СЕСТРЕНКА-МАРТЫШКА

Ночь. Белые хлопья снега падают плавно и неторопливо. На опустевших улицах мало машин. Их почти нет. Он едет на большой скорости, торопится отвезти меня домой: он хочет успеть вернуться к себе, пока на Неве не развели мосты. Мы вдвоем. Впервые за пять лет. Митя смотрит вперед на дорогу, а я смотрю на него. Я его люблю, но он об этом не знает.
Когда все это началось? Сейчас мне кажется, что я любила его всегда – я родилась с этим чувством. Он был старшим братом моей подруги. С Ленкой мы дружили с детства – сначала ходили в одну группу детского сада, а потом стали одноклассницами. Митя был старше на семь лет. Их пропасть всегда лежала между нами.
Я пошла в школу, когда Мите было уже четырнадцать. Уже тогда он влюблялся в девочек, а я, маленькая мартышка, которая вместе с его сестренкой постоянно болталась под ногами и устраивала всякие шкоды, была Мите неинтересна. Когда же мне исполнилось четырнадцать, он давно уже был студентом и вечно пропадал где-то с друзьями. В двадцать два года он женился – а мне было лишь пятнадцать! Наши миры не пересекались. И так будет всегда!
Сколько раз я плакала ночами, проклиная судьбу, так безнадежно разбросавшую нас во времени… Я навсегда обречена остаться для него сопливой девчонкой, подругой младшей сестры.
Сначала я отчаянно завидовала Ленке, что у той есть старший брат. У нас в детском саду был очень противный мальчишка, который вечно меня задирал и не давал прохода. Он так извел меня, что преданная Ленка решила пожаловаться брату, призвав его в мои заступники. Митя пришел к нам в садик и, взяв моего обидчика за ухо, отвел в сторону… Больше тот ко мне не приставал. Наверное, тогда я и полюбила Митю…
А может быть, это случилось позже. Мне было тогда двенадцать. Митя уже учился на втором курсе Университета, и Ленка подозревала, что у ее брата появилась девушка.
В тот памятный день у нас была затеяна важная операция, из-за чего мы не пошли на гимнастику: мы обе занимались в спортивной школе. Накануне, остроглазая Ленка заметила у своего брата какой-то журнал:
— Такой журнал! Ну, ты сама понимаешь…, — сказала она мне шепотом на перемене и сделала круглые глаза.
После уроков мы отправились к ней домой. Она догадывалась, куда брат спрятал его, и мы, пока никого не было дома, собирались его полистать. И вот две маленьких негодницы, вместо тренировки, направились к ним домой и принялись обыскивать Митину комнату. Журнала мы так и не нашли. Увлекшись поисками, мы не заметили, как кто-то тихо открыл ключом входную дверь. Когда же мы услышали шаги в коридоре и чьи-то негромкие голоса, пути к отступлению были отрезаны, и мы не придумали ничего лучшего, чем юркнуть в угол у окна и спрятаться за занавеску.
Это был Митя – он вернулся в неурочное время, а главное, он пришел не один, а с девушкой, очевидно решив, воспользоваться тем, что дома никого нет: родители работали, а Ленка должна была быть в спортивной школе.
Он привел девушку в свою комнату и закрыл дверь, не подозревая, что за ними из угла наблюдают две пары испуганных, любопытных глаз… Как часто я потом вспоминала эту картину! Его лицо, такое взволнованное и незнакомое. Водопад ее волос, хлынувший под его руками. Ее закрытые глаза. Расстегнутая блузка. Его губы: жадные, упивающиеся. Их дыхание наполняло комнату. Митя подхватил девушку на руки и понес к тахте. От смятения у меня стучало в висках, и я не могла отвести глаз, чувствуя незнакомый трепет во всем теле.
Ленка больно толкнула меня в бок локтем. Мы растеряно переглянулись, не зная, что нам делать. Прятаться дольше было нельзя – мы это прекрасно понимали… С пылающими от смущения лицами мы вылезли из своего укрытия.
Девушка первая заметила нас и, оттолкнув Митю, вскочила с тахты. Я никогда не забуду его негодующие глаза, когда, обернувшись, он увидел нас с Ленкой. Схватив обеих, как котят, за шкирку, он, чертыхаясь, вышвырнул нас за дверь в коридор. Мы пулей выскочили из квартиры и кубарем скатились по лестнице во двор. Ленка молчала: она, очевидно, подозревала, что я начну насмехаться над ее братом, но мне было не до смеха: смущение, стыд, а главное – какое-то незнакомое, волнующее чувство переполняли мою испуганную душу.
В свои двенадцать лет я уже знала, что детей вовсе не находят в капусте. И хотя родители старались оградить меня от слишком откровенных сцен, которыми кишели фильмы и телевизионные передачи, мне уже не раз доводилось видеть по телевизору куда более откровенные сцены, чем та, что мы подсмотрели с Ленкой. Но одно дело видеть это на экране, и совсем другое – воочию. Я была подавлена и ошеломлена. То, что я почувствовала в себе, повергло меня в смятение. Сладкий яд подсмотренного отравил мое сознание и незнакомым томлением наполнил все мое существо. Тем же вечером, перед сном, запершись в своей комнате, я разделась донага перед зеркалом и критически оглядела себя. Мне стало горько! Заморыш с двумя прыщиками вместо груди! Я опоздала родиться! Мне не успеть расцвести! Он не дождется меня!
С того дня я уже другими глазами смотрела на Митю. Каждый раз при встречи с ним я замирала от волнения, и жаркая волна поднималась внутри и мешала дышать… А он, ничего не подозревая, продолжал беспечно щелкать меня по носу, и, как и Ленку, называть «сестренкой-мартышкой».
«Сестренки-мартышки»: он звал нас «сестренками», когда мы хорошо себя вели, а когда докучали — «мартышками».
Когда мне было пятнадцать, мы переехали жить в другой район. Теперь мы с Ленкой учились в разных школах и виделись редко. Наше общение в основном свелось к телефонным разговорам. Как-то она позвонила и сказала, что ее брат женился. У меня рухнуло сердце. Митя! Я проплакала полночи, а ведь была к тому времени уверена, что мое детское увлечение прошло: в новом классе у меня появился мальчик, с которым мы дружили, и в которого, как мне казалось, я была влюблена, несмотря на то, что, целуясь с ним, я представляла Митины губы.
Неожиданно в конце одиннадцатого класса выяснилось, что мы с Ленкой собираемся поступать на один и тот же факультет Университета. Так мы снова оказались за одной партой, и наша дружба, замершая на два года, возобновилась. Я снова стала часто бывать у нее дома, но Митю не видела: он с женой жил теперь отдельно, и редко бывал в городе.
От Ленки я знала, что у него интересная работа, и он очень много разъезжает по свету. Она теперь была «сестренкой» и очень гордилась своим братом. Его жизнь, по ее рассказам, была чередой увлекательных приключений. Она показывала сделанные им фотоснимки:
-Это Амстердам; это Лиссабон; это Кейптаун…, — но я видела только Митю: взрослый мужчина, высокий и стройный, с открытой белозубой улыбкой, веселыми, умными глазами и… эффектной женщиной рядом – его женой.
А мне как раз исполнилось восемнадцать!
Я стала красивой девушкой, говорят, даже очень красивой. Но я опоздала! Увы! Мы разминулись с Митей во времени, и с этим ничего нельзя было сделать. Он был счастлив, женат, а я… Я жила своей жизнью.
Мне исполнилось двадцать. За мной ухаживали, меня любили и несколько раз звали замуж. Позади у меня было два серьезных романа. Сцена, подсмотренная из-за занавески, уже не была для меня откровением, но почему-то по-прежнему обжигала, оставаясь самым волнующим переживанием в моей жизни.
О том, что Митя развелся, я узнала случайно. Ленка упомянула об этом вскользь, как о чем-то давно ожидаемом в их семье. Я задохнулась. Митя!
Моя жизнь превратилась в ожидание…
День рождения Ленки. Обычно она отмечала этот день в компании друзей, но сейчас, ей исполнялось двадцать, и по случаю круглой даты, ее родители настояли, что на празднике должны быть не только ребята, но и родные. А Митя – был ее братом…
— Итак, в воскресенье!
— Во сколько?
— В пять.
Неделя прошла как в тумане. Я так волновалась! Так ждала этого дня! Ждала годы!
Его глаза, устремленные на меня: такие знакомые и не узнающие… Мы не виделись пять лет.
— Добрый вечер! – его голос почти не изменился.
Я вспыхнула.
— Митя, ты помнишь Катю? – спросила Ленка.
Удивленно приподнятые брови:
— Катя?
Я молчала: он меня не узнал!
— Катя — моя подруга… Ну, как же ты не помнишь! – рассмеялась Ленка, — Ты нас учил кататься на роликах…
— Постой! – прищурился он и уперся в меня смеющимися глазами, — Та самая Катя: вы еще с Ленкой разводили костер в шкафу?
Мое сердце громко стучало.
— Мы играли в геологов… Здравствуйте, Митя!
Он весело рассмеялся:
— Сестренка-мартышка! Еще бы не помнить! Ты здорово подросла за это время!
Он снова стал прежним Митей, непосредственным и далеким, старшим братом моей подруги, а я – неловкой девчонкой, склонившейся над салатом. Ничего не изменилось!
Гости. Цветы и подарки. Застолье. Митя сидит на другом конце стола. Он разливает шампанское и совсем не смотрит в мою сторону. Тосты и пожелания. Митя не пьет – он за рулем. «Молодежь» отправилась танцевать в соседнюю комнату – ту самую, что прежде была Митиной. «Родня» осталась в гостиной. Я была «молодежью», Митя – «родней». Миры наши не совпадали.
Я решилась пригласить его на танец. Он улыбнулся и встал из-за стола:
— Ну что ж! Потанцуем, «сестренка»!
Его руки обняли меня легко и свободно. Он что-то рассказывал смешное, но я почти не слышала, оглушенная, упоенная. Мы медленно кружились под музыку, и у меня в голове все плыло от волнения и счастья, но он этого так и не заметил.
Вечер подошел к концу. Гости разошлись, и вот в гостиной за столом остались лишь Митя с отцом, Николаем Дмитриевичем. Они спорили о чем-то отвлеченном, а мы с Ленкой носили посуду на кухню, где Анна Васильевна, их мама, мыла ее, а недоеденные салаты составляла в холодильник. Они полагали, что я останусь у них ночевать: мы часто с Ленкой ночевали друг у друга, но у меня были другие планы:
— Митя! Ты на машине?
Только бы он не заметил, как предательски дрожит мой голос!
Оторвавшись от разговора с отцом, он оглянулся. Я застыла в дверях.
— Да. Могу подвезти, если хочешь, — он был всего лишь вежлив.
— Спасибо!
— Где ты теперь живешь, «сестренка»?
— На Гражданке…
Митя взглянул на часы:
— Тогда собирайся! Иначе я не успею попасть к себе до развода мостов…
Я сняла фартук и бросилась за пальто.
— Катенька! Разве ты не останешься у нас? – удивилась Анна Васильевна, — Хочешь, я позвоню твоей маме?
— Нет! Нет! Мне обязательно надо домой! – пролепетала я, испугавшись, что все рухнет.

Ночь. Белые хлопья снега падают плавно и неторопливо. На опустевших улицах мало машин. Их почти нет. Он едет на большой скорости, торопится отвезти меня домой: он хочет успеть вернуться к себе, пока на Неве не развели мосты. Мы вдвоем. Впервые за пять лет. Митя смотрит вперед на дорогу, а я смотрю на него. Я его люблю, но он об этом не знает.
Закутавшись в пальто, я сижу рядом с ним на переднем сиденье машины. Сквозь ресницы мне виден его профиль, на котором играют блики проплывающих мимо огней. Он так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы дотронуться до него, коснуться его руки, его лица, его губ. Мне так хочется сделать это, что я с трудом справляюсь с собой и прячу руку в карман. Митя о чем-то спрашивает меня, но я отвечаю невпопад. Заметив что-то неладное, он бросает на меня быстрый взгляд:
— Эй, сестренка! Ты в порядке? – спрашивает он улыбаясь.
Я спешу его успокоить:
— Все хорошо!
Он заметил, что у меня дрожит голос:
— Замерзла? Давай, я включу обогрев…
— Нет. Мне тепло!
Мне, и, правда, тепло, мне так тепло рядом с ним! Но он все равно включает отопление и, покрутив ручку приемника, настраивает его на музыкальную волну. Теперь мы мчимся под музыку. Кажется это – «Qween», впрочем, я не уверена, я теперь ни в чем не уверена…
Вот показалась Нева, мы перемахнули через Троицкий мост… Еще каких-нибудь пятнадцать-двадцать минут – и все: мы подъедем к моему дому и снова расстанемся. На сколько лет мы расстанемся в этот раз? На пять? На десять? Или уже навсегда?
Я думаю о своей любви к Мите — безнадежной и безответной, о которой он даже не догадывается. На его лице рассеянная улыбка. Время от времени его взгляд отрывается от дороги и устремляется на меня. Из его глаз смотрит на меня мое детство, наше общее детство.
Я явственно вижу разбросанные нами с Ленкой игрушки по всей квартире, о которые он спотыкается и в сердцах отшвыривает от себя. Вот он награждает нас обеих затрещинами, обнаружив, что из его тетрадей с конспектами две маленькие негодницы вырвали листы, чтобы сложить из них бумажные самолетики. Вот он стоит в куртке на пороге нашей квартиры и требует, чтобы Ленка немедленно одевалась: родители послали его, забрать сестру домой, а мы с ней виснем на нем, умоляя позволить нам досмотреть мультик по телевизору. Вот он стоит с приятелем на балконе, а мы, выглядываем из окна комнаты и кричим, что расскажем родителям, что они курят. Я вижу Митю, смазывающего зеленкой ссадины на разбитых мной и Ленкой коленках — он повез нас кататься на роликах в Приморский парк Победы, и мы, впервые одев роликовые коньки, здорово расшиблись тогда. Я слышу его сердитый голос из-за двери ванной, требующий, чтобы две хихикающие дурочки, запершие его там, пока он брился, немедленно открыли дверь: он собирался на свидание, а мы мстили ему за то, что он отказался вести нас в кино. Я помню его жестокую расправу над нами обеими, когда мы выкрали его дневник, и заперлись в туалете, чтобы прочитать его там. Это было еще до того – до того, как он привел ту девушку!
Митя!
Гораздо чаще мы были не «сестренками», а «мартышками» – глупыми, надоедливыми, вечно докучающими мартышками.
Его глаза смеются: он этого не помнит и видит во мне «сестренку», но разве мне легче от этого!
На моих глазах выступают слезы. Что мне делать? Наше детство встало между нами и заслонило меня, настоящую!
Внезапно он останавливает машину:
— Я на одну минуту: только куплю сигареты! – бросает он, вылезая на тротуар и направляясь к ларьку.
Я смотрю ему вслед: «Теперь или никогда!», — говорю я себе и собираю всю свою решимость.
За окном идет снег. Я вижу, как он расплачивается с продавцом и бежит назад, запорошенный белыми хлопьями. Он открывает дверцу машины. В салон врывается морозная свежесть. Митя плюхается на сиденье. На его волосах и ресницах тают снежинки. Он откидывается на спинку, заводит машину и хочет опустить ладонь на ручку сцепления, но… натыкается на мою коленку.
Я была дочерью Евы…
Тепло его ладони, сквозь шелк чулка. Вздрогнувшие пальцы. Смущенная улыбка:
— Извини! Это случайно…
Я опустила ресницы.
Он вывел машину, и мы поехали, но уже не так быстро. Я знала, что веду себя, как «мартышка»: я распахнула пальто, хотя мне не было жарко. Он честно старался смотреть на дорогу, а не на мои колени, белеющие из под подола…
Его прищуренные глаза. Стук крови в моих висках. Сигарета в его зубах. Снег за окном.
Я смотрела на Митю и считала удары сердца: «Теперь или никогда!?». Он молчал. Мы подъехали к моему дому, и он свернул во двор. В моих глазах появились слезы: «Никогда!».
— Какой подъезд, сестренка? – его голос был спокоен.
— Второй… Только я не сестренка!
Мы остановились.
— И не мартышка! – добавила я тихо.
Он усмехнулся и еще сильнее прищурился:
— Мартышка, мартышка!… И знаешь об этом!
Заваленные снегом кусты под окнами дома. Он смотрит на них.
— Митя!
Быстрый взгляд на меня и снова — в сторону…
— Я – уже большая девочка!
Смущенная улыбка:
— Я это заметил.
Вот и все! Пальцы не слушаются. Проклятая дверца машины никак не хочет открываться! Ах, да: я дергаю не за ту ручку: из-за слез ничего не вижу перед собой. Прикосновение его руки, помогающей мне справиться с дверью… Только бы он не увидел, что я плачу! Надо поблагодарить и попрощаться! Не могу: сел голос. Десять шагов до подъезда… Этот чертов код на двери…
— Катя!
Я замерла. Его шаги за спиной, руки на моих плечах, требовательно разворачивающие меня. Мне страшно раскрыть глаза: не хочу увидеть на его лице улыбку старшего брата. С ужасом чувствую, как по моим щекам текут слезы.
— Катя! – звучит, как выдох.
Я поднимаю мокрые ресницы и вижу над собою Митины взволнованные глаза. Наше общее детство снова смотрит из них на меня. И вдруг происходит чудо: все эти разбросанные по квартире игрушки, ролики и велосипеды, бумажные самолетики из его конспектов, похищенный дневник, разбитые локти и коленки, тумаки и затрещины, жалобы и нагоняи, обидные прозвища и насмешки – все это, разделявшее нас так долго, вдруг исчезло. Наше общее детство, стоявшее между мной и Митей, уже не заслоняет меня – оно стоит у меня за спиной молчаливой и преданной свитой.
Девушка с распущенными волосами испуганно вскочила с тахты. Догадавшись в чем дело, она направляется к окну и отдергивает занавеску, за которой прячутся две маленькие «мартышки». С улыбкой она извлекает меня из угла, и, полуживую от волнения, подводит к Мите.

14-15 января 2004 г.