1.
Я зову тебя именем,
ждущим во мне так давно и светло,
что не помню рождения света.
Мотыльком тишины
твоё имя летит в темноту.
Нимфа Эхо играет изменчивым всплеском
пока до меня не доносится
только дыханье
которое было моим.
Злую вечность я имя роняю
в поющую горечь стихов —
пересмешник бесплотный
его отдает темноте. Разрушаюсь…
Частицы меня —
только чьи-то игрушки…
Всё меньше меня,
всё меньше…
2.
Выкарабкиваюсь из раковины,
как по лестнице — в небо.
Насмешливый медиум
с золотыми как скарабеи глазами,
на рифе — затерянном кладбище
ороговевших кораллов —
сидит, неподвижно смеясь
над моими попытками
вновь превратиться в моллюска.
«…Флейта!.. О Господи — флейта!..» —
панически шепчет суфлёр,
раздувая тугой капюшон зачарованной кобры,
из райских кущей,
как будто кукушка
из сладко зевнувших часов.
Он походит на Моцарта.
Я ему верю.
Шепчу виновато, что роль
не доучена мною ещё в сентябре.
Только тело ребрится и множится,
превращается в певчую флейту,
которую Пан опечаленно прижимает
к своим воспалённым губам.
А глаза у него —
озорные и злые.
Я вижу зрачок угасающего божества
у того, что когда-то лицом моим было.
3.
О как легко,
взглянув со стороны,
поверить в пресловутую взаимность —
порой любви,
порою нелюбви.
Сквозь прожитых времен неодолимость
греховный ангел — демон суетливый —
крадется в сумерки моей судьбы.
Золотоглазый Пан
швыряет флейту
в озябшую отравленную воду
сентябрьских рек.
Здесь холодно!..
Я задыхаюсь…
4.
Ночь — осенняя гостья моя —
оплетает окно незаметно,
чтобы после внезапно войти
и обнять мои плечи.
Иногда
мне кажется, что она
похожа на бабочку
с хрупкими черными
крыльями.
Иногда,
чуть касаясь щеки моей
чутким вороньим крылом,
она долго и нежно сидит на плече,
трепеща от малейшего звука.
Если смотреть в окно
с точки зрения ночи,
то женщина в раме —
в проёме света —
напоминает фаюмский портрет.
Если смотреть в окно
с точки зрения комнаты,
ночь — тишина, темнота, неподвижность —
чем-то очень похожа на смерть…
Мир — бессонное ожидание,
переполненное тобой.
Мне хрустальная ночь
нашептала ужасную правду
о Боге моём,
не умеющем плакать от боли,
оплакивать и умирать.
5.
Прогони эту наглую птицу — печаль,
чей зияющий голос — пустыня,
зазор между правдой и речью.
Видишь — там, за окном,
к чёрной ветке прилипла,
глядит неотвязно
сквозь мутные стекла беды? —
прогони,
пусть летит восвояси,
о жизни кричит на своем языке,
пусть не сводит с ума!
Слух блудливой улиткой
вползает в нутро,
совершает кочевье
от лжи к оправданью.
Прогони!
Прогони эту скользкую липкую тварь —
пусть я лучше оглохну!
Прогони эту злую старуху — любовь,
что всегда голодна
и пророчит, ведунья, о смерти.
Соглядатай души —
пьяный ангел —
шатаясь,
бредет к ядовитой воде
пересохшего лунного моря.
Эти птичьи следы на песке…
Эти страшные птичьи следы на песке!..
5.
Дегустирую память :
печаль — как густое вино.
Заполняю пространство
дыханьем.
Движение нежною устрицей
бережно пробует воздух на вкус.
Сердце —
слепой потаённый учитель —
учит меня прорастать в пустоте,
чтобы мстить уходящему времени.
Тело —
предательски, не спеша —
сводит старые счеты с любовью.
1994