Шагни за пределы

Это же надо было забыть документы на работе! И именно сегодня, когда они понадобились! Евгений Борисович торопливо подошел к двери управления и постучал. Никто не открыл. Он постучал еще. Опять никого. Снова постучал, уже погромче. Бесполезно. Да, где же этот дежурный? Внутри не раздавалось ни звука. Моросящий холодный дождь с крупинками мокрого снега заставил поежиться. «Интересно, долго мне еще так стоять?» Он как можно громче подергал ручку двери. И внезапно дверь открылась, повинуясь его движениям. Не заперто? Безобразие! И дверь открыта, и нет никого. Просто заходи и бери что захочешь!

Он быстрым шагом направился в свой кабинет. В приемной на месте секретаря сидела, устало сгорбившись, чья-то плотно упакованная в казенную телогрейку фигура. Трудно было сразу понять, кто это. Казенная одежда делает сотрудников одинаковыми. Лишь подойдя ближе, он узнал одну из работниц управления. Это была Лариса Александровна, или Лора, как ее называли подруги. Молодая специалистка, работающая в управлении недавно. Она была совсем еще девчонкой. Не старше его младшего сына. Видимо сегодня Лора дежурила.

Так было заведено уже давно. Сотрудники управления по очереди, в соответствии с составляемым каждый месяц списком, дежурили ночью, заменяя сторожа. За это полагалось два отгула. Два свободных от работы оплачиваемых дня. Сотрудники с удовольствием соглашались на такой уговор, и проблем с дежурствами не было ни разу со дня введения этого новшества.

Девушка сидела в кресле секретаря, подперев голову рукой, и о чем-то думала. Показалось даже, что она спит, от чего возмущение вскипело с еще большей силой. Спит! На дежурстве! С открытой дверью! Но нет, она не спала. А при внезапном появлении Евгения Борисовича, девушка вздрогнула, выпрямилась и смущенно заулыбалась, уставившись на начальника.

— Здравствуй, Лариса. Ты сегодня дежуришь?

— Здравствуйте. Да, я.

— Почему дверь открыта?

— Ой! Я, наверное, забыла закрыть.

Заметив такое неподдельное смущение и раскаяние по поводу допущенной оплошности, Евгений Борисович смягчился:

— Ты первый раз на дежурстве?

— Да.

— Запомни: дверь всегда нужно закрывать. Мало ли кто может зайти.

Он открыл кабинет ключом из своей связки, вошел и включил свет. Достал из верхнего ящика стола папку с документами и по инерции сразу ее распахнул. Все на месте. Конечно, там и должно быть все на месте. Можно было не проверять. Евгений Борисович переложил папку в свой портфель, выключил свет и вышел, снова закрыв кабинет на ключ.

Лора сидела все в той же задумчиво-сонной позе и внимательно наблюдала за его неторопливыми действиями. Начальник повернулся и совсем уж было направился к выходу, молча окинув девушку взглядом. Но что-то остановило его, не давая вот так просто взять и уйти. Какое-то странное предчувствие что ли. Он прошел мимо стола, за которым сидела Лора, и замер, не в силах понять, что же с ним опять происходит.

Нужно отметить тот факт, что Лора была не просто симпатичной молодой девушкой, не просто исполнительной и умной сотрудницей, милым и безотказным человеком. Она привлекала внимание начальника с самого начала. Чем именно, он не мог понять до сих пор. Ее появление в коллективе Евгений Борисович переживал несколько дней, прежде чем, наконец, сумел невероятным усилием воли отогнать от себя навязчивые мысли о ней. Причиной явилось странное и совершенно непонятное чувство, испытанное им в момент их первой встречи. Чувство, которое ранее ему никогда еще не приходилось испытывать.

Влюбленность? Нет. Совсем нет. Что такое влюбиться в женщину, ему было хорошо знакомо. С тех еще пор, как они с теперешней женой Машей были совсем молоденькими, как эта самая Лора сейчас. Вот тогда-то он действительно влюбился, а потом и женился на любимой женщине. Именно эту самую женщину он и любил до сих пор. Не так страстно, как это было вначале, но все же очень трепетно и нежно. Поэтому свое волнение при встрече с Лорой никак нельзя было назвать влюбленностью. Однако, встречая ее на работе, он снова и снова испытывал это странное, необычное и довольно приятное ощущение.

Будь на его месте другой мужчина, помоложе, не умеющий еще разбираться в своих чувствах, наверняка он попытался бы закрутить с ней роман, не смотря ни на какие теплые чувства к собственной жене. Но для Евгения Борисовича это было совершенно неприемлемо. У него ведь не просто любимая жена. У него семья! Семья – это большая ответственность. А человек он, прежде всего, ответственный. И служебных романов у него никогда не было. Ни разу за столько лет работы в женском коллективе. Хотя многие из работниц были очень даже ничего.

Лора волновала его. Вопреки и разуму, и принципам, и здравому смыслу.

Сам не осознавая, зачем делает это, он медленно опустился на стул напротив предмета своих тайных переживаний. Интересно, догадывается ли она о его чувствах?

— О чем ты задумалась? – он улыбнулся, давая понять, что ей не нужно испытывать смущение. Наверное, улыбка возымела необходимый эффект, потому что, девушка улыбнулась в ответ:

— Вам правда интересно, или Вы просто так спросили? — в голосе послышались нотки кокетства, но вопрос заставил задуматься. Действительно ли ему интересно, о чем задумалась эта девчонка? И ответ был: да. Да, ему действительно хотелось знать, что творится в ее маленькой головке, и не только в данный момент, но и в целом вообще. Евгений Борисович улыбнулся еще шире, чем прежде:

— Да. Мне действительно интересно. Расскажи мне.

Она опустила глаза и посмотрела на свои руки. А он позволил себе без стеснения рассмотреть, наконец, поближе ее лицо. Ничего необычного в нем, конечно же, не было. Лицо как лицо. Симпатичное, свежее, не успевшее еще потерять своей детской припухлости и нежности. У девушек ее возраста такие лица не редкость.

— О глазах…

— Что, о глазах?

— Я думала о глазах.

— Думала о глазах? – Евгений Борисович не смог сдержать усмешку – О чьих, интересно? Парня какого-нибудь?

— Да нет. Ни о чьих. Просто о глазах. Человеческих. В целом.

— Надо же. Как интересно. И что же ты о них думала?

— Это не объяснишь в двух словах.

— Ну, так попробуй использовать больше.

— Вы же куда-то шли. Опоздаете, если будете тут со мной сидеть.

Евгений Борисович глянул на часы.

— У меня еще есть время. Не очень много, но я с удовольствием потрачу его на то, чтобы погреться здесь немного, а заодно и послушать твои рассуждения. Ну, так как?

Лора задумалась, собираясь, видимо с мыслями, а может, размышляя над тем, стоит ли вообще разговаривать с начальником на эту тему. И странное ощущение вдруг охватило его. Ощущение абсолютной бесполезности всех его планов. Совершенно не хотелось сейчас бежать по делам. Хотелось сидеть вот так с ней. Поздним вечером в пустой приемной. Просто сидеть и болтать о чем-нибудь. Пусть даже о глазах. Не важно.

Так они сидели какое-то время, и молчали, охваченные каждый своими мыслями. Но это молчание совсем не тяготило. Даже напротив, уютно расслабляло, раскрепощало, успокаивало.

— Вы когда-нибудь задумывались о силе человеческого взгляда? – тихо прервала она это молчание, — например о том, как много можно понять, лишь заглянув человеку в глаза? Ведь глаза – это зеркало души. Но я думаю, это не просто зеркало. Это нечто большее. Вот, к примеру, элементарная вещь, это для Вас не ново, Вы замечали это и сами. То, что глаза могут многое рассказать о своем хозяине. Например, они могут излучать доброту или наоборот, выражать агрессию, злость. Могут светиться энергией или наоборот выдавать усталость. Могут взывать о пощаде. Глаза могут говорить о любви, о желании. А еще они могут кричать о боли, могут просить о помощи, даже тогда, когда человек изо всех сил хочет казаться сильным. А когда человек лжет? Ведь в большинстве случаев он старается не смотреть в глаза собеседнику. Глаза – лучший детектор лжи. Но только все это… в общем, я думаю, что дело не совсем в глазах. А скорее как раз в той самой душе, зеркалом которой их считают.

Она умолкла.

— Ты права, конечно. Это все так. И давно не новость. Это общеизвестно. Об этом и пишут и говорят. Странно, что ты только сейчас об этом задумалась.

— Это не совсем то, о чем я думала. Я все это Вам говорила, чтобы Вы лучше меня поняли. Ну, как бы предисловие что ли…

Последние слова вызвали очередную улыбку начальника. Он с нескрываемым наслаждением умилялся сейчас ее наивности и детской простоте.

— Евгений Борисович, с Вами когда-нибудь бывало такое – случайно встретишься взглядом с совершенно незнакомым человеком, где-нибудь в автобусе, или на улице. Одно мгновение – и словно искра проскакивает. Как телепатия что ли, такой мгновенный обмен информацией. И ты уже знаешь об этом человеке главное… как будто давно с ним знаком…

— Знаешь что?

— Ну, какой он, чем живет…

— Я тебя не совсем понимаю. С тобой было что-то похожее?

— Да. И не однажды. Я каждый раз пугаюсь. Пора бы уже привыкнуть. Но к этому привыкнуть, наверное, невозможно.

— Постой, ты хочешь сказать, что умеешь мысли читать?

— Нет, не мысли… зря Вы смеетесь…

Лора замолчала, явно расстроившись тем, что не может толком объяснить. Какое-то время она подбирала слова, потом совершила еще одну попытку добиться понимания.

— Я не читаю мысли. Это другое. Человеческая жизнь, его болезни, семейное положение, то, кем он работает, чем питается, о чем говорит, с кем дружит, даже о чем думает – все это наружная оболочка. Это — следствие. Это то, что снаружи. А я вижу то, что внутри. То, что как раз является причиной того, что снаружи… вижу основу человека, на которой держится его «я». Его стержень, его сущность. Ну, как бы Вам еще объяснить…

— Душу?

— Да. Может быть, так вернее всего. Душу.

— Интересно. И часто у тебя такое бывает?

— Нет, не часто. Даже редко, я бы сказала. Но бывает.

— Удивительно. Просто фантастика какая-то. Если ты, конечно, не решила подшутить над стариком.

Евгений Борисович нарочно преувеличил, назвав себя стариком. Ему так хотелось перевести все в шутку. Однако слова девушки все же заставили задуматься на минуту. Неужели такое бывает? Наверное, глупости детские. Слишком богатое воображение. Только и всего.

Потом он глянул на часы, нехотя поднялся и направился к выходу.

— Ладно, Лариса, пойдем, закроешь за мной дверь.

Она послушно встала со своего места и посеменила вслед за ним.

Положив ладонь на ручку двери, Евгений Борисович остановился и оглянулся, чтобы попрощаться.

— Ты все же отдохни, ложись. Там кушетка есть, видела? Ну, диванчик такой, кожаный. Так ты не стесняйся, ложись. Пальтишком накроешься, можно еще и телогрейкой сверху. Не замерзнешь. Так все делают. Все-таки ночь сидеть.

Он по-отцовски улыбнулся, чувствуя, как все та же неведомая сила, которая до сих пор мешала ему уйти, и сейчас не отпускает, словно должно случиться нечто важное. Но важного не случалось. И он уже собирался открыть входную дверь, как вдруг…

— Я и Вашу душу видела…

Такие тихие слова. Как будто они не должны были быть услышаны. Но все же непонятным образом донеслись до слуха, вонзились ножом в застывшую от внезапного потрясения грудь, обдали холодной волной все тело с головы до ног. Странно, что обычная на первый взгляд фраза могла вызвать такой шквал ощущений. Может быть просто, он ждал этих слов? И может быть, ждал уже давно…

«И что же ты видела?» — хотел он спросить, но слова застряли в пересохшем горле. Он повернулся, посмотрел на Лору. Глаза их вдруг встретились.

Этот взгляд, такой пронизывающий, глубокий, бесконечный. Он словно приковывал к себе, не отпуская, и не давая оторваться от себя ни на секунду. Окружающий мир растворился в пространстве. Сознание окунулось во тьму. И словно издалека вдруг послышался голос. Тихий, завораживающий, немного приглушенный, он словно надвигался из бездны. Все ближе. Ближе. И вот этот голос уже звучит внутри. Где-то там, в глубине. Словно все тело стало одним большим органом слуха. Нет, он не слышал сейчас ее слов, но он чувствовал смысл, ощущая его всем телом, каждой замершей в трепете клеточкой…

— Я видела Вашу душу. Я видела одиночество, и не отрицайте. Это не совсем то одиночество, которое имеют в виду обычно, произнося это слово. У Вас есть семья, жена, дети, папа, сестра, всякие родственники, очень много друзей и знакомых. Вам кажется, что Вы не одиноки. Но это не так. Ваша душа одинока. Она кричит от этого одиночества. Она плачет, пытаясь хоть до кого-нибудь достучаться. Но никто не видит этих слез. Никто не слышит ее крика, призыва о помощи. И вовсе не потому что они не хотят. Они не могут. Просто не могут. А Вы пытаетесь запереть свою суть, словно птицу в клетку, пытаетесь обволочь прочным коконом, как это есть у других, отгородиться делами, заботами, ответственностью, заставить ее замолчать. У Вас никогда это не получится. И Вы это знаете, и этого Вы боитесь. Боитесь жить не так, как все. Вы считаете, что Ваша жизнь устроена как можно лучше. В ней все как должно быть. В ней есть место работе, семье, всему, кроме души. Но душа все чаще дает о себе знать. И Вы уже не можете жить так, как все. Вы другой. И Вам очень плохо. Я знаю это, и я могу Вам помочь. Могу стать Вашим другом. Я знаю, что Вам нужно. Знаю, потому что видела. Вам нужно позволить себе стать свободным, как когда-то давно. Помните? В далеком детстве. Когда Вы еще не пытались запереть свою душу в кокон… когда еще были собой… позвольте себе видеть, чувствовать, понимать. Позвольте себе любить. Не бойтесь быть не таким как все, пусть любовь живет внутри Вас. И снаружи, вокруг на многие километры. Горит, как Солнце, согревая, даря жизнь, наполняя ее смыслом. И избавляя от одиночества…

Евгений Борисович чувствовал, как жар пришел на смену холодной волне потрясения. Жар охватил все тело, и сжалось все внутри. А по щекам покатились теплые капельки, не поддаваясь попыткам хозяина удержать их. Как же давно он не плакал! Как давно, наверное, целую вечность! Ее слова задели за живое. Сказали о том, что он и сам знал, но в чем боялся себе признаться. Распахнули невидимую дверь, которую он столько лет огромным усилием воли пытался держать закрытой. Распахнули, давая эмоциям вырваться наружу. Это была правда. Да, эта девушка понимала его, как никто никогда не понимал, даже он сам.

И ему вдруг захотелось смотреть на нее всю оставшуюся жизнь. Захотелось приблизиться, прикоснуться, прижаться губами, давая понять, как он благодарен ей за понимание. Она ощутила без слов это желание. Обвила руками шею, прижимаясь всем телом. Ему стало легче. И слезы хлынули с новой силой, освобождая, очищая, избавляя от накопившейся с годами боли, недосказанности, напряжения.

— Не бойтесь, — шептала она уже ему на ухо. — Вы не будете больше одиноким. Мы теперь будем вместе. Я всегда буду рядом. Буду дарить свое тепло. Даже если тело мое будет далеко, Вы всегда будете ощущать мою близость. И если станет больно, обидно, знайте – я с Вами. И не я одна. Мы все рядом. Потому что есть и другие. Я видела их. Вы тоже увидите. Увидите, когда позволите себе стать свободным, и перестанете бояться самого себя. Я с Вами. С самого начала. С первой нашей встречи. Вы знаете это. Вы сразу это поняли…

***

Евгений Борисович стремительным шагом удалялся от управления. Мокрый колючий снег осыпал его тронутые сединой редкие волосы. Он забыл в приемной шапку и, похоже, даже не заметил этого. Ему почему-то не было холодно. Сейчас – отнести документы. Потом — домой. Поужинать, отдохнуть и лечь спать пораньше. Завтра на работу. «Не упоминайте больше о том, что я Вам сегодня сказала. Пусть это будет пока нашей тайной».

Он так долго ждал в ту ночь утра. Казалось, время остановилось. Застыло на месте, умерло. Время может, и умерло, но он был жив. Жив, как никогда раньше. Он думал о Лоре, о ее словах, сказанных прошлым вечером. Прислушивался к каждой новой волне живительного тепла, разливающегося по телу. Это была очень длинная ночь. Бесконечно длинная.

Утром Евгений Борисович поднялся на час раньше обычного, и засобирался на работу, пугая домашних таким энтузиазмом трудоголика. Но спешил он совсем не работать. Увидеть ее. Увидеть скорее. Как можно скорее. И поговорить с ней. Да, этой ночью он принял решение. Нужно что-то менять. Изменить свою жизнь. Позволить чувствам жить в его душе. Но что делать дальше он пока не знал. Может, ему нужно быть с ней? Может, именно так должно быть? Жениться на ней, или жить с ней гражданским браком, или стать ее любовником, или… да все, что угодно. Он готов был стать даже ее рабом, лишь бы быть рядом. Всегда, каждую минуту. Но, Боже мой, как же все это глупо. Что же сделала с ним эта девчонка? А самым странным было то, что с каждой минутой он все яснее осознавал, как сильно он все-таки любит свою жену. И своих детей. Так в чем же тогда дело? Что же он должен сделать? Уйти к Лоре и начать новую жизнь, или все же остаться со своей семьей?
Поговорить с ней! Это единственное, в чем он был до конца сейчас уверен. Скорей бы ее увидеть.

Оставалось еще почти полтора часа до начала рабочего дня, когда он подошел к двери управления. Закрыто. Ну, конечно. Еще ведь так рано. И хорошо, что рано. Хорошо. Нужно поговорить с ней наедине. Он несколько раз постучал, замирая от нетерпения. Сейчас я ее увижу, сейчас все станет ясно. Сейчас. Внутри послышались неторопливые шаги. Скорей же, милая, открывай. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Ухватившись за ручку, Евгений Борисович резко потянул ее на себя в непреодолимом желании скорее войти и оказаться рядом с Лорой. Может и обнять ее, снова почувствовать ее близость. Как вчера. И он чуть не сделал это, ринувшись всем телом на показавшийся в дверях силуэт. Но вовремя остановился, и отпрянул от неожиданности, чуть не упав, поскользнувшись на обледеневшем за ночь крыльце.

— Что это Вы так рано, Евгений Борисович? Половина седьмого только, — дрожащий сонный голос вывел его из внезапного оцепенения.

Морщинистое заспанное лицо, седые волосы, неловко торчащие из-под шерстяного платка во все стороны, дрожащие сухие руки, сжимающие полы накинутого на плечи старомодного изношенного пальто…

— Инесса Антоновна? Это Вы?

— А кто же еще? Я, конечно. Что Вам не спится-то? Пришли в такую рань уже работать?

Женщина медленно, прихрамывая, поплелась в приемную, предоставив раннему посетителю самому закрыть за собой дверь, хотя можно было этого уже и не делать. Скоро все равно открывать. Евгений Борисович в полном недоумении шел за ней. Как же так? Что она здесь делает?

— А Вы, Инесса Антоновна, что, разве дежурите сегодня?

— Да, я по графику. Все у нас расписано. Сегодня была моя очередь.

— А Лариса?

— Какая еще Лариса? А! Эта, новенькая наша?

— Да, да, Лариса. Разве не она сегодня должна была дежурить?

Инесса Антоновна внимательно посмотрела на начальника, пытаясь понять, что у того на уме и к чему он ведет весь этот разговор. Может, что-то подозревает? Хочет ее в чем-то обвинить?

— Нет, — произнесла, наконец, она не очень уверенным тоном, — Лариса вообще никогда не дежурит. Ее пока даже в списках дежурств нет. Да Вы посмотрите сами список, если хотите. Он у Натальи Ивановны. Я все правильно сегодня дежурила. Вы меня не путайте.

Инесса Антоновна еще долго что-то бормотала, собирая с кушетки свои вещи. Но Евгений Борисович ее уже не слышал. Он сел в свое кресло в кабинете и задумался. Лишь спустя несколько бесконечно долгих минут он начал смутно догадываться о том, что происходит. Все это совсем не мистика, как показалось вначале. Наверняка Лариса подменяла Инессу пока та бегала куда-то по своим делам. Поэтому и дверь была открыта. Но теперь разве от них правды добьешься? Разве эта старая партизанка признается в своих противоправных действиях? Разве выдаст свою сообщницу? Конечно, нет. Но, может это даже и к лучшему, что все так получилось. Да, к лучшему.

День прошел, словно во сне. Увидев Ларису на ее рабочем месте, как ни в чем не бывало оформляющую какие-то документы, он замер как вкопанный прямо посреди отдела. Работницы замолкли, как бывает всегда, когда входит начальник. Он же ждал. Вот сейчас она поднимет голову. Посмотрит ему в глаза. Может тогда он все поймет по ее взгляду. Было ли все на самом деле. Или ему это приснилось. Но она занималась своими делами и, похоже, совсем не обращала на него внимания. Он постоял немного и вышел из кабинета. Вскоре дела и его втянули в свой водоворот.

На следующий день ему так и не удалось выяснить ничего нового. Сам он не решался подойти к Ларисе и напрямую спросить о том, что его волновало. Она же вела себя непринужденно, как всегда. Ни одного слова, ни одного жеста, выдающего их тайну. Ничего.
А в списке дежурств ее действительно не было. Странно, что он поднял этот список, ведь и так было ясно, что Инесса Антоновна не стала бы обманывать его в том, что без труда можно проверить. И не осталось бы совсем ничего, что могло бы послужить доказательством реальности произошедшего в тот вечер, если бы не странное ощущение близости. Даже находясь далеко от нее, он помнил о ней. И тогда появлялась уверенность в том, чего физически быть не могло. Того, что она рядом. Радость охватывала его при одной только мысли об этом. Радость их союза. Их маленькой и в то же время такой огромной тайны. Ведь это было как раз то, чего ему всю жизнь так не хватало. С самого раннего детства ему хотелось иметь с людьми совсем другие отношения, совсем не то общение, которое они могли ему дать. В детстве он очень расстраивался от того, что люди, находящиеся рядом не понимают, чего он хочет от них. Но со временем он привык к этому и стал довольствоваться тем, что ему давали. Стал жить как все, поместив свои желания в разряд несбыточных. Но вдруг… Кто бы мог подумать, что какая-то девчонка, почти незнакомая, почти чужая, почти ребенок, сможет в одно мгновение дать ему то, чего он не мог добиться от других в течение всей своей жизни. Дать ему радость избавления от одиночества. Того самого одиночества, что как ржавчина точила его душу все эти годы.

***

Старик сидел на своем выцветшем потрепанном диванчике и увлеченно перелистывал свеженькие научные журналы, заботливо купленные ему невесткой по дороге домой. Очки придавали его немолодому бородатому лицу удивительно умное выражение. Профессор, да и только. И ведь ни за что не скажешь, что у него образования-то всего четыре класса. Однако за свои немногочисленные годы обучения он сумел научиться главному – читать. Это занятие до сих пор оставалось его любимым. В то время как другие его ровесники забивали «козла» во дворе или толклись у вино-водочного отдела местного гастронома, старик с увлечением впитывал содержимое журналов, газет и книг, сидя на своем диванчике.

— Привет, дедуля, — Евгений Борисович устало опустился рядом с отцом и вздохнул, — Покушал?

— Конечно, чтоб твоя, да не накормила! Мертвого накормит, даже если тот будет отказываться. Та еще приставала.

— Не ругайся, она как лучше всегда хочет.

— Угу, — и старик перелистнул просмотренную страницу.

— Что новенького пишут?

— Да так, по мелочам. Ничего интересного. А у тебя, наверное, что-то случилось? Угадал?

— Да, нет, все как всегда.

— Ну, ладно тебе. Отца не обманешь. Я же все вижу. Колись, давай. Ну? Колись, колись.

— Это ты у малого словечек таких нахватался? Колись!

— У малого, у малого. Ты мне зубы не заговаривай. Рассказывай, что там у тебя стряслось.

Сказав это, «дедуля» явно приготовился слушать. Он поерзал, усаживаясь поудобнее, и всем видом давая понять, что торопиться совсем некуда и есть время поболтать. Он опустил очки на нос и лукаво посмотрел на сына. Ну, как тут не расскажешь, когда так и распирает с кем-нибудь поделиться своими переживаниями? Да и с кем же, если не с отцом, которого с самого детства привык посвящать во все свои секреты?

И он, конечно, все рассказал. Раскололся, что называется по полной программе. Он настолько увлекся своим рассказом, что даже и думать забыл о том, что в соседних помещениях находятся остальные члены его семьи, которым слышать все это совсем не обязательно.

Отец слушал внимательно, время от времени задумчиво потирая бороденку костлявой рукой. Иногда его брови удивленно приподнимались, затем нахмуривались, словно в его мозгу производились какие-то очень сложные умозаключения.

Когда все было сказано, в комнате воцарилась тишина. Оба находящихся в ней мужчины задумчиво молчали. Потом старик загадочно протянул свое извечное:

— Да-а-а.

— Маше не проболтайся, смотри. Еще подумает чего не того. У женщин своя логика. И, к сожалению, не всегда в нашу пользу.

— Да-а-а уж. Во, дела!

— Ну, какие дела! – Евгений Борисович нервно вскочил и заходил по комнате, потом снова уселся на прежнее место, — Ну, никаких дел ведь. У меня ничего с ней не было, нет, не будет и быть не может. У меня же есть Маша. Я Машу люблю. Ты же меня знаешь. А тут что-то другое. Вот только что, ума не приложу.

— Да. Я- то тебя знаю. Да вот ты сам-то себя, похоже, не знаешь до сих пор. Неужели так и не понял ничего? Даже теперь? Ну, хотя, конечно, где тебе с твоим-то мозгом куриным!

— Ну, с каким куриными, дед? Я, между прочим, институт закончил, высшее образование имею, в отличие от некоторых. И работаю далеко не рабочим. Что ты всю жизнь из меня дурака делаешь?

— Делаю! Сделал уже в свое время.

— Папа!

— Ну, ладно, что уж. Не обижайся. Я же не обижаюсь за то, что ты меня вечным неучем считаешь. Образование у него!

— Ну, ладно, ладно. Я тоже не обижаюсь. Что с тебя возьмешь?

— И с тебя ничего. Столько лет уже на этом свете живешь, а до сих пор слепой, как котенок. А ведь дано тебе гораздо больше, чем остальным.

— Хорошо. Если я слепой, то себя ты слепым явно не считаешь. Так просвети и меня. В чем дело-то? Странно это все как-то. Со мной такого не было раньше. Хотя мне кажется, что могло бы быть. В любой момент могло случиться. И должно было. Я потрясен. Просто не знаю, как это назвать. Влюбиться в нее я точно не мог. Это я теперь понимаю, хотя вначале именно так подумал. Глупец какой! У меня же есть Маша. И все же в отношении Ларисы я как-то необычно себя чувствую…

— Это потому, что ты никогда раньше таких, как она, не встречал. Таких, как она, и как ты. Я знаю, что происходит. Могу рассказать, если хочешь. Да только долго объяснять, а тебе вставать завтра рано на работу.

— Да уж встану как-нибудь, — Евгений Борисович покосился на лукавую улыбку отца и пожалел о том, что опять с ним ругался. С отцом ему повезло. Повезло, как никому другому.
Старик с удовольствием ответил на улыбку сына.

— А ты там дверь мою хорошо прикрыл? Мы тут с тобой так смело беседуем. Проверь, пойди.

Евгений Борисович послушно проверил, заперта ли дверь. Оказалось, что нет. Он запер ее на самодельную задвижку, представляющую собой хитроумный механизм, собранный стариком из каких-то отходов. Может, и не стоило закрываться так уж надежно? А может, и стоило. Какая разница, он вернулся и сел рядом со стариком на его изношенном диванчике. На этот раз уже он сам приготовился внимательно слушать, поудобнее усевшись на своем месте.

— Я вот в одном журнале как-то прочитал интересную статью, — начал отец свои пояснения, — Не помню теперь уже в каком, в каком-то научном. Давно это было. Ты еще пацаненком был тогда. Маленьким совсем. Только говорить учился. В общем, смысл статьи такой, что мы сейчас живем в переломный период. Мир меняется кардинальным образом, и человечество меняется вместе с ним! — он сделал паузу, чтобы насладиться реакцией сына на услышанную информацию, но никакой реакции не последовало, видимо сказанного было мало, чтобы удивиться. Тогда отец продолжил, — Жизнь поворачивается под совсем другим углом, если говорить более наглядно. И мы сейчас как раз на этом самом углу живем. Наступает Новая Эра, сынок! Абсолютно новая, эра! Эра совершенных людей и идеальной жизни без обмана и притворства. Без одиночества и душевной боли. Эра, когда все человечество объединится и станет единым целым. Одним большим и совершенным организмом, если можно так сказать. Мы с тобой этой жизни, к сожалению уже не увидим, да и дети твои, наверное, тоже. Но вот внуки твоих детей, твои правнуки! Они-то жить будут уже совсем в другом мире.

— Не понимаю, какая новая эра? Какой такой организм? Какой другой мир?

— Другой мир, созданный другими людьми. Абсолютно не такими, как современные люди.

— Ну, это вполне естественно, что через сто лет люди будут не такими, как сейчас. Технический прогресс, генная инженерия и все такое. Цивилизация не стоит на месте. Человечество развивается, так было испокон веков. И мир меняется с каждым годом.

— Я тебе не о том толкую, не о таких переменах. Цивилизация развивалась, согласен. Человечество менялось, но Человек оставался таким же, как был. Человек во все времена был одинаков. Из века в век он оставался таким, каким был создан изначально. Теперь же меняется сам человек! Ты вот внимательно послушай. Эти люди, представители новой эры, они не могут появиться в одночасье и в один миг заменить тех, кто жил до них. Они появляются постепенно. То здесь, то там. По одному, по два. Они заменяют обычных людей постепенно. Как химическая реакция, к примеру. Если в одну жидкость добавить другую, определенного качества, то реакция сразу не произойдет. Сначала прореагируют две молекулы, образовав новую, затем еще две. И так постепенно прореагируют все. И получится уже не первая жидкость и не вторая. А третья, совсем новая. Ну, это я конечно не совсем удачный выбрал пример. Но смысл, я думаю, ты уловил. Так вот. Я когда ту статью прочитал, я очень много думал о прочитанном первое время. Кстати, ни до нее, ни после мне ничего подобного ни читать, ни слышать не приходилось. А потом стал присматриваться к окружающим меня людям. И ты представляешь, каково было мое удивление, когда я воочию убедился в справедливости утверждений автора статьи, когда я лично сам познакомился с некоторыми из них. Их было очень мало, всего пару человек из всех моих многочисленных знакомых. Ты же знаешь, сколько у меня знакомых по всему бывшему Союзу. И среди них — всего пару человек. Но главное — они были! Они живут и по сей день рядом с нами, и никто не замечает их необычности. Да они и сами ее, похоже, не замечают. Но если быть внимательным, знать, к чему присматриваться и на что обращать внимание… вообще внимательным нужно быть всегда. Это очень важно. Наша жизнь настолько интересна и настолько увлекательна!

— Подожди, я не совсем понимаю, о каких ты людях говоришь? Что за особенные люди? В чем их особенность?

— Ну, что за люди, что за люди. Вот, к примеру, ты. Удивился? Не удивляйся. Ты и есть тот самый представитель новой эры. Я давно это заметил. Очень давно.

— Ты смеешься надо мной что ли?

— Отнюдь. Ты не замечал этого потому только, что заметить это в себе можно лишь рядом с другим таким же, как ты новым человеком. А ты обладаешь способностями, которых нет у обычных людей, правда, не очень ярко выраженными. А вот девчонка твоя эта. Как ее там? Лариса. Если ты действительно испытывал рядом с ней то, о чем мне только что говорил, если только твои слова — правда…

Старик задумался, потирая рукой бороденку и чуть заметно улыбаясь. Он смотрел в одну точку, и казалось, совсем забыл, о чем говорил минуту назад.

— Что, если мои слова – правда? Папа, что?

— Она просто чудо! Я впервые слышу о человеке, в котором новое выражено так ярко. Это может говорить нам только об одном. Поворот цивилизации произойдет уже очень скоро. Это так чудесно! Не думал, что я до этого доживу.

— Пап. Ты не объяснил, что за способности. Телепатия, что ли?

— Особенности. Да нет. Не телепатия. Не знаю, как бы это выразить поточнее. Она тебе что-то говорила про кокон, в котором заключена душа. Знаешь, я думаю, это очень точное определение. Люди действительно живут, словно в коконах. Каждый в своей скорлупе. Как внутри невидимого глазу яйца. Они изолированы друг от друга, они друг друга не видят, не чувствуют, не ощущают. Как следствие этого — не понимают. Они ограждены друг от друга, и каждый сам за себя. А у новых людей этих коконов нет. Представляешь? Их просто нет, этих коконов! Такие люди открыты друг для друга! Им не нужно ничего друг другу объяснять, говорить о своих чувствах. Они способны ощутить все на себе и понять все без слов! Ты можешь себе представить, каким будет мир, если все станут такими?!!

— Если честно, не совсем. И вообще, почему ты думаешь, что такой мир будет намного отличаться от нашего? Ну и что с того, что люди станут лучше понимать друг друга?

— Не просто лучше! Не просто… Ты умеешь играть в карты? Ну, к примеру, в «дурака»?

— Ну, конечно. Часто же играем, зачем спрашиваешь?

— Так вот, главная фишка здесь в чем?

— В чем?

— В том, что ни один из игроков не знает, какая карта в руках у других игроков. А теперь представь себе, что правила игры изменились. Что играть стали открыто. И что каждый игрок видит, что в руках у остальных. Что тогда будет?

— Что будет, не знаю, но игры не будет – это точно.

— В том- то и дело! В том-то и дело, что будет игра! Но только смысл игры изменится. Причем полностью. Игра будет. Но только это будет уже совсем другая игра! Вот и здесь точно так же! Жизнь будет совсем другая. Другая жизнь по другим правилам. Намного лучше и совершеннее нашей! Вот взять хотя бы преступность. Ну, для примера. Я много обо всем этом думал и продумал миллионы вариантов и версий. Так вот, к примеру, если ссорятся два собутыльника. У нас ведь как? Один на другого прет с наездами, а что у того в голове не знает. А тот другой – за нож. И вот тебе, готово преступление. Так ведь? А вот теперь подумай, разве этот пострадавший пер бы на дружка с наездами, если бы знал, что у того на уме? Вот! Или еще пример. Идешь ты ночью по улице, а на встречу тебе мужик идет незнакомый. И тебе, конечно, страшновато становится, ведь ты не знаешь, на что он способен и о чем в данный момент думает. А свернуть с дороги и пойти другим путем – не удобно. Ты ведь все-таки мужчина, постыдишься свою трусость показать. А вот если бы ты знал, что за личность перед тобой и на что она способна, ты бы сразу знал, стоит ли его действительно бояться. Может он и сам тебя боится. Вот. Да и вообще, разве сможет маньяк какой-нибудь уничтожить свою жертву, если будет на себе испытывать все ее переживания? Ведь у нас же как, преступник, убивающий или истязающий свою жертву, видит только внешние проявления ее страданий. Слезы, просьбы там всякие о пощаде. Но это не каждого может тронуть. Разве только раззадорить еще больше. А вот когда душа преступника (ведь есть же у него душа, раз он живет) когда она на себе почувствует то же самое, что чувствует жертва, ее отчаяние, боль, страх, безысходность. Разве он сможет ее убить, или причинить вред ей? Никогда! Даже если не из жалости, то хотя бы из страха испытать на себе момент смерти. Ладно, что это я все о грустном, можно ведь и другие примеры привести. Взять хотя бы ту же самую любовь. Ведь сколько людей страдает от того, что любит, а сказать не может о своей любви, боится, или стесняется. А тут ведь и говорить ничего не надо, все и так ясно, без слов. Или наоборот еще бывает. Говорит, например, человек о своей любви, клянется. А проверить-то никак нельзя. Поверить только на слово. Люди существа доверчивые, особенно если сами любят. И сколько потом от такого обмана страданий. Сами страдают, и дети их, и родители переживают, если в семье отношения не клеятся, когда предательство случается, измена. А в новую эру уже обмануть и схитрить нельзя будет. Душа как на ладони перед всеми открыта. Понятно, конечно, что есть много такого, чего людям хотелось бы скрыть от посторонних глаз. Пороки свои, недостатки. Стыдно. Но зачем стыдиться своих недостатков? Зачем? Не стыдиться их нужно, а избавляться от них. Всем миром справиться с ними будет гораздо легче, чем одному. Открытость – вот чего нам во все века не хватало! Открытости и взаимопонимания! Но все скоро изменится. Может быть даже очень скоро.

— Да папа. Радужные перспективы, ничего не скажешь. Только почему ты решил, что и я такой? Я ведь не могу увидеть, что на душе у тебя к примеру.

— Конечно, не можешь, я-то в коконе.

— А я — без кокона, значит, ты можешь в мою душу заглянуть?

— Опять нет. Я – в коконе. И через его стенки ничего вокруг себя не вижу и не чувствую.

— Ну, так как же тогда?

— А тогда значит так. Лариса твоя – она без кокона. И ты тоже. Вы увидели друг друга.

— Нет. Это только она меня увидела. Я ее душу не видел.

— Увидишь еще. Я в этом не сомневаюсь.

***

Евгений Борисович устало шел по коридору, нужно было торопиться, чтобы успеть закончить кое-что к концу рабочего дня. Но он слишком устал от напряженной многодневной работы, чтобы действовать быстро.

С тех пор, как он узнал о своей особенности, его жизнь очень изменилась. В его отношениях с близкими появилось больше тепла и нежности. Каждый день он помнил слова Лоры о том, что необходимо освободить свою душу, стать снова самим собой. Он попробовал. Попробовал не равняться на других и быть таким, каким всегда хотел быть. И у него получилось. Он перестал быть строгим и справедливым отцом, как того требовали приличия, и стал просто любить своих детей. Он перестал сдерживать те прекрасные порывы к своей жене, которые посещали его постоянно, но которые он всегда старался сдерживать, равняясь на призрачные приличия, придуманные обществом. Он просто позволил себе любить своих родных. И не скрывать от них своей любви. Теперь эта любовь питала его энергией, и не только его, но всех, кто находился с ним рядом. Изменились отношения с друзьями, больше стало доверия и юмора. В отношениях с коллегами по работе стало больше терпимости и уважения…

Прошло время, жизнь наладилась. И ему стало казаться, что все пережитое в тот зимний вечер было лишь сном. Сном, навсегда изменившим его жизнь, разбудившим в нем любовь, воскресившим его душу, сделавшим его лучше, счастливее. Может, он поверил бы до конца в то, что сам придумал это все, если бы однажды, в конце рабочего дня, открыв дверь в отдел, он не окунулся внезапно в бездну…

Бездну нежности…

Счастья….

Тепла…

Безграничной, огромной как мир любви…

В бездну ее огромных черных глаз…

Случилось именно так, как она тогда говорила. Мгновенный обмен информацией. Как телепатия, но только намного больше и глубже. Словно проскочила искра, несущая в себе миллиарды бит информации, такая незаметная со стороны и такая огромная по своей сути. Раз – и он увидел главное. Увидел то, что внутри. Сам стержень, саму сущность. Душу. Утопающую в безмерной любви к этому миру и ко всему человечеству, его населяющему…

И он все понял…

9.11.2002г.