненного поэта. И остановился взгляд везиря на перстне заснувшего мертвым сном Юсуфа. Не долго думая, снял Джафар перстень с пальца мнимого дервиша, а деньги – с изголовья кровати, и, отбросив ногой оскалившуюся Сауду, побежал прочь.
И сменило луну солнце, а солнце – луна, прежде чем Юсуф очнулся. И стояла перед ним верная Сауда и лизала ему ладони. И Юсуф посмотрел на них и обнаружил, что на безымянном пальце правой руки отсутствует перстень царя Сулеймана-ибн-Дауда (мир с ними обоими). И испугался Юсуф и впал в замешательство, а затем и в отчаяние.
— О Аллах, всевидящий! – со слезами возопил он, — Согрешил я и напился вина через меру! И, пьяный, читал я непотребные и греховные стишки, вместо того, чтобы читать богодухновенные суры! А в итоге потерял я почти всё, что имел – бесценный перстень с величайшим из 99 твоих имен и раба перстня, милого моему сердцу Фадиля-ибн-Халида-аль-Аббаса. О горе мне, презренному пьянице, у которого за душой не осталось ни дирхема, ни фельса! Одна ты, о верная Сауда со мной, да вознаградит тебя Аллах (велик Он и славен!) за твою верность!
И с этими словами дважды облобызал Юсуф влажный нос Сауды, прижал ее к сердцу и залился безутешными слезами.
При первых же рыданиях ударила молния и раздался страшный гром, зашумел ветер и полил дождь, каких не бывало в Багдаде с начала времен. И свалился Юсуф в страхе под кровать и закрыл лицо руками. Через некоторое время непогода утихла, Юсуф встал на ноги и зажег светильник.
— Мир тебе, о возлюбленный мой господин! – услышал Юсуф девичий голос, вздрогнул и обернулся.
И увидел он, что в углу комнаты стояла девушка, закутанная в черную одежду, а лицо девушки скрывала плотная чадра.
— Кто ты, о неизвестная? – в недоумении спросил Юсуф. — Твой голос кажется мне знакомым.
— Знай, о добрый господин, — поведала девушка,- что зовут меня Маймуна. Я дочь Ардешира, царя джиннов.
— Так это ты приснилась мне не так давно?! – воскликнул, сверкнув очами Юсуф.
— Да, о ласковый господин, — с улыбкой сказала Маймуна и подняла чадру. — Знай, что тысячу лет назад, когда достигла я шестнадцатилетнего возраста и расцвела подобно ширазской розе, отец решил отдать меня замуж. И съехались в царский дворец десять тысяч женихов со всех концов света. Были там витязи из Хины восточной и Юнана западного, Великого Хорезма и пространного Синда, цветущего Гиляна и древнего Парса, счастливого Йемена и многолюдного Кенгана, волшебного Инда и сказочного Магриба. Но была я в ту пору жестокосердна и своенравна, и ни один из женихов не затронул моей души. Однако отец, царь джиннов Ардешир, гневался, настаивал и требовал, чтобы я сделала свой выбор. И тогда пришла я в крайнее беспокойство и озлобилась чрезвычайно и в запальчивости своей, будучи джиннией, прочла заклятие и заставила всех витязей, просивших моей руки, поднять друг на друга меч и сразиться друг с другом. И вступили они в междуусобное сражение и все до одного погибли в бою. Увидев это, отец мой, царь Ардешир, принялся
рвать на себе одежды и посыпать голову пеплом. Очи его метали молнии, а голос уподобился громовым раскатам.
«За это страшное злодеяние, о дочь моя, — провозгласил он в гневе, — недостойна ты жить в человеческом облике!» И превратил он меня в черную смердящую собаку и наслал на меня болезни и язвы и повелел скитаться по всему свету, покуда не найду я мягкосердечного глупца, который возьмет меня и вылечит от болезней. И тогда – повелел отец – будет снята половина заклятия: половину дня или половину ночи смогу я проводить в человеческом облике, но так, чтобы не видел этого тот мягкосердечный глупец, который пожалеет меня. А вторую половину заклятия, о добрейший хозяин, можно было снять лишь тогда, когда мой благодетель дважды облобызал бы меня, омочил слезами своими и прижал к сердцу. И тысячу лет все люди, как почитавшие Аллаха, так и неверные, гнали меня от себя, и вынуждена была я терпеть побои и поношения, холод и голод, ругательства и насмешки, а также всевозможные проклятия. Но нашелся, наконец, слава Аллаху! — да простит Он нам наши великие прегрешения — добросердечный человек – а им оказался ты, о великодушнейший, — который сжалился надо мной, совершил предсказанное и тем возвратил мне человеческий облик. И вот я, преданная твоя Маймуна (а мне по-прежнему шестнадцать лет), здесь, у твоих ног, навеки верная тебе невольница и служанка.
И с этими словами опустилась девушка на колени, подняла чадру — и узнал Юсуф посетительницу снов! — и поцеловала ноги потерявшего речь Юсуфа.
Когда же дар речи к нему вернулся, он поднял ее с колен, усадил на скамью и спросил:
— Так это ты дописывала мои стишки и таким образом насмехалась надо мной?
— Я, о великодушный господин, — отвечала Маймуна, застенчиво опустив глаза, подобные сливам.
Услышав это признание, Юсуф расхохотался и вновь спросил:
— Что же нам делать, о остроумнейшая Маймуна? Из-за пьянства я потерял перстень и раба перстня, а также сто динаров, которыми одарил меня халиф Гарун-аль-Рашид – да пребудет он в мире.
Глаза Маймуны сверкнули гневом.
— Знай, о сладостнейший из юношей, что презренный везирь Джафар опоил тебя банджем, снял с твоего пальца перстень и забрал деньги, которые сам же по повелению щедрого халифа положил у твоего изголовья. Как только он ушел, приняла я человеческий образ и напоила тебя, беспамятного, из чаши чудодейственным напитком, средством от банджа.
Затем погналась я по пустынному Багдаду вслед за халифом, Мансуром и Джафаром. Халиф с Мансуром отправились во дворец, а Джафару было приказано идти домой, а днем явиться к халифу. И пошла я украдкой, словно тень, за Джафаром и достигла его дома и проникла в него вслед за везирем. Оказавшись в своем доме, положил Джафар украденные динары в укромное место, а затем взял перстень царя Сулеймана-ибн-Дауда – мир с ними обоими – и начал его рассматривать. Потом он потер перстень, произошла вспышка и появился раб перстня. Когда трусливый везирь пришел в себя от потрясения, он поговорил с Фадилем и, выяснив, что тот марид, из породы летающих джиннов, спросил его:
— Сможешь ли ты убить халифа?
И потемнел ифрит черным своим лицом и глухо молвил:
— Смогу, о новый хозяин.
— А сможешь ли ты сделать халифом меня? – не унимался презреннейший из везирей.
— И это в моей власти, — отозвался глухо Фадиль, но добавил: — однако из-за этого государство придет в расстройство, и эмиры перессорятся между собой. Каждый из них пожелает трона халифов, либо захочет отложиться от Багдада.
— Предоставь мне улаживать государственные дела, — злобно рассмеялся Джафар.
И тут я постучала в дверь, и везирь от неожиданности вздрогнул и знаком повелел Фадилю убраться в перстень.
— Кто там? — в страхе спросил этот гнуснейший из везирей.
И тогда я открыла дверь и вошла и пала перед ним ниц.
— Кто ты и как проникла в мой дом, минуя стражу? – раздраженно осведомился везирь.
— О мудрейший и первейший из везирей халифа, — сказала я. – Меня послал к тебе мой господин, купец-ювелир Хасан, с дарами и просьбой. А прошла я потому, что стража твоя спит, и двери не закрыты на засов.
Услышав эти слова, Джафар страшно побледнел, но сдержал свой гнев, и лишь поинтересовался:
— Где дары?
И я протянула ему бархатный мешочек с индийскими алмазами и сапфирами из Сиама.
Глаза везиря загорелись, и он пробормотал:
— Я знаю купца Хасана. Это достойный человек, не то, что его покойный братец Юсуф, пьяница и стихоплет, о беспутстве которого известно всему Багдаду.
И вот Джафар, этот алчнейший из смертных, схватил мешочек с драгоценными камнями и обратился ко мне с вопросом:
— В чем состоит просьба?
— Мой господин намерен построить в квартале купцов баню, ибо старая пришла в негодность, однако вали препятствует ему в этом и требует чрезмерных денег, — сказала я и протянула везирю бумаги с необходимыми разрешениями и фирманом халифа.
Криво усмехнулся везирь и сказал:
— О я знаю этого скрягу-вали. Он из тех, кому скажешь «мир тебе», а он ответит «Чтобы ты ослеп!» И визирь расхохотался, как будто сам не принадлежал к той же породе. Потом он внимательно посмотрел на меня и сказал:
— А ты хороша собой, совершенна по прелести и соразмерности. Клянусь Аллахом, у халифа нет наложницы, превосходящей тебя хотя бы одной из женских статей! Ты подобна ветви ивы у прохладного ручья. Твои бедра, как полная луна, а ноги, как столбы алебастровые.
С этими словами он грубо сорвал мои одежды, и я заметила, как похоть зашевелилась в нем. И он увлек меня в уединенное место и расстегнул шальвары и зашипел, распаленный вожделением:
— О, ты как солнце на чистом небе! Позволь мне войти в твое прекрасное место посещений и там погасить огонь моей страсти! Взамен ты получишь три динара и разрешение строить эту ничтожную баню!
И он прижал меня к себе и хотел увлечь на ложе.
Но я с содроганием и отвращением отшатнулась от него.
— Как? – в замешательстве прошипел Джафар, — ты не хочешь сблизиться и соединиться со мною? Так знай, о непонимающая своего счастья, что если окажется, что ты жемчужина несверленая и кобылица необъезженная, я заплачу тебе сто динаров и застрою весь Багдад банями, каких не строили и кесари Ар-Румана!
«Не те ли сто динаров ты собираешься заплатить, что были украдены тобой у моего господина?» – сказала я про себя, но вслух произнесла:
— Мне неловко сойтись с тобой, ибо смотрит на нас некто третий.
— Кто, о сладчайшая, — в недоумении спросил везирь озираясь.
— Тот, в перстне, — сказала я и с притворной робостью указала на перстень царя Сулеймана-ибн-Дауда (мир с ними обоими).
И везирь в раздражении посмотрел на изумруд перстня и узрел там скорбный и угрюмый лик черного ифрита. Тогда Джафар потер перстень, и Фадиль-ибн-Халид-аль-Аббас предстал перед ним и склонившись произнес:
— Приказывай, новый хозяин.
— Выйди отсюда и направь свои стопы туда, где находится отхожее место, — нетерпеливо прошипел везирь.
— Слушаю и повинуюсь, — оскорбленно произнес ифрит и тотчас исчез.
И как только он сделал это, я приблизилась к Джафару и сорвала перстень царя Сулеймана-ибн-Дауда (мир с ними обоими) с его пальца.
— Что ты делаешь, коварная?! — завопил везирь словно раненый индийский слон и потянулся за перстнем. — Отдай, несчастная, или я прикажу отрубить тебе голову!
Но я избежала его рук и стрелой помчалась туда, где находился ифрит. Везирь погнался за мной, изрыгая проклятия и призывая на помощь стражников, карауливших его дом.
А я тем временем достигла отхожего места и бросила перстень в нечистоты. И увидев это, Джафар словно обезумел и бросился за перстнем и стал барахтаться в зловонной массе, и захлебнулся нечистотами, и утонул в них
— Собаке – собачья смерть! – провозгласила я негодуя.
Удостоверившись в гибели этого подлейшего из везирей, заговорила я стражу и благополучно вернулась к тебе, о благородный хозяин.
— Поистине твой рассказ поразил меня, о драгоценнейшая, — пробормотал Юсуф после того, как Маймуна закончила свое повествование. – Но не столько жаль мне перстня, и тем более отвратительного везиря, сколько дражайшего Фадиля, ибо я привык к его советам.
— Не печалься, о свет очей моих, — улыбнулась Маймуна и хлопнула в ладоши.
Тотчас открылась дверь и в комнату вошел темноликий Фадиль-ибн-Халид-аль-Аббас, марид из породы летающих джиннов.
— Мир тебе, добрый господин, — поклонившись сказал он. – Я раб перстня, но у перстня отныне нет хозяина, и потому я свободен. Однако, если будет тебе угодно, я хотел бы остаться при тебе и любимой тобою дочери царя джиннов, ибо ты пришелся мне по душе и, вижу, нуждаешься в моих советах. К тому же, — и черный ифрит широко улыбнулся, — «Фадиль» и означает – «Остающийся».
При этих словах Юсуф обнял джинна и сказал:
— Сердце мое разрывается от радости, ибо нужен мне, беспутному, столь опытный и мудрый советник как ты, о сведущий в делах Фадиль. — Однако, — повернулся Юсуф к Маймуне, — счастье мое будет неполным, если ты, о прекраснейшая из джинний, не согласишься стать моей женой. Напротив, я засохну словно молодой тополь в летний зной, если ты ответишь отказом.
И улыбнулась Маймуна, и радостной была ее улыбка, но затем с некоторой горечью царевна ответила:
— Знай, о прохлада очей моих, что я согласна. Однако, сделавшись твоей женой, я потеряю способности джиннии, которыми наделена от рождения, и стану простой смертной. Поэтому подумай, не лучше ли тебе держать в наложницах преданную, вечно молодую и могущественную джиннию и царевну Маймуну, которая могла бы исполнить любую твою прихоть, построить тебе хрустальный дворец и наполнить его кладовые всем золотом мира. Власть твоя превзошла бы тогда власть самого халифа и всех царей света, и только Аллах (а Он велик!) оставался бы над тобой.
— О, милая Маймуна, мне нужна только ты, но не как невольница, которую можно купить на базаре, а как законная жена, ибо я не могу жить без тебя, – растроганно молвил Юсуф.
— Да будет так! – сказала Маймуна и глаза ее, подобные сливам, наполнились слезами.
И в это время в дверь трижды постучали, ибо солнце уже взошло, и раздался голос Мансура, меченосца халифа Гаруна-аль-Рашида (да пребудет слава о нем в веках):
— О ты, который зовет себя Юсуфом, сыном купца! Мне велено отвести тебя к нашему халифу, да проживет он свой век в здравии! Так надень же приличную одежду и выходи ко мне!
— С любовью и охотой, — весело отозвался Юсуф.
— Тебе не подобает идти к халифу в одеянии дервиша, — заметила Маймуна и щелкнула пальцами.
И в то же мгновение рубище Юсуфа исчезло, и тело его облеклось в роскошные шелковые ризы с золотым шитьем на плечах.
— Не следует также идти к халифу без подарка, — в свою очередь заметил Фадиль-ибн-Халид-аль-Аббас.
И снял он с пояса свой дамасский кинжал, ножны которого были украшены бирюзой, аметистами, рубинами и смарагдами, а на лезвии было начертано: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк Его» (во истину так!) и положил его в кипарисовый ларец, отделанный серебром и обшитый изнутри алым бархатом, и передал его пораженному Юсуфу.
— Благодарю вас, о щедрейшие, — с поклоном произнес Юсуф и, открыв дверь, вышел к Мансуру.
И, впечатленный благородным видом Юсуфа, меченосец халифа с почтением доставил его в сопровождении ста воинов во дворец повелителя полумира.
И там предстал оробевший Юсуф пред очами халифа Гарун-аль-Рашида, его дяди Али с дочерью, лучезарной Зубейдой, и всего его блистательного дивана — ста эмиров, двенадцати везирей, отборных воинов и невольников с опахалами. И простерся он ниц перед халифом и передал его слугам свой скромный дар, и приветствовал халифа такими словами:
— Мир тебе, о повелитель правоверных и защитник собрания приближенных!
Рассмотрев дамасский клинок, возрадовался халиф и в своей безмерной радости сказал:
— Встань, о мнимый дервиш! Поистине ты достойный человек, коли оделся подобающим образом и догадался принести дар, коим я очень доволен, ибо понимаю толк в старинном оружии! Знай же, что стихи, которые я вчера прочитал прекрасной Зубейде, тронули ее сердце, растопили лед холодности и равнодушия и подвигли ее к согласию стать моей любимой женой!
(Некоторые рассказывают, правда, что холодность Зубейды была притворна и внушена ей ее отцом Али, дядей халифа, ибо таким образом рассчитывал Али еще сильнее распалить страсть халифа к дочери и надежнее привязать его к ней).
— И теперь я, — продолжал с улыбкой халиф, — счастливейший из смертных, и даже нелепая смерть первого из моих везирей не смутила меня, ибо на всё есть воля Аллаха (а Он велик!). Так требуй же, Юсуф, чего хочешь, и я с удовольствием удовлетворю твое желание. Одно твое слово, и я назначу тебя первым везирем вместо умершего Джафара.
И вновь пал Юсуф ниц и со смирением произнес:
— О царь правоверных! Благодарю тебя за незаслуженную щедрость, однако не сочти дерзким, если я попрошу тебя лишь об одном.
— О чем это? — с удивлением вопросил халиф.
— Позволь, о сиятельнейший, — смиренно промолвил Юсуф, — заключить мне брачный договор и жениться на любезнейшей моему сердцу девушке по имени Маймуна.
И рассмеялся халиф, и повернулся к блистательному своему дивану, и изрек с весельем:
— Вот поистине скромнейший из моих подданных! Нет ничего проще, о гость моего сердца! Однако скажи, не та ли это посетительница снов, о которой ты мне рассказывал?
— Та, о проницательнейший, — с прежним смирением отвечал Юсуф.
— Что же, когда-нибудь я с удовольствием выслушаю твой рассказ о том, каким образом эта девушка превратила твой сон в явь, — промолвил халиф улыбаясь.
И с этими словами послал он за Маймуной, кади и свидетелями, дабы надлежащим образом исполнить обряд.
— Тем временем, — продолжал халиф, — займемся другим делом. Не кажется ли тебе, о счастливый жених, что настало время встретиться двум братьям — Хасану и Юсуфу?
— Да, о повелитель правоверных, — согласился Юсуф, — самое время.
— Хасан здесь, — заметил халиф нахмурясь. – Мансур, введи его.
И хранитель меча халифа сделал то, что ему велели, и бледный Хасан пал ниц перед халифом.
— Скажи, о достойный купец, где брат твой, Юсуф? – грозно спросил халиф.
— Он пропал во время бури в пустынной стране Руб-эль-Хали, о повелитель правоверных, — прохрипел побелевший Хасан. – Думаю, он погиб, мир его праху.
— А это кто? – громовым голосом вскричал халиф, указав на Юсуфа.
И обратил Хасан свой испуганный взор на брата, и изменился в лице, так что глаза его увеличились от удивления и страдания. И взмахнул он рукой, усыпанной кольцами и перстнями, словно стараясь закрыться от брата, и прошептал:
— Юсуф, брат мой!..
И сел Хасан перед Юсуфом, как невольник перед господином, и вывалился у него наружу язык, и глаза его закатились и упал он замертво на мраморный пол дворца.
— Хасан, брат мой! – закричал Юсуф, склонившись над бездыханным телом брата, ибо стало ему жаль Хасана.
И воцарилась тишина, но халиф прервал ее словами:
— Свершилась воля Аллаха – да пребудет Он вечно – злодеяние отмщено, а потому отнесите тело вероломного Хасана в дом его для предписанных действий и своевременного захоронения.
И когда это сделали, ввели во дворец прекрасную как день царевну Маймуну в брачном наряде и сопровождавших ее кади и свидетелей.
И халиф Гарун-аль-Рашид призвал кади и свидетелей и заключил брачный договор Юсуфа с Маймуной, а затем повелел справить их свадьбу в соответствии с обычаем и предписаниями пророка. И одарил халиф новобрачных в неизъяснимой щедрости своей роскошными одеждами, и оружием, и деньгами, и землей, и ввел Юсуфа в блистательный диван.
И поселились Юсуф и Маймуна в доме Хасана, и принял Юсуф дела брата и сделался, следуя советам Фадиля-ибн-Халида-аль-Аббаса, человеком небедным и преуспевающим в делах.
И выпало на долю Юсуфа и Маймуны величайшее счастье и огорчение завистников, и проводили они жизнь в радости, удовольствии и благоденствии, пока не пришла к ним разрушительница наслаждений и разлучительница собраний.